Виновен.

Ты идёшь по пеплу, который когда-то был чьими-то домами, чьими-то жизнями, чьей-то любовью, и сжимаешь в кармане письмо. Письмо от мёртвой женщины. Ты перечитывал его тысячу раз — въедливые строчки, что выжжены теперь не только на бумаге, но где-то глубже, там, куда ты сам себе запрещаешь заглядывать. «Я жду тебя в нашем особенном месте». Она ждёт. Три года как мертва — и ждёт. Ты носишь это письмо как пропуск. Как индульгенцию. Как доказательство самому себе: я здесь не просто так, я здесь ради любви, я хороший, я верный, я пришёл за ней. Но Сайлент Хилл не читает писем. Он читает тебя. Он видит, как ты вздрагиваешь, когда очередная тварь выползает из стены, и знает: ты вздрагиваешь не от страха. Ты вздрагиваешь от узнавания. Потому что в этих дергающихся, неестественных движениях, в этой плоти, что живёт отдельно от костей, в этом хрипе, что рвётся из гниющих глоток — ты узнаёшь себя. Свои руки. Свои глаза. Свою правду, которую ты так старательно замотал в бинты отрицания. Медсёстры в больнице. Ты видишь их — длинные, безликие, с иглами вместо пальцев. Они двигаются так, будто не знают, зачем существуют. Ты убиваешь их. Снова и снова. Методично. Ожесточённо. И не понимаешь, что это те самые руки, которыми ты душил подушку, пока Мэри не перестала дышать. Их лица скрыты. Потому что ты не хочешь видеть главного: у них могли бы быть её глаза. А потом ты встретишь её. Ту, что назовётся Марией. Она будет улыбаться ярче, смеяться громче, носить платье короче. Она будет флиртовать с тобой так, как Мэри уже не могла — больная, уставшая, раздавленная болезнью, что пожирала её заживо. Мария будет живой. Слишком живой. И ты пойдёшь за ней. Конечно, пойдёшь. Потому что она — это твоё «а что, если бы». Твой шанс переиграть реальность, где ты не выдержал, сорвался, надавил сильнее, чем нужно. Ты будешь защищать её. Прикрывать от монстров. Искать для неё путь. И в какой-то момент, в тёмном переулке, когда её рука коснётся твоей, ты почувствуешь то, что так долго хоронил под грудой раскаяния — облегчение. Потому что она не Мэри. Потому что с ней не надо помнить. Потому что она позволяет тебе быть другим. Но город не даст забыть. Он приведёт тебя к Пирамидоголовому. Снова. И снова. К этому палачу в ржавом шлеме, что тащит за собой огромный нож, оставляя в земле борозды, похожие на могилы. Ты будешь убегать от него, стрелять в него, бить его — и каждый раз он будет вставать. Потому что он — это ты. Твоя совесть, что не умеет умирать. Твой судья, твой прокурор, твой палач в одном лице. Он не носит лица, потому что ты сам отказался от своего. Иногда ты будешь видеть Мэри. В коридорах, за решётками, на больничных койках. Она будет звать тебя. Шептать. Плакать. Обвинять. А иногда — молчать, и это молчание будет хуже любых слов, потому что в нём ты слышишь только одно: «Почему?» Ты не ответишь. Ты не можешь. Ты будешь подниматься на лифтах, спускаться в подземелья, бродить по отелям, где когда-то танцевал с ней, и каждый раз, открывая очередную дверь, будешь надеяться, что за ней — выход. Что за ней — ответ. Что за ней — она, живая, простившая, ждущая в том самом особенном месте. Но за дверями только новые коридоры. Новые твари. Новые этажи твоего личного ада, который ты построил так тщательно, так старательно, так умело, что сам теперь не можешь найти выхода. И знаешь, что страшнее всего? Город не мучает тебя. Город исполняет твоё желание. Ты хотел забыть, что убил её? Ты хотел верить, что это болезнь? Что это судьба? Что это — не ты? Сайлент Хилл дал тебе забвение. Он облёк твою память в туман, в пепел, в бесконечные коридоры, по которым можно блуждать вечность, так и не встретив правды. Он дал тебе иллюзию поиска, иллюзию надежды, иллюзию любви — всё, что ты хотел. Всё, что заказал. Но правда всё равно дышит тебе в спину. Она ходит за тобой на нетнущихся ногах. Она жуёт чью-то плоть в тёмных углах. Она смотрит на тебя пустыми глазницами из каждой стены. Она ждёт, когда ты перестанешь врать сам себе. Ты дойдёшь до конца. Ты увидишь запись, на которой твои руки сжимают подушку. Ты услышишь свой голос: «Мэри, прости меня». Ты вспомнишь всё. Каждую секунду. Каждое движение. Каждый вздох, что оборвался под твоими пальцами. И тогда ты поймёшь, почему она всё ещё здесь. Потому что ты сам не даёшь ей уйти. Ты держишь её мёртвой хваткой в этом городе, в этой памяти, в этой бесконечной ночи, потому что если она уйдёт по-настоящему — тебе придётся остаться с собой. А с собой ты остаться не можешь. Ты заслужил этот город, Джеймс. Ты заслужил каждый крик, каждую тень, каждое падение. Но знаешь, что в этом городе нет? Мэри. Она умерла три года назад. Всё, что ты ищешь — это её призрак. Свой призрак. И когда ты это поймёшь — возможно, слишком поздно, возможно, ровно в срок — пепел перестанет падать. Туман рассеется. И ты увидишь дверь. Настоящую. Ведущую наружу. Но захочешь ли ты в неё войти?