Проводник

Пыль в подвале библиотеки не была обычной. Она казалась тяжелой, пропитанной запахом гари и чем-то сладковатым — запахом разлагающегося города. Чонгук открыл глаза и тут же зажмурился от резкой боли в висках. Каждый вдох давался с трудом, будто легкие забились сухим мхом. — О, глядите-ка, экспонат ожил, — раздался холодный, скрипучий голос где-то справа. — А я уже присматривал, на какую полку его выставить. Раздел «Исчезающие виды», секция «Безнадежные». Чонгук с трудом повернул голову. Он лежал на стопке старых гимнастических матов. Над ним склонилась Мина, прикладывая к его лбу влажную тряпку. В углу, на пожелтевших томах Британской энциклопедии, сидел человек. Бледная кожа, глаза-щелочки и тонкие губы, искривленные в подобии усмешки. Это был Юнги. — Не слушай его, — мягко сказала Мина. — Пей. Она поднесла к его губам кружку. Вода отдавала ржавчиной, но для Чонгука это был нектар. Он сделал жадный глоток и тут же зашелся в кашле. — Осторожнее, — бросил Юнги, лениво вертя в пальцах складной нож. — Вода нынче дороже, чем твоя биография. Будешь разбрызгивать её по полу — выставим счет. Оплата натурой: почкой или левым глазом. Хотя, судя по твоему виду, твои органы сейчас стоят не больше, чем пожеванная жвачка. — Юнги, заткнись, — басом отозвался Пак, заходя из соседнего помещения с охапкой сухих веток. — Парень едва с того света вернулся. — Вот именно, Пак. Вернулся. А его там, небось, уже заждались, — Юнги встал и медленно подошел к Чонгуку. Его шаги были абсолютно бесшумными. — Скажи мне, «выживший», ты хоть понимаешь, сколько лишних калорий мы на тебя потратили, пока тащили сюда? Ты для нас сейчас — чистый убыток. Мертвый вес, который еще и дышит нашим кислородом. Чонгук попытался сглотнуть ком в горле. Его голос был похож на шелест сухой листвы: — Я... я не просил меня спасать. Юнги замер, и его брови иронично поползли вверх. — О! У него есть голос. И даже зачатки суицидальных наклонностей. Как мило. Слышишь, Мина? Он не просил. Можем вынести его обратно на стадион, пока лианы не потеряли к нему аппетит. Сэкономим на ужине. — Хватит, — отрезала Мина, проверяя пульс Чонгука. — Он истощен, у него ожоги второй степени и шок. — У него «синдром лишнего человека», — парировал Юнги, прислонившись к стеллажу с табличкой «Психология и самопомощь». — Посмотри на него. Руки — как макароны, взгляд — как у побитой собаки. Пак, ты притащил в дом домашнее животное, а нам нужен охотник. Если завтра на нас наткнутся мародеры, что он сделает? Забросает их своими слезами? Или процитирует что-нибудь из раздела классики? Чонгук почувствовал, как внутри него, под слоем боли и усталости, шевельнулось что-то острое. Злость. — Я могу идти, — он попытался опереться на локти, но руки предательски задрожали. Юнги издал короткий, лающий смешок. — Ты можешь только эффектно упасть в обморок. Слушай сюда, пацан. Здесь нет жалости. Мина верит в клятву Гиппократа, Пак верит в свои бицепсы, а я верю в математику. Один плюс три — это четыре рта. А еды у нас на троих, если не считать крыс. А крыс я тебе не отдам, они слишком интеллигентные собеседники по сравнению с тобой. Он наклонился к самому лицу Чонгука. Запах табака и старой кожи ударил парню в нос. — Даю тебе два дня. Если через сорок восемь часов ты не сможешь стоять на ногах и держать нож — я лично выпишу тебе путевку в один конец. Мы не благотворительный фонд «Помощь красивым мальчикам в конце света». Понял? Чонгук посмотрел в эти холодные, кошачьи глаза. В них не было ненависти — только сухой, выжженный прагматизм. — Понял, — выдохнул Чонгук. — Вот и отлично, — Юнги выпрямился и направился к выходу из комнаты. — Пак, дай ему немного бульона. Но только немного. Не хочу, чтобы его желудок решил, что наступило Рождество и устроил забастовку. Уже в дверях Юнги обернулся: — Кстати, Чонгук. С днем рождения. Твой подарок — еще один день жизни. Постарайся не просрать его так же эффектно, как ты просрал свой кроссовки. Когда шаги Юнги стихли, Пак подошел к Чонгуку и протянул ему миску с чем-то горячим. — Не бери в голову, малой. Он просто... он видит мир как шахматную доску. — Он прав, — Чонгук принял миску дрожащими руками. — Я действительно мертвый вес. Пока что. Мина посмотрела на дверь, куда ушел Юнги, а потом на парня. — Знаешь, почему он так злится? — тихо спросила она. — Потому что он увидел в тебе себя. Такого же напуганного и одного. Просто Юнги слишком гордый, чтобы признать, что ему не всё равно. Чонгук сделал первый глоток бульона. Горло обожгло, но это была приятная, живая боль. Он смотрел на корешки книг, окружавших его, и понимал: его история не закончилась на пепелище родительского дома. Она началась здесь, в этом пыльном склепе, под надзором человека, который обещал его бросить, но почему-то всё еще не сделал этого. Прошло два дня. Сорок восемь часов, которые Юнги отвел Чонгуку на «воскрешение», подходили к концу. Чонгук не просто встал — он заставил себя сделать сто кругов по тесному подвалу, стирая забинтованные ноги в кровь, лишь бы вернуть мышцам тонус. Он знал: Юнги не шутил. В этом мире балласт сбрасывают в пропасть без тени сомнения. На рассвете третьего дня Юнги пинком открыл дверь в его каморку. — Подъем, спящая красавица. Твой двухдневный отпуск в пятизвездочном отеле «Библиотечный прах» официально закончен. Пак и Мина ушли за водой, так что сегодня ты — моя тень. Если тень начнет ныть или спотыкаться, я её пристрелю, чтобы не путалась под ногами. Юнги бросил ему старую куртку, пахнущую нафталином, и самодельный нож, переделанный из кухонного тесака.  — Это твой лучший друг. Не потеряй его. Второго не будет — сталь сейчас растет на деревьях гораздо хуже, чем мутировавший вьюнок. Они вышли наружу. Чонгук впервые за долгое время увидел небо. Оно было странного, жемчужно-серого цвета, а солнце казалось лишь бледным пятном за плотной пеленой испарений. Но больше всего поражал Сеул. Громадные небоскребы района Каннам теперь напоминали скелеты гигантских животных, обросшие изумрудной плотью. Лианы толщиной с человеческое туловище обвивали бетон, дробя его, как скорлупу ореха. — Красиво, да? — Юнги остановился у края разбитой эстакады, сплевывая вниз. — Природа устроила генеральную уборку. Раньше здесь стояли в пробках люди, которые думали, что их годовой отчет — это самое важное во вселенной. Теперь их отчеты переваривают грибы, а сами они стали отличным перегноем. Иронично, не находишь? — Куда мы идем? — спросил Чонгук, стараясь не смотреть в бездну под ногами. — В аптечный склад в двух кварталах отсюда. Мине нужны антисептики. Это «зеленая зона», здесь относительно тихо, если не считать «лианников». — Кто это? Юнги остановился и посмотрел на Чонгука с выражением глубокого сожаления. — О боги, я взял с собой энциклопедию невежества. «Лианники» — это те, кто не успел убежать, когда флора начала сходить с ума. Споры прорастают внутри, нервная система заменяется корневой. Они не живые и не мертвые. Они просто... очень голодные садовые инструменты. Если увидишь что-то, что выглядит как человек, обросший мхом, — не пытайся с ним заговорить о погоде. Бей в основание черепа. Они пробирались через заросли. Юнги двигался с грацией хищника, обходя сухие ветки и подозрительные лужи с маслянистой пленкой. Чонгук старался ступать след в след. — Знаешь, в чем твоя проблема, пацан? — вдруг спросил Юнги, не оборачиваясь. — Ты слишком много шумишь. Ты дышишь так, будто пытаешься всосать весь оставшийся в Сеуле кислород. Убавь громкость. Мир слушает нас. И поверь, у него очень плохие намерения. Внезапно Юнги замер и прижал палец к губам. Из-за угла разрушенного здания послышался странный звук: влажное шуршание и тяжелое, хлюпающее дыхание. Юнги плавно достал винтовку, но стрелять не спешил. Он кивнул Чонгуку на пожарную лестницу: — Твой выход, герой. Лезь наверх и посмотри, сколько их. Если их больше двух — мы уходим. Если один — это твой первый урок биологии. Чонгук почувствовал, как сердце ушло в пятки. Руки мгновенно стали влажными. — Я... я не уверен, что смогу. Юнги обернулся. В его взгляде вспыхнула та самая сатирическая искра, которая жалила больнее ножа. — О, прости. Я забыл, что тебе нужно официальное приглашение от мэра города. Послушай меня внимательно, Чонгук. Там, за углом, — либо твой страх, либо твой обед. Если ты не поднимешься по этой лестнице, я просто уйду и оставлю тебя здесь. Можешь попробовать подружиться с тем, что там шуршит. Говорят, «лианники» — отличные слушатели, они никогда не перебивают, пока не начнут тебя жевать. Чонгук сглотнул, стиснул зубы и начал карабкаться по ржавому металлу. На крыше пристройки он затаил дыхание. Внизу, среди обломков витрин, стояло существо. Когда-то это была женщина в деловом костюме, но теперь из её глазниц росли тонкие зеленые побеги, а вместо волос была копна жесткого папоротника. Она медленно переставляла ноги, оставляя за собой след из липкой слизи. Она была одна. Чонгук спустился вниз, его трясло. — Там... там одна женщина. Точнее, то, что от неё осталось. Юнги кивнул, его лицо стало непроницаемым. Он убрал винтовку за спину и вытащил нож. — Твой шанс перестать быть «мертвым весом», Чонгук. Иди и закончи её страдания. Считай это актом милосердия. Или просто представь, что это твой страх, у которого выросли листья. — Юнги-хён, я не могу убить человека... — Это не человек! — Юнги резко схватил его за ворот куртки и притянул к себе. Его голос стал тихим и ядовитым. — Это сорняк. Большой, опасный сорняк. Если ты его не вырвешь, он задушит тебя. Выбирай: либо ты сегодня становишься мужчиной, либо остаешься тем ребенком, который ждет маму в пустой квартире. Но спойлер: мама не придет. Чонгук посмотрел в холодные глаза Юнги и увидел в них отражение собственной слабости. Это было невыносимо. Он выхватил свой тесак. — Хороший мальчик, — прошептал Юнги, отпуская его. — Только не забудь закрыть рот, а то споры полетят. Будет обидно, если из тебя вырастет фикус. Я не люблю поливать цветы. Чонгук сделал шаг из-за угла. Запах ударил в нос мгновенно: смесь гниющих овощей и застоявшейся крови. Существо, которое Юнги назвал «лианником», замерло. Его «голова» дернулась, и папоротник вместо волос зашелестел. У него не было глаз в привычном понимании, но оно чувствовало тепло. — Давай же, — донесся сзади ленивый шепот Юнги. — Оно не собирается ждать, пока ты вспомнишь правила этикета. Лианник внезапно издал хриплый, влажный звук, и из его рукавов вытянулись тонкие, как проволока, корни. Существо рванулось вперед с неожиданной скоростью. Чонгук вскрикнул, отпрянув назад, и едва не запутался в собственных ногах.  — О боги, — вздохнул Юнги, прислонившись к стене. — Твоя тактика «испуганного тушканчика» просто гениальна. Продолжай в том же духе, и оно умрет от смеха. Злость — горячая, обжигающая — вспыхнула в груди Чонгука. Он перехватил тесак обеими руками. Когда существо прыгнуло, Чонгук не отступил. Он упал на одно колено, пропуская лианника над собой, и с силой рубанул по тому месту, где у человека должны быть сухожилия. Тесак вошел в плоть, которая по консистенции напоминала сырое дерево. Из раны брызнула густая зеленая субстанция. Существо рухнуло, извиваясь и пытаясь ухватиться корнями за асфальт. Чонгук, тяжело дыша, вскочил на ноги. Лианник разворачивался, его рот-воронка раскрылся, обнажая ряды острых игл. Парень закричал — не от страха, а от ярости — и обрушил удар сверху вниз, прямо в основание «черепа», как и советовал Юнги. Раздался хруст ломающихся веток. Существо обмякло, превратившись в бесформенную кучу мха и тряпок. Чонгук стоял над ним, его лицо и куртка были забрызганы зеленой слизью. Его трясло так сильно, что нож едва не выпал из рук. Юнги медленно подошел, засунув руки в карманы. Он наклонился над тушей, потыкал её носком ботинка и посмотрел на Чонгука. — Ну что ж, — протянул он, выуживая из кармана обрывок старой газеты. — Поздравляю. Ты официально эволюционировал из «потенциального завтрака» в «слегка полезный инструмент». Хотя эстетика твоего боя... скажем так, если бы это было фигурное катание, ты бы получил ноль за технику и десять за вопли. Чонгук вытер лицо рукавом, размазывая зелень по щеке. — Я убил его... — прошептал он. — Ты прополол грядку, — поправил Юнги, вытирая лезвие тесака Чонгука той самой газетой. — Не льсти себе, это не был эпический поединок. Ты просто избавил город от одного очень агрессивного фикуса. И не смей облизывать эти брызги на лице, если не хочешь, чтобы у тебя в желудке завтра зацвела петуния.  Юнги вернул ему нож, рукояткой вперед. — Вложи в ножны. И идем. Мы здесь наследили, а на запах сока могут прийти те, кто покрупнее этого гербария. — Куда теперь? — Чонгук старался, чтобы его голос не дрожал. — Туда, где смерть пахнет спиртом и таблетками, — Юнги указал на серое здание с разбитой вывеской «Medical Center». — В аптечный склад. И постарайся больше не орать так громко. В этом городе тишина — единственный способ дожить до ужина. Если, конечно, ты не планируешь собрать вокруг нас целый хор этих овощей и устроить сольный концерт. Они двинулись дальше по заросшей эстакаде. Юнги шел впереди, то и дело бросая едкие замечания о походке Чонгука, но парень заметил одну деталь: Юнги больше не держал винтовку наготове. Он просто шел, иногда поглядывая на Чонгука через плечо. Это не было доверием — до него было еще далеко — но это было признание. Мертвый вес начал обретать форму. — Хён, — позвал Чонгук. — О нет, оно заговорило, — Юнги закатил глаза. — Только не говори мне, что хочешь обсудить свои чувства. Если хочешь поплакаться, у нас в подвале есть раздел «Драма», можешь забиться в угол и порыдать на томик Шекспира. — Нет, — Чонгук едва заметно улыбнулся. — Я просто хотел спросить... почему ты сам его не пристрелил? Юнги остановился у входа в склад и обернулся. Его лицо на секунду стало серьезным, а в глазах мелькнуло что-то, кроме сарказма. — Патроны стоят дорого, Чонгук. А твоя ярость — бесплатная. В этом мире нужно использовать то, что не требует перезарядки.  Он подмигнул парню — это было так неожиданно, что Чонгук замер — и тут же пнул тяжелую железную дверь склада. — Добро пожаловать в рай для ипохондриков. Держи нож наготове, пацан. Здесь могут быть «сорняки» покрупнее. Внутри медицинского центра царила мертвая тишина, которую нарушал лишь тихий шелест — это корни плюща медленно вгрызались в гипсокартонные стены. Воздух здесь был спертым, пахнущим йодом, хлоркой и пылью. — Гляди под ноги, — прошептал Юнги, перешагивая через опрокинутую каталку, на которой все еще лежали чьи-то истлевшие останки. — Если наступишь на разбитую ампулу, мы узнаем об этом по твоему визгу, а местная экосистема — по вибрации твоих испуганных поджилок. Они пробрались вглубь коридора к отделению интенсивной терапии. Юнги двигался уверенно, будто у него в голове была карта всех аптек города. — Так, слушай сюда, энциклопедия юного натуралиста, — Юнги остановился перед тяжелой металлической дверью с надписью «Склад». — Нам нужны антисептики, бинты, морфий (если повезет) и любые антибиотики широкого спектра. Если увидишь витаминки — засунь их себе в... рюкзак, но не смей тратить на них время, пока не соберем основу. Мы здесь не для того, чтобы улучшать твой цвет лица. Юнги ловко вскрыл замок отмычкой, которую всегда носил в рукаве. Дверь со скрипом поддалась. Внутри, в полумраке, ровными рядами стояли стеллажи. — Ого, — выдохнул Чонгук, разглядывая сокровища. — Здесь столько всего... — Ага, шведский стол для тех, кто не хочет сдохнуть от гангрены, — Юнги уже начал сбрасывать коробки в сумку. — Давай, шевелись. И не хватай всё подряд. Читай этикетки. Если принесешь мне слабительное вместо обезболивающего, я заставлю тебя его выпить прямо перед вылазкой в Сектор Ноль. Это будет... фееричное приключение. Чонгук лихорадочно наполнял свой рюкзак, когда вдруг услышал тихий звук из дальнего угла склада. Это не было шуршанием растений. Это был всхлип. Человеческий. Чонгук замер, его рука застыла над пачкой марли. — Хён... там кто-то есть. Юнги мгновенно преобразился. Весь его расслабленный сарказм испарился, уступив место холодной расчетливости. Он плавно выхватил пистолет с самодельным глушителем и жестом приказал Чонгуку уйти за стеллаж. — Выходи, — голос Юнги был похож на хруст льда. — Если ты «лианник» — я выстрелю. Если ты человек — я выстрелю, если мне не понравится твоя рожа. У тебя три секунды, чтобы доказать, что ты не заслуживаешь пули. Из-за горы пустых коробок медленно поднялась фигура. Это был мужчина, одетый в лохмотья, которые когда-то были формой охранника. Его лицо было бледным, а одна рука была прижата к боку — сквозь пальцы сочилась темная кровь. — Пожалуйста... — прохрипел он. — Я просто... я искал лекарства для дочери. Юнги не опустил оружие. Он прищурился, сканируя незнакомца. — Для дочери? Как трогательно. Прямо сцена из дорамы, которую крутили до того, как мир превратился в компостную яму. Покажи руку. Мужчина медленно отвел ладонь. На боку зияла рваная рана, но края её были подозрительно ровными и черными. — Его укусили, — прошептал Чонгук, выглядывая из-за плеча Юнги. — Браво, доктор Ватсон, — процедил Юнги, не сводя глаз с раненого. — Только не укусили. Это споровый ожог. Через пару часов он начнет пускать корни прямо из печени. Друг, твоя «дочь», скорее всего, уже либо перегной, либо ждет тебя, чтобы закусить твоими теплыми внутренностями. — Нет! Она ждет в подвале дома... — мужчина сделал шаг вперед. — Стой на месте! — рявкнул Юнги. — Еще шаг, и я избавлю тебя от мучительного превращения в кактус.  Чонгук посмотрел на мужчину. В его глазах была такая безнадежность, что сердце парня сжалось. — Хён, у нас же есть ампулы... те, которые Мина давала. Может, они замедлят... Юнги обернулся к Чонгуку, и в его взгляде была смесь ярости и горькой насмешки. — О, святой Чонгук, покровитель безнадежных сорняков! Ты хочешь дать ему единственный, никчемный шанс на спасение? Человеку, который уже мертв, просто он еще об этом не догадался? Ты понимаешь, что если мы потратим это на него, а завтра Пак или Мина порежутся о ржавый гвоздь — нам конец? Юнги снова перевел взгляд на охранника. — Послушай