Зеркальное отражение

В последний раз он видел Джокера больше года назад. Тот хохотал, прикрывая рот рукой. Проливной дождь смывал грим, и он стекал серыми мутными ручейками на фиолетовый костюм в тонкую полоску. Тощий, сгорбленный, мокрый насквозь, он подрагивал, то ли от холода, то ли от сотрясающего его смеха, то ли от перевозбуждения. Волосы потемнели от воды и прилипли ко лбу, глаза были прикрыты, и на длинных ресницах дрожали то ли слёзы, то ли капли дождя. Бэтмен должен был его ненавидеть: за Барбару, за Гордона, за всех остальных. Ему должно было хотеться придушить его, или хотя бы ударить ещё раз или два, толкнуть на землю, пнуть, разбить ему лицо, вдавить в грязь и давить, пока он не захлебнётся. Но он смотрел на него и видел больного человека, которому не оказали помощь. Он чувствовал себя виноватым, что не был там, в тот момент, когда что бы то ни было подтолкнуло Джокера к хаосу и злу. Если бы он мог оказаться там раньше, встретить его до этого, он смог бы остановить это, так же, как теперь останавливал его самого. Он мог быть слишком молод тогда, но это было слабым утешением и ещё более слабым оправданием. В важные моменты он всегда оказывался маленьким и слабым. И всё же, если бы он, теперешний, оказался там, он бы остановил это и спас его. Он и сейчас предлагал спасение, но Джокер отказался, и круг насилия, порождающего насилие, так и не получилось разорвать. — Ты выключишь фонарик, — давясь от смеха, закончил Джокер. Он бы не выключил. Но в Джокере он не был так уверен. В этом и была вся соль шутки, так ведь? В обоюдном недоверии. Он выдохнул. Барбара была жива, Гордон – жив, он поймал Джокера, на сегодня всё закончилось. Почти хорошо, лучше, чем могло бы. Он уже слышал сирены полицейских машин, и на него накатила тяжёлая смесь облегчения и усталости. Завтра будет новый день и новый план Джокера, они снова будут драться, Джокер снова будет делать вид, что хочет застрелить его из бутафорского пистолета, а он снова поколотит больного человека и отправит в психушку, в которой, сколько бы Уэйн ни вливал денег, ему станет только хуже. А послезавтра тот снова сбежит, и всё повторится. Бэтмен почувствовал, как изнутри поднимается смех, то ли от облегчения, что сегодняшний день закончился, то ли от ужаса перед тем, что будет дальше, и засмеялся, не в силах его сдержать. Он смеялся, сжимая плечо Джокера, пока у него не потекли из глаз слёзы и не заболел живот, и не заметил, что Джокер затих и только внимательно смотрел на него.

***

Джокер действительно сбежал из Аркхема через три месяца, как только его вылечили от пневмонии. Или, скорее, как только она прошла сама: судя по медицинским записям, которые удалось достать Бэтмену, никакого особенного лечения ему там не оказывали. Ещё три месяца он патрулировал город с особенным рвением, пытаясь найти хоть какие-то зацепки: допрашивал бывших подельников Джокера, наблюдал за преступными синдикатами, с которыми тот сотрудничал раньше, отслеживал поставки оружия, и особенно наркотиков и химикатов. Ещё через три месяца он начал думать, что Джокера больше нет. Может, его пырнули ножом в переулке за наглость или эксцентричность, в Готэме такое происходило сплошь и рядом. Может, кто-то из бывших «коллег» о нём позаботился, кто-то из влиятельных, кто не стал бы трепаться об убийстве, даже об убийстве Джокера. Но иногда он ловил себя на мысли, которую сразу же пытался прогнать, что Джокер просто лежит где-то в безымянной могиле на кладбище Готэма, куда хоронили неопознанных и никому не нужных. Что он сбежал из Аркхема, не до конца оправившись после пневмонии, слабый, дезориентированный от транквилизаторов и нейролептиков, которыми его там пичкали, и замёрз где-то в подворотне. И он уже никогда не сможет ему помочь, как не смог помочь многим другим. Ещё через полгода он почти был в этом уверен.

***

Джейн лениво обвела взглядом зал. Она ещё ничего не успела сделать, а некоторые уже протягивали ей чаевые. Она явно была любимицей публики. На ней не было накладной груди, и фигура, обтянутая чёрным платьем-футболкой в пайетках, выглядела почти мальчишеской. Платье заканчивалось неприлично высоко, открывая длинные стройные ноги в полупрозрачных чёрных колготках со стрелками. Из-за высокого каблука мышцы ног были напряжены, и казалось, что Джейн в любой момент сорвётся с места и прыгнет в зал, как хищная кошка. Лицо, напротив, выглядело женственно. Она не пыталась создавать гиперболизированный образ, макияж был простым: помада, чёрные стрелки, немного сияющих теней. Её губы несколько раз дрогнули, как будто она пыталась сдержать нервный тик, и аккуратный красный рот растянулся в улыбке. Рука в массивных кольцах и браслетах нервно прошлась по волосам и слегка растрепала челку на коротком светлом парике со стрижкой под маллет. Слегка покачивая бёдрами, Джейн сделала несколько шагов к залу, и её походка, уверенная и опасная, заставила что-то внутри Брюса тревожно сжаться. Тело напряглось само собой, как будто в ожидании нападения. Она подошла к краю сцены и начала собирать чаевые. Скай тоже протянула десятку. Когда Джейн потянулась к ней жилистой бледной рукой с чёрными ногтями, Брюс непроизвольно дёрнулся, и это движение привлекло её внимание. Её взгляд метнулся в его сторону, внимательный и цепкий. Графичные брови приподнялись, затем нахмурились, рот сжался, и она, не отрывая взгляда, отступила к микрофону. Музыканты заиграли мелодию, но Джейн молчала, продолжая разглядывать Брюса, покусывая и облизывая губы. Жест, в котором не было ничего сексуального, скорее тревожное, почти навязчивое движение, уже где-то им виденное. Её рот снова нервно дёрнулся, а затем расплылся в улыбке. Она обернулась к группе, музыка оборвалась, она сказала им что-то коротко, и заиграла другая мелодия, более медленная и тягучая. Некоторые артисты не пели вживую, но Джейн пела сама. Её голос оказался глубоким, немного ленивым, ниже, чем он ожидал, с лёгкой хрипотцой. Она обхватила микрофон ладонями, прикрыла глаза, но продолжала следить за Брюсом из-под ресниц, и из-за этого у него возникло ощущение, что она поёт лично ему. Первые слова утонули в басах и растеклись по залу, поглощённые криками зрителей. Её голос подрагивал, как будто она сдерживалась, чтобы не сорваться. Их столик был так близко к сцене, что Брюс мог детально разглядеть её лицо. Он смотрел на её ресницы и видел на них капли дождя. На губы – дергающийся красный рот, рассеченный шрамом. Мокрый фиолетовый костюм в тонкую полоску. Сгорбленную фигуру под дождём, рвано вскидывающую руки к нему. Он заставил себя вслушаться в слова песни, пытаясь уловить скрытый смысл, и одновременно убеждал себя, что, что бы он ни услышал, это его домыслы, что он просто видит то, что хочет увидеть. Lotta years went by with my hands tied up in your ropes Forever and ever, no more See my lips on her mouth, everybody's talkin' now, baby Ooh, you know it's true That I was born to run, I don't belong to anyone, oh-no I don't need to be loved by you Брюс резко встал, и стул с грохотом отъехал назад, привлекая к нему внимание. Он коротко извинился перед Скай и быстрым шагом направился к уборным. В туалете было пусто. Он наклонился над раковиной, умыл лицо холодной водой и поднял взгляд на своё отражение. Он мог бы сейчас поехать в поместье, переодеться в костюм и вернуться сюда. Это заняло бы около часа, может, чуть больше. Возможно, Бэтмен ещё успел бы застать Джейн здесь. Он всё ещё не был уверен. Но Бэтмен мог бы это проверить, допросить или проследить за ней и узнать, где она живёт. Но если он прав и Джейн его узнала, появление Бэтмена выглядело бы подозрительно. Нужно было больше данных, больше информации. Когда Брюс выходил из туалета, он едва не столкнулся с Джейн. Она прошла через боковую дверь, не обратив на него внимания. Он выскользнул следом и остановился в тени, оставаясь незамеченным. Джейн стояла под фонарём, облокотившись на стену. Она достала сигарету и закурила. Брюс наблюдал за её движениями: как она подносит руку ко рту, как губы обхватывают фильтр, как с них срывается тонкое облако дыма. Он искал в этих жестах что-то знакомое, хоть какой-то знак, который подтвердил бы или опроверг его догадку. Но эти движения были ему незнакомы. Он знал другие: сжатые кулаки, резкий замах, выброс руки, пальцы поглаживающие спусковой крючок. Барбара… Он сделал шаг вперёд. Джейн резко вскинулась и посмотрела на него. На мгновение замерла, явно сбитая с толку, а затем её губы растянулись в хищной улыбке. — О, привет, Брюси, детка. Сигарету? Она протянула ему пачку. Брюс в два шага сократил расстояние между ними и, не давая себе времени на сомнения, схватил её за грудки. — Твоё место в Аркхэме, — прошипел он. Он напугал её. Зрачки расширились, она резко вдохнула и попыталась отпрянуть назад, но он держал её крепко. Вдруг она рассмеялась. От этого смеха у Брюса неприятно сжалось под ложечкой. Это был не истеричный, срывающийся смех, она не захлёбывалась, не давилась им, и так же легко, как засмеялась смогла остановиться. — Не думала, что Брюс Уэйн такой узколобый ханжа, — протянула Джейн с нарочитым разочарованием. — Что? — он чуть ослабил хватку. — Стоит мужчине захотеть поиграть в переодевания, надеть костюм, если хочешь, просто принарядиться, чтобы провести ночь повеселее, и этого уже достаточно, чтобы считать его больным? — Я… не… — он запнулся. — Костюм? Её рука легла ему на грудь, пальцы прошлись по ткани футболки, как будто снимая с неё невидимые соринки. Она снова приблизилась, почти прижалась к нему, и заговорила тише: — Твоя подружка знает, какой ты зашоренный консерватор? Думаю, газетам будет интересно послушать, как ты оскорбляешь меньшинства. Даже нападаешь. Многим это не понравится. Она стояла слишком близко. Он чувствовал тепло её тела, сладкий аромат духов, под которым угадывался лёгкий запах пота. Её взгляд скользил по его лицу, как будто она что-то искала. Брюс не мог отвести глаз от её рта. Он должен был понять, скрываются ли под макияжем шрамы. Она медленно облизнула губы, потянула его к себе за футболку и прошептала почти в самый рот: — Не бойся, Би. Я никому не скажу. Он резко отшатнулся и почти бегом вернулся в бар. За спиной снова раздался смех.