Все, что мне нужно

Ему почему-то нравится имбирное печенье. Не те рождественские пряники, в которых имбирь теряется среди корицы, мускатного ореха и слишком старательной глазури, а песочное печенье с имбирем. Ему нравится, какой имбирь на вкус. Говорит, что вкус у имбиря “прикольный”. То, что он любит – далеко от рождественского пряника, и католики бы меня за это повесили. Но я все равно пеку. С наступлением холодов. Когда на улице пахнет зимой. Снега еще нет, но воздух уже морозный и сухой, особенно этот запах бьет в нос, когда с холода заходишь домой. И всё равно вырезаю печенье формочками — ёлки, человечки, варежки. Возможно, это привычка. Украшаю белой, зелёной и красной глазурью, хотя он никогда не просил. Ему просто нравится печенье. Оно появляется на столе, когда ему грустно и тревожно. Когда он сдает экзамен. Или когда говорит, что в воздухе снова пахнет зимой. В эти моменты кажется, что печенье нужно нам обоим. Вы могли подумать, что ему целиком и полностью нравится имбирь, по крайней мере, он находит его “прикольным”, но я вот, что расскажу: в конце ноября, мы прятались от наступающей зимы в ресторанчике, грелись японской едой, шептались о чем-то своем. – Хочешь попробовать? – я взяла креветку палочками и протянула ему. – Твой малатан такой красный, что мне остро смотреть на него, – он поморщился, поедая свою курочку. Я посмеялась. – Мне совсем не остро! – Значит, я задышу огнем! То было уютное место, стены его хранили наши ксенофобные высказывания шепотом, флирт, красные от мороза щеки и удовольствие от насыщенного бульона. Уходить не хотелось. Завершить обед решили чаем, я всегда беру облепиховый, а он был уверенно настроен на имбирный. Имбирь ведь “прикольный”. Он сделал первый глоток почти уверенно, будто хотел подтвердить себе, что имбирь действительно “прикольный”. Через секунду он замер. Просто держал чашку перед собой и смотрел куда-то в стол, как будто пытался понять, что с ним произошло. – Нормально? – спросила я. Он слегка кивнул. – Странный… чай, – выдохнул он. Голос у него был спокойный, но странно ровный, как у человека, который внезапно понял, что жизнь намного сложнее, чем казалась пять секунд назад. Он сделал ещё один глоток — осторожный, почти научный. – Он обжигает меня. – поставил чашку на стол так аккуратно, будто боялся, что она взорвётся. – Ты же любишь имбирь, – напомнила я. – Люблю, – сказал он и посмотрел в окно, где начинала темнеть поздняя осень. – Но, кажется, не настолько. Некоторое время мы молчали. Потом он снова взял чашку и так же тихо добавил: – Вкус всё равно прикольный. Просто… он сейчас меня убивает. Я кивнула. Имбирь иногда так делает. Особенно, когда зима уже на пороге. Мы пили облепиховый чай на двоих, делили одну гонконгскую вафлю с мороженым. Хотелось спать. Он сидел напротив, но как-то незаметно оказался ближе — локтем касался моего, я трогала его волосы. Я поймала себя на том, что смотрю, как у него подрагивают ресницы, когда он смеётся тихо, почти беззвучно, и что этот смех почему-то легче переношу, чем свой. Мы сидели там дольше, чем собирались. Иногда молчали, иногда переглядывались, и каждый раз, когда он чуть опускал голову, мне хотелось остаться в этом моменте ещё немного. Снаружи проходили люди, ноябрь темнел, ресторанчик держит наши голоса в тепле, как что-то хрупкое, нарочно уменьшая количество людей вокруг нас. Иногда достаточно было того, что он смотрел на меня и морщил нос от острого чая. Иногда — того, что я украдкой пододвигала к нему последнюю ложку мороженого, хотя сама хотела её не меньше. И всё это почему-то казалось важным. Таким важным, что я боялась шевелиться. Лишь бы суровый ветер предстоящей зимы не выл слишком сильно, и ничего из этого не унес с собой.