О вреде секретов и курения

Это был субботний вечер, пахнущий дождем и мокрым асфальтом. Мы сидели на моем балконе, укутавшись в один огромный плед на двоих, как делали это тысячу раз до этого. Кира прихлебывала остывший чай с мятой, а я нервно теребила край пледа. В воздухе висела какая-то неловкость, которую я пыталась игнорировать уже третьи сутки. Все началось в четверг. Я сорвалась. После тяжелой сессии, ссоры с мамой и дурацкой новости от бывшего, который, как оказалось, уже полгода как встречается с какой-то блондинкой, я купила пачку сигарет. Я не курю. Точнее, бросила. Это было глупо, мерзко и по-детски. Я зашла в безлюдный двор, выкурила одну, закашлялась, лёгкие отвыкли, выбросила окурок в урну, но пачку оставила. Я надеюсь это мой последний срыв. Но я забыла про запах. Кира учуяла его сразу, как только я вошла в квартиру. Она только замерла на секунду, посмотрела на меня своими огромными карими глазами, но ничего не сказала. Она просто ждала. Кира вообще терпеливая. Она не лезет в душу, пока ты сам не откроешь дверь. Я не открыла. Я струсила. Я соврала, что это просто кто-то курил в лифте. — Вер, в лифте кондиционер, и он не работает по шесть часов, — спокойно заметила она тогда. Я отмахнулась. И мы провалились в это тягучее молчание на два дня. Она не звонила первой, я делала вид, что все в порядке. Но сегодня она пришла сама. С пледом и чаем. С надеждой, что я сознаюсь. Я не созналась. — Вер, — голос Киры прозвучал тихо, но так, что я вздрогнула. — Хватит притворяться. — Я не притворяюсь, — буркнула я в кружку. — Ты врешь мне в глаза уже третий день. Я чувствую запах. Не только табака, Вер. Я чувствую, что ты от меня закрываешься. