Фараон: Цена Предательства

      Две недели в Золотом городе тянулись как вечность, застывшая в янтаре. Для Лео Уокера время перестало быть линейным; оно превратилось в замкнутый круг из физической реабилитации, которую он ненавидел, и ментальной изоляции, в которой он забаррикадировался. Тело восстанавливалось с каким-то биологическим упрямством, совершенно не считаясь с желанием владельца просто исчезнуть. На месте разрезов на запястьях вздулись некрасивые багровые рубцы — Осирис предлагал стереть их магией, но Лео лишь криво усмехался. Эти шрамы были единственным честным текстом на его теле, напоминанием о том, что он хотя бы попытался уйти на своих условиях.       Его характер за эти четырнадцать дней претерпел пугающую трансформацию. Из открытого, временами наивного подростка он превратился в существо, состоящее из игл и ледяного отчуждения. Он стал колючим, злым, подозрительным. Каждое доброе слово Кефера он препарировал с хирургической жестокостью, выискивая в нем фальшь. Каждый визит Рамзеса заканчивался тем, что Лео доводил его до белого каления или до беззвучных слез своими ядовитыми замечаниями. — Посмотрите на них, — шипел он, когда Кефер и Гор заходили в палату. — Великие боги Египтуса собрались у одра калеки. Что, совесть чешется? Или просто интересно посмотреть, как срастается «биологическая ошибка»?       Дни были наполнены этой выматывающей пассивной агрессией. Лео научился бить словами туда, где не защищали доспехи. Он знал, что Кефер не ответит ударом на удар. Он знал, что Рамзес стерпит любое унижение. И это давало ему иллюзию власти — единственную власть, которая у него осталась, пока ноги лежали на простынях неподвижными бревнами.       Но когда солнце скрывалось за горизонтом и на Египтус опускалась густая, сиреневая ночь, вся его броня осыпалась прахом. Ночи были его персональным адом. Ровно в полночь, когда луны заливали лабораторию мертвенным светом, Лео просыпался от собственного крика. Кошмары не менялись: темнота, запах нечистот, хруст собственных позвонков и бесконечное, гулкое эхо слов Кефера о том, что такой фараон не нужен. В эти моменты он не был колючим воином. Он был сломленным ребенком. — Нет! Уйдите! Не оставляйте меня там! — кричал он, захлебываясь слезами и собственным хрипом. Его пальцы судорожно скрябали по простыням, словно он пытался зацепиться за край бездны.       Кефер, неизменно дежуривший на неудобном стуле, вскакивал в ту же секунду. Он не смел прикасаться к Лео, помня о его вспышках ярости днем, но он стоял рядом, его огромная тень заслоняла пугающий лунный свет. — Лео, дыши. Ты здесь, со мной. В лаборатории. Никто тебя не тронет. Слышишь? Я здесь.       Мальчик смотрел на него расширенными, безумными глазами, в которых плескался первобытный ужас. В эти секунды он забывал о своей ненависти. Ему было жизненно необходимо подтверждение, что он не один в этой вязкой черноте. — Пожалуйста... — шептал он, и его голос дрожал так сильно, что Кеферу казалось, будто его собственное сердце разрывается на части. — Только не уходи. Обещай, что не исчезнешь, когда я закрою глаза. Обещай. — Обещаю. Клянусь своим бессмертием, Лео. Я никуда не уйду.       Кефер говорил с ним часами. Он рассказывал о древних походах, о строении звездных врат, о механике золотых крыльев — о чем угодно, лишь бы звук его голоса заполнял тишину, в которой Лео слышал призраков своего прошлого. Он стоял, пока мальчик не переставал мелко дрожать под одеялом, пока дыхание не становилось ровным. И так повторялось три, четыре раза за ночь.       На шестые сутки Осирис, глядя на осунувшееся лицо Кефера и сероватую кожу Лео, вынес вердикт: — Так мы его не вылечим. Регенерация замедляется из-за постоянного стресса. Нервная система истощена до предела. Ему не нужны мои эликсиры так сильно, как ему нужен нормальный сон. Он мерзнет, Кефер. Его тело больше не умеет само вырабатывать тепло, он постоянно в состоянии озноба, даже если в комнате жарко.       Осирис разложил на столе чертежи новой палаты в восточном крыле. Там было светлее, стены из золотистого песчаника хранили дневное тепло, а окна выходили в сад, где пели ночные птицы. Но главным изменением была кровать. — Я предлагаю тебе лечь с ним, — просто сказал Осирис. — Забудь про протокол. Забудь про то, что ты — царь. Сейчас ты — единственный источник тепла и безопасности, который он может принять в полубессознательном состоянии. Если он проснется и почувствует твое плечо, твое дыхание рядом, а не в пяти шагах — его мозг поймет, что он защищен. Кефер горько усмехнулся: — Днем он называет меня своим палачом. Ты думаешь, он позволит мне лечь рядом? — Днем его ведет гнев, — возразил целитель. — А ночью его ведет страх. Страх всегда сильнее. К тому же, я закончил корсет.       Осирис продемонстрировал конструкцию из легкого титана и мягкой кожи. Этот корсет должен был жестко фиксировать позвоночник, позволяя Лео менять положение тела и даже пробовать садиться, не рискуя сместить срастающиеся позвонки. Это было первым шагом к возвращению контроля. К возвращению достоинства.       Переезд в новую палату Лео встретил с привычной едкостью. Когда его бережно перекладывали на широкую, мягкую кровать, он процедил сквозь зубы: — О, новые декорации для моей клетки? Осирис, ты решил, что в золотистых стенах я быстрее забуду, как вы все на меня плевали? — Нет, Лео, — спокойно ответил Осирис, затягивая ремни корсета. — Я просто хочу, чтобы ты выспался. Этот корсет позволит тебе чувствовать опору. Попробуй пошевелить плечами.       Мальчик осторожно двинулся. Корсет плотно облегал торс, создавая иллюзию целостности, которой ему так не хватало. Впервые за две недели он не почувствовал привычной ноющей боли в пояснице при попытке повернуться. Это сбило его с толку, лишило привычного повода для ворчания.       Вечер наступил быстро. В новой палате пахло лавандой и свежестью сада. Когда Кефер подошел к кровати и начал снимать тяжелые наплечники доспехов, Лео насторожился. Его взгляд стал острым и злым. — Что ты делаешь? Твое дежурство на стуле отменяется? Решил, что я достаточно окреп, чтобы выслушивать твои нотации стоя? — Нет, Лео, — Кефер остался в одной легкой тунике. Он выглядел непривычно по-человечески, без золотого блеска власти. — Сегодня я лягу здесь.       Он указал на пустую половину огромной кровати. Глаза Лео округлились, а затем сузились до щелочек, полных ярости. — Ты с ума сошел? Ты не прикоснешься ко мне! Убирайся на свой стул или вообще проваливай в свой тронный зал! Я не хочу видеть тебя так близко! — Тебе холодно, сын, — тихо сказал Кефер, не обращая внимания на оскорбления. — Ты просыпаешься от крика каждые два часа. Ты дрожишь под тремя одеялами. Я не буду тебя трогать, если ты сам не захочешь. Но я буду рядом. Чтобы ты знал — темноты больше нет. — Мне не холодно! — выкрикнул Лео, хотя его зубы едва заметно постукивали. — И я не твой сын! Твой сын — это тот идеальный фараон, которого ты себе придумал, а я — «прах под ногами», помнишь? Уходи!       Кефер не ушел. Он молча лег на край кровати, накрывшись вторым одеялом. Между ними было расстояние в добрых полметра, но Лео всё равно чувствовал исходящий от него жар. Это было невыносимо. Его гнев кипел, он хотел кричать, толкаться, но парализованные ноги напоминали о его беспомощности. Он отвернулся к окну, сжимая кулаки. — Ненавижу тебя, — прошептал он в подушку. — Знаю, — ответил Кефер из темноты. — Спи.       Первые три часа Лео лежал, напряженный как струна. Он прислушивался к каждому шороху, ожидая подвоха. Но Кефер дышал ровно и спокойно. Постепенно тепло, исходящее от огромного тела фараона, начало обволакивать Лео. Одеяла больше не казались тяжелыми, а холод, который, казалось, поселился в его костях две недели назад, начал отступать.       Он провалился в сон внезапно. И, конечно, кошмар пришел. Снова коридоры, снова тень Аписа, снова ощущение битого стекла в руках. Лео вскрикнул во сне, его тело дернулось, и он инстинктивно попытался свернуться калачиком, ища защиты.       В полубреду он почувствовал, как что-то большое и надежное преградило путь его ужасу. Он не оттолкнул это «что-то». Напротив, он прижался к источнику тепла, ища спасения от холода темницы. Кефер проснулся от того, что Лео, все еще всхлипывая во сне, уткнулся лбом в его плечо. Тонкие пальцы мальчика судорожно вцепились в ткань туники фараона. Это было первое добровольное прикосновение за всё время. Кефер замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Он осторожно, почти невесомо, положил руку на спину Лео, поверх корсета. — Тише... тише, маленький мой. Я здесь. Я держу тебя.       Лео что-то пробормотал — не «уходи», а что-то жалобное, созвучное имени «Рамзес» или «мама». Его дрожь начала утихать. Тепло Кефера действовало лучше любого эликсира Осириса. Мальчик обмяк, его хватка на тунике ослабла, но он не отстранился. Он заснул по-настоящему глубоко, пригревшись под боком у того, кого днем называл своим злейшим врагом.       Утро ворвалось в палату вместе с пением птиц и ярким солнечным лучом, упавшим прямо на лицо Лео. Он поморщился, открыл глаза и замер. Первое, что он увидел, была широкая грудь Кефера. Он лежал, буквально прижавшись к фараону, его рука покоилась на мощном предплечье царя. Осознание ударило как разряд тока. Лео мгновенно отпрянул, насколько позволял корсет, едва не свалившись с кровати. Лицо его в мгновение ока залилось краской — то ли от стыда, то ли от новой вспышки ярости. — Ты! — прошипел он, его голос был полон старой злобы, но в нем слышалась и новая нотка — растерянность. — Ты воспользовался тем, что я спал! Ты... ты притронулся ко мне!       Кефер уже сидел на кровати, спокойный и собранный. — Ты сам потянулся ко мне ночью, Лео. Тебе было страшно. — Ложь! — Лео вцепился в одеяло. — Я бы никогда... я лучше замерзну в леднике, чем прикоснусь к тебе! Ты подстроил это! Осирис подстроил! Вы все хотите, чтобы я стал ручным, да? Чтобы я перестал напоминать вам о вашем позоре? Не выйдет!       Он схватил тяжелую подушку и со всей силы, на которую были способны его ослабевшие руки, швырнул её в Кефера. Тот даже не уклонился — подушка глухо ударилась о его грудь и упала на пол. — Лео, — Кефер посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде была такая бесконечная, стоическая выдержка, что мальчик захлебнулся собственным криком. — Ты можешь кидаться в меня подушками, можешь проклинать меня до хрипоты. Но ты спал шесть часов подряд без перерыва. Твое сердце впервые бьется спокойно. Это — единственное, что имеет значение. А теперь придет Рамзес. Ты ведь просил его прийти.       Лео осекся. Гнев всё еще клокотал внутри, но упоминание о Рамзесе подействовало как холодный душ. Он отвернулся, пряча лицо в волосах. — Пусть заходит, — буркнул он. — Хоть кто-то, кто не носит корону, пропитанную ложью.       Рамзес вошел тихо. Он был без брони, в простой кожаной одежде разведчика, но на его поясе теперь висел золотой знак главнокомандующего. Он выглядел иначе — более суровым, более сосредоточенным. Увидев Лео в корсете, сидящим на кровати (Кефер помог ему подняться на подушки перед уходом), Рамзес замер. — Привет, — сказал он просто. — Пришел посмотреть на мой новый панцирь? — едко бросил Лео, хотя его глаза предательски заблестели при виде друга. — Осирис говорит, я теперь как киборг. Только без батареек. И без ног.       Рамзес подошел ближе и сел на край кровати — туда, где еще недавно лежал Кефер. Лео не отодвинулся, но его тело напряглось. — Я пришел сказать, что твои слова… про то, что я всегда уходил… — Рамзес замолчал, подбирая слова. — Это правда, Лео. Я был плохим братом. Я думал о долге перед городом, но забыл о долге перед тобой. И я не прошу тебя простить меня прямо сейчас. Я просто принес тебе это.       Он достал из-за пазухи небольшой предмет, завернутый в ткань. Это была приставка Лео. Поцарапанная, со сколом на корпусе, но работающая. Рамзес нашел её в руинах комнаты Лео на Земле (или в том, что от неё осталось в его памяти).       Лео дрожащими руками взял приставку. Он коснулся знакомых кнопок, и на миг в его взгляде промелькнула тень того, прежнего мальчика из большого города. Но затем он снова ощетинился. — Думаешь, пара пикселей заставит меня забыть всё? Думаешь, я включу игру и мой позвоночник сам собой срастется? Забери это! Мне не нужны подачки!       Он замахнулся, чтобы отбросить приставку, но Рамзес перехватил его руку — мягко, но крепко. — Не выбрасывай её, Лео. Это часть тебя. Той части, которую они не смогли сломать. Оставь злость для Кефера, если хочешь, но не направляй её на то, что ты любишь.       Лео замер. Его губы дрожали. Он медленно опустил руку и прижал приставку к корсету. Злость всё еще была там, никуда не делась, но за ней начала проступать невыносимая, острая потребность в ком-то, кто просто будет рядом. — Останься, — прошептал он, не глядя на Рамзеса. — Но если ты уйдешь на свою разведку раньше, чем я разрешу — я разобью эту штуку об стену. Слышишь? — Слышу, — улыбнулся Рамзес, и в этой улыбке было больше боли, чем радости. — Я никуда не иду. У меня теперь много работы здесь, в городе. Но самое важное дело — сидеть здесь и смотреть, как ты обыгрываешь меня в эту дурацкую игру.       Лео фыркнул, вытирая глаза рукавом. — Ты всё равно в ней нуб, Рамзес. Ты даже первый уровень не пройдешь.       Кефер, стоявший за дверью, слушал их негромкий разговор. Он чувствовал, как тяжесть в его груди немного отпускает. Путь к исцелению Лео был усеян шипами, ядом и бесконечным гневом, но в этот раз они хотя бы сделали первый шаг по этой дороге. И Кефер знал, что он будет идти за Лео до самого конца, сколько бы раз тот ни пытался его оттолкнуть.       Ведь «спасибо, что не ушел» всё еще эхом звучало в его душе, давая силы терпеть любую колючую правду своего сына.

***

      Ночь в Золотом городе всегда была особенной — тишина здесь не была пустой, она вибрировала от гула древних механизмов и шепота песков. Но в восточном крыле дворца, в покоях, которые Осирис превратил в тихую гавань, тишина была иной. Она была хрупкой, как первый лед на Ниле.       Кефер вошел, когда последние отблески заката утонули в горизонте, уступая место холодному сиянию двух лун. Он замер в дверях, его массивная фигура в полумраке казалась частью архитектуры. Фараон намеренно оставил свои золотые доспехи в личных покоях, оставшись в простой белой тунике из тонкого льна. Без металла он выглядел странно беззащитным — просто крупным мужчиной с усталыми глазами и грузом вины, который не под силу поднять и десяти атлантам.       Лео не спал. Он лежал на спине, зафиксированный корсетом, и смотрел в высокое окно. Его лицо, еще бледное, но уже лишенное той пугающей прозрачности первых дней, было спокойным. Руки лежали поверх одеяла — пальцы больше не впивались в ладони до крови, а просто отдыхали. — Можно? — голос Кефера прозвучал почти шепотом. В нем не было и тени приказа. Это была просьба странника, стоящего у порога единственного дома, куда ему закрыт вход.       Лео медленно повернул голову. Его голубые глаза встретились со взглядом фараона. Долгое время в комнате слышалось только мерное тиканье хронометра на столе Осириса. Лео боролся с собой. Его внутренняя «колючка», выросшая из боли и предательства, требовала огрызнуться, выгнать его, напомнить о каждой секунде, проведенной в кандалах. Но тело, измученное холодом и бессонницей, молило о другом. Наконец, мальчик едва заметно кивнул.       Кефер подошел к кровати так тихо, словно шел по битому стеклу. Он присел на самый край, стараясь не качнуть матрас. — Если ты не хочешь, я не буду, — быстро проговорил он, заметив, как Лео едва заметно напрягся. — Я могу сесть в кресло. Или уйти за дверь. Я просто хотел убедиться... — Я не хочу, чтобы ты сидел на стуле, — перебил его Лео. Его голос был хриплым, колючим, но в нем прорезалась несвойственная последним дням честность. — Я устал просыпаться и видеть, как ты спишь, согнувшись в три погибели, и боишься даже вздохнуть, чтобы меня не разбудить. Это... это бесит. И я устал мерзнуть, Кефер. Устал просыпаться от того, что у меня зубы стучат, а в голове только эта чертова комната       Он замолчал, сглотнув ком в горле. Его пальцы нервно дернули край одеяла. — Ложись. Только... не прикасайся. Пока. Я не могу... мне нужно привыкнуть.       Кефер кивнул, не в силах вымолвить ни слова от охватившего его волнения. Он лег на свободную половину огромной кровати, стараясь занять как можно меньше места. Он лежал на спине, вытянувшись в струну, и смотрел в потолок. От его тела почти сразу начало исходить тепло — ровное, мощное, как от разогретого за день камня.       Лео замер. Он чувствовал это тепло кожей щеки, чувствовал, как оно медленно пробивается сквозь слои ткани и одеял. Прошло около десяти минут. Мальчик продолжал смотреть в окно, где звезды Египтуса медленно совершали свой вечный танец. Наконец, он пошевелился. — Кефер. — Да? — Мне холодно.       Фараон медленно, давая Лео возможность остановить его в любую секунду, протянул руку. Он не коснулся кожи мальчика — он лишь захватил край тяжелого шерстяного одеяла и потянул его выше, укрывая плечи Лео, бережно подтыкая края, чтобы ни один сквозняк не просочился внутрь. Сделав это, он снова убрал руку на свою сторону. — Можешь... — Лео запнулся. Его гордость всё еще сопротивлялась, выставляя колючки. — Можешь положить руку? Сверху. На одеяло. Чтобы я просто чувствовал, что ты тут. Что ты не уснул и не ушел.       Кефер выполнил просьбу мгновенно. Его огромная ладонь легла поверх одеяла, прямо там, где под слоями ткани находилась рука Лео. Он не сжимал пальцы, просто создал точку опоры. Тяжелая, теплая ладонь стала для Лео якорем в шторме его собственных воспоминаний.       Тепло Кефера было особенным. Это не был жар лихорадки, от которой Лео мучился в лаборатории. Это было живое, пульсирующее тепло существа, которое прожило тысячи лет и сохранило в себе силу солнца. Постепенно Лео почувствовал, как его собственные пальцы начинают согреваться. Дрожь, которая была его постоянной спутницей последние недели, начала затихать. — Кефер, — прошептал он, и его глаза начали медленно закрываться. — Я здесь. — Ты не уйдешь? Когда я засну? Не пойдешь проверять свои войска или совещаться с Гором? — Не уйду, Лео. Клянусь тебе. Я буду здесь, пока ты не откроешь глаза утром.       Лео выдохнул. Весь тот гнев, который он копил днем, чтобы защититься от жалости богов, сейчас казался слишком тяжелым. Он позволил себе расслабиться. Под теплой ладонью Кефера его рука наконец обмякла. Плечи, которые он вечно держал приподнятыми, опустились на подушки.       Он засыпал. Это было похоже на погружение в теплую, спокойную воду. Боль в спине не исчезла — она всё еще была там, затаившаяся под корсетом, — но она отошла на второй план, заглушенная чувством безопасности. — Спасибо... что не ушел, — это были последние слова, которые Лео произнес, прежде чем окончательно провалиться в сон.       Кефер не спал. Он не мог позволить себе роскошь сна, пока не убедился, что дыхание мальчика стало глубоким и ритмичным. Он лежал и слушал. Каждый вдох Лео был для него ценнее всех сокровищ Египтуса. Он смотрел на профиль мальчика, освещенный лунным светом. Черные волосы разметались по подушке, скрывая бледный лоб. В этом свете Лео выглядел совсем маленьким — гораздо младше своих тринадцати лет.       Фараон думал о том, как легко он мог всё это потерять. О том, как его собственная слепота едва не погасила это хрупкое пламя жизни. И в ту ночь Кефер принес еще одну клятву — безмолвную, обращенную к самому Ра. Он поклялся, что станет для этого мальчика не просто защитником, а той самой опорой, которую Лео искал и не находил в Золотом городе.       Около трех часов ночи Лео зашевелился. Его лицо исказилось, брови сошлись к переносице — кошмар пытался пробиться сквозь пелену сна. Он начал что-то бессвязно бормотать, его рука под ладонью Кефера дернулась. Фараон замер. Он не стал убирать руку, напротив — он чуть усилил давление, передавая спокойствие. — Тсс... всё хорошо, Лео. Я здесь. Спи.       Мальчик не проснулся. Вместо этого он сделал то, чего Кефер никак не ожидал. Неосознанно, ведомый внутренним поиском тепла, Лео повернулся на бок — насколько позволял корсет — и придвинулся ближе. Его лоб уткнулся в плечо Кефера, а рука, выскользнув из-под одеяла, коснулась туники фараона.       Кефер перестал дышать. Сердце в его груди забилось так сильно, что ему показалось, будто Лео сейчас это почувствует. Но мальчик только глубже вздохнул и затих, прижавшись к нему, как птенец к крылу матери. В этом жесте не было «колючки», не было ненависти. Было только чистое, первобытное доверие ребенка к тому, кто сильнее.       Осторожно, боясь спугнуть этот миг, Кефер приподнял вторую руку и положил её на плечо Лео. Он не обнимал его крепко, просто обозначил свое присутствие.              Мальчик не отшатнулся. Напротив, он словно «впитался» в тепло Кефера, окончательно согреваясь и успокаиваясь. Кефер лежал, глядя в темноту, и по его лицу текли слезы. Великий воин, фараон, победитель в сотнях битв, он сейчас плакал от простого осознания — его простили. Не словами, не официально, а этим коротким движением во сне. Это был самый важный триумф в его жизни.       Он позволил себе закрыть глаза только тогда, когда небо на востоке начало светлеть. Он заснул глубоким, тяжелым сном, зная, что его сын — его настоящий наследник по духу и крови — спит рядом, и его кошмары отступили.       В это время за дверью послышались тихие шаги. Рамзес, который не смыкал глаз всю ночь, патрулируя коридор, осторожно приоткрыл дверь. Он хотел убедиться, что всё в порядке, готовясь в любую секунду прийти на помощь, если Лео снова закричит.       Увиденное заставило его замереть. Луч восходящего солнца прорезал полумрак палаты, падая на кровать. Он увидел Кефера и Лео, спящих в унисон. Увидел, как мальчик доверчиво прижался к плечу фараона, и как рука Кефера защитно покоится на его спине.       Рамзес почувствовал, как ком в горле становится невыносимым. Он быстро закрыл дверь, привалился спиной к холодному камню и сполз на пол. Он закрыл лицо руками, и его плечи задрожали. Это были слезы облегчения. Он знал, что Лео еще долго будет колючим. Знал, что впереди месяцы боли, реабилитации и тяжелых разговоров. Но в ту секунду он понял — стена рухнула.       Рамзес не ушел. Он сел у двери, положив руку на эфес меча. Его дежурство продолжалось. Но теперь это не было дежурством у одра умирающего. Это была стража у колыбели новой жизни. И он знал, что будет стоять здесь столько, сколько потребуется. День за днем. Ночь за ночью. Потому что они обещали. Потому что они больше не уйдут.       Внутри палаты Лео медленно открыл глаза от яркого света. Он почувствовал тепло, почувствовал мерное биение сердца под своим ухом. На мгновение его «колючка» привычно дернулась, призывая оттолкнуть, нагрубить, защититься. Но, почувствовав на своем плече тяжелую, надежную руку Кефера, Лео лишь глубже вздохнул и на мгновение крепче сжал пальцы на его тунике.       Он всё еще злился. Он всё еще не простил до конца. Но сегодня... сегодня ему впервые за долгое время не было страшно.       И этого пока было достаточно.