меня, «отец года». У тебя есть два варианта. Первый: ты отдаешь нам всё, что успел собрать, и я пускаю тебе пулю в лоб — быстро, чисто, без корней в мозгах. Второй: ты остаешься здесь и медленно превращаешься в часть интерьера этого чудного заведения. Мужчина задрожал, по его щекам потекли слезы. — Вы... вы монстры. — Нет, — Юнги криво усмехнулся. — Мы — реалисты. Монстры сейчас доедают остатки цивилизации в центре города, а мы просто пытаемся не стать их десертом. Чонгук, забери у него сумку. Чонгук медлил. Он смотрел на мужчину и видел в нем того себя, которого Юнги нашел на стадионе. — Я не могу... — Тогда я сделаю это сам, а ты будешь стоять и смотреть, как выглядит «милосердие» в новом мире, — Юнги сделал шаг вперед, но вдруг мужчина резко выхватил из-за пояса самодельный заточенный штырь и с безумным криком бросился на них. Юнги даже не вздрогнул. Раздался глухой хлопок. Пуля попала мужчине точно в центр лба. Он рухнул, как мешок с песком, прямо к ногам Чонгука. Тишина снова воцарилась в комнате. Юнги спокойно убрал пистолет и подобрал сумку убитого. — Видишь? — он посмотрел на побледневшего Чонгука. — Он не хотел лекарств. Он хотел, чтобы кто-то закончил его кошмар. Просто у него не хватило яиц попросить об этом вежливо.  Юнги перекинул сумку через плечо и направился к выходу. — Идем. Запах свежей крови в этом месте — это как колокол на обед для всей округи. И не делай такое лицо, Чонгук. Тебе не идет роль скорбящей вдовы. Ты только что сэкономил нам кучу времени и, возможно, одну жизнь. Чью-то из наших. Чонгук в последний раз посмотрел на тело мужчины. Злость на Юнги боролась внутри него с осознанием страшной правды: хён был прав. В этом мире выживают не добрые, а быстрые. — Эй, мертвый вес! — крикнул Юнги уже из коридора. — Если ты решил там остаться и прорасти рядом с ним — скажи сразу, я хоть рюкзак твой заберу, жалко бросать хорошие антибиотики. Чонгук стиснул зубы, подхватил свои вещи и побежал догонять Юнги. Путь назад был тяжелее. Рюкзаки, набитые медикаментами, оттягивали плечи, а солнце, скрытое за пеленой смога и спор, начало клониться к закату, окрашивая руины Сеула в болезненный багровый цвет.  Они шли по узкому карнизу эстакады. Внизу, в каньонах бывших улиц, колыхалось море зелени, из которого доносились леденящие душу звуки: скрежет металла и далекие крики тех, кому не повезло найти убежище. Чонгук шел след в след за Юнги, стараясь не смотреть вниз. В голове всё еще стоял образ того охранника и сухой щелчок выстрела. — Хён, — не выдержал Чонгук, когда они остановились на передышку в тени полуразрушенного рекламного щита с выцветшим лицом айдола. — Можно вопрос? — Если это вопрос о смысле жизни или о том, почему небо стало цвета плесени, то избавь меня, — Юнги прислонился к арматуре, не выпуская винтовку из рук. — Мой лимит философских бесед на сегодня исчерпан тем парнем в подвале. — Нет, я про другое. Прошло всего чуть больше недели с тех пор, как всё рухнуло. «Зелёный разлом» случился в прошлый четверг. Откуда ты всё это знаешь? — Чонгук обвел рукой заросшие небоскребы. — Как ты научился так стрелять? И эти замки... Ты открыл ту дверь за десять секунд. Обычные люди или офисные работники так не умеют. Юнги медленно повернул голову. На его бледном лице промелькнула тень усмешки — горькой и острой, как бритва. — О, ты думал, я до этого работал бариста и рисовал сердечки на латте? — Юнги вытащил из кармана мятую пачку сигарет, нашел одну целую и, не зажигая, сунул в зубы. — Видишь ли, Чонгук, для таких, как ты, мир закончился неделю назад. А для меня он всегда был таким. Просто раньше мутанты носили дорогие костюмы и улыбались, а не прорастали лианами. Он щелкнул затвором винтовки, проверяя механизм. — Замки? Когда растешь в районе, где у домов нет дверей, а есть только дыры в заборе, быстро учишься заходить туда, куда тебя не приглашали. Это называется «социальная адаптация». А стрельба... — Юнги прищурился, глядя на далекую стаю птиц-мутантов. — Скажем так, я не очень любил людей еще до того, как они начали превращаться в салат. Практика делает мастера. Если хочешь, чтобы тебя не съели в подворотне Тэгу, ты либо бегаешь быстро, либо стреляешь метко. Я никогда не любил бегать — слишком много потеешь. — Но ты так спокоен... — тихо сказал Чонгук. — Ты убил того человека и даже не моргнул. — Я моргнул, просто ты был слишком занят тем, что пускал сопли, — Юнги выплюнул сигарету. — Послушай, пацан. Неделя — это достаточно времени, чтобы понять одну простую вещь: старые правила сгорели вместе с интернетом. Твой гуманизм сейчас — это просто тяжелый камень на шее. Я не «научился» этому за неделю. Я просто перестал притворяться вежливым гражданином. Этот мир наконец-то стал соответствовать моему внутреннему состоянию. Мрачно, грязно и полно тварей. Он оттолкнулся от стены и кивнул в сторону их убежища. — Идем. Ты задаешь слишком много вопросов для «мертвого веса». Твоя задача сейчас — не разгадывать мою биографию, а донести эти бинты до Мины. Если ты споткнешься и разобьешь ампулы со спиртом, я использую твои штаны, чтобы отфильтровать воду из ближайшей лужи. Поверь, тебе это не понравится. Чонгук промолчал, но в его взгляде появилось нечто новое. Он понял, что Юнги — это не просто циничный выживший. Это человек, который был готов к апокалипсису всю свою жизнь, потому что его личный апокалипсис случился гораздо раньше. Они пересекли остатки моста в сумерках. Юнги шел впереди — маленькая, худая фигура на фоне руин гигантского города, — и Чонгук впервые подумал, что если кто и сможет научить его дышать в этом новом, ядовитом мире, то только этот человек, у которого вместо сердца, казалось, был кусок холодного кремня. — Эй, Чонгук, — внезапно позвал Юнги, не оборачиваясь. — Да, хён? — Если когда-нибудь решишь написать мемуары о моей героической персоне... выбери бумагу помягче. В будущем она будет цениться выше, чем твои литературные таланты. Мы её выгодно обменяем на консервы. Чонгук невольно прыснул. Это была первая шутка Юнги, которая не вызвала у него желания сжаться в комок.  — Постараюсь, хён. — «Постараюсь» он... Иди уже, пока я не передумал и не оставил тебя здесь охранять этот рекламный щит. Из тебя получится отличная декорация — такая же неподвижная и бесполезная. Тяжелая дубовая дверь библиотеки захлопнулась, отсекая звуки умирающего города. Внутри пахло старой бумагой, сухими травами Мины и едва уловимым дымом от самодельной печки. Здесь, среди бесконечных стеллажей, мир казался почти нормальным — если не смотреть в окна, заколоченные досками. — Вернулись! — Пак, разминая широкие плечи, вышел навстречу, его лицо озарилось широкой улыбкой. — Я уже думал идти вас искать, Юнги-я, ты задержался на сорок минут. — Этот «мертвый вес» слишком долго любовался местной флорой, — буркнул Юнги, сбрасывая сумку на стол. — Мина, принимай товар. Там антибиотики, бинты и... кое-что покрепче. Мина подбежала к столу, её глаза лихорадочно заблестели, когда она начала перебирать коробочки. — Боже, Юнги, Чонгук... вы даже не представляете, что это значит. Мы сможем обработать рану Пака нормально. Чонгук, ты как? Живой? Пак обхватил Чонгука за плечи, чуть не сбив того с ног. — Ну, рассказывай, малый! Как оно там? Видел «зелень»? Юнги тебя небось в самое пекло засунул? Они уселись вокруг небольшого костра, разведенного в старом металлическом баке. Чонгук чувствовал, как тепло проникает под куртку, разгоняя ледяную дрожь. Он начал рассказывать. Его голос поначалу дрожал, но постепенно он увлекся. Он описывал Сеул, ставший похожим на джунгли, эстакады, висящие над пропастью, и того самого лианника. — ...и тут он прыгает! — Чонгук активно жестикулировал, его глаза горели. — Я даже подумать не успел, просто вспомнил, что хён говорил про основание черепа. Рубанул так, что щепки полетели! Зеленая жижа везде, запах — как будто сто лет в подвале гнили овощи.  Пак хохотал, хлопая себя по коленям: — Красава! Юнги, ты слышишь? Ты воспитываешь монстра! Мина слушала с мягкой улыбкой, обрабатывая какую-то склянку спиртом. Чонгук продолжал рассказ, красочно описывая архитектуру руин и то, как они ловко пробрались на склад. Но когда он дошел до момента встречи с ранеными мужчиной, его голос на секунду запнулся. Он мельком глянул на Юнги. Тот сидел в тени, у самого края света от костра, и сосредоточенно чистил свою винтовку. Его лицо было непроницаемым матовым камнем. — А на складе... — Чонгук сглотнул. — Там было пусто. Ну, в смысле, никого живого. Только мы и лекарства. Юнги-хён вскрыл дверь быстрее, чем я успел моргнуть. Мы просто всё собрали и ушли, пока споры не поднялись. Юнги даже не поднял взгляда, но уголок его губ едва заметно дернулся. Чонгук сам не знал, почему промолчал. Возможно, он не хотел разрушать ту хрупкую иллюзию «героического приключения», которую так жадно слушали Пак и Мина. В этом мире правда часто была слишком грязной, чтобы делить её с близкими за ужином. Позже, когда Пак и Мина устроились на своих матах и библиотека погрузилась в сонное сопение, Чонгук подошел к Юнги. Тот сидел на подоконнике, глядя в щель между досками на серую луну. — Хён, — тихо позвал Чонгук. — Чего тебе, сказочник? — не оборачиваясь, отозвался Юнги. — Решил дополнить историю главой о том, как ты героически не обделался при виде первой же крысы? Чонгук проигнорировал колкость. — Я хотел спросить... Там, в подвале, в мой первый день... Ты сказал: «С днем рождения». Откуда ты узнал? Мы ведь даже не были знакомы. Юнги наконец повернулся. В тусклом свете его глаза казались абсолютно черными. Он издал короткий, сухой смешок — почти хмыканье. — Ты серьезно думаешь, что я пущу в наше убежище незнакомое тело, не проверив, нет ли у него за пазухой гранаты или заначки с едой? — Юнги откинулся назад, прислонившись затылком к холодному стеклу. — Пока ты валялся в отключке и пускал пузыри, я перерыл твои карманы. Нашел твою ID-карту. Чон Чонгук, дата рождения... бла-бла-бла. Ну и рожа у тебя на фото, кстати. Как будто тебя заставили лимон съесть перед тем, как вылетела птичка. Чонгук замер. Он ожидал чего угодно — интуиции, случайности, но только не этого будничного мародерства. — Так ты просто рылся в моих вещах? — Чонгук не знал, обижаться ему или смеяться. — А ты на что надеялся? — Юнги снова отвернулся к окну. — Что я экстрасенс? Или что твоя мама мне позвонила и попросила поздравить сыночка? Спи уже, именинник. Завтра будем учиться чистить оружие. И если ты потеряешь хоть один винтик, я заставлю тебя искать его в том самом «гербарии», который ты так красочно описывал Паку. Чонгук улыбнулся, устраиваясь на своем мате. Он закрыл глаза, и впервые за долгое время мрак этого нового мира не казался таким уж беспросветным.  — Спасибо, хён, — прошептал он в темноту. — Заткнись и спи, — донеслось из угла. Но в этом «заткнись» Чонгук услышал что-то, что было гораздо ценнее любых поздравлений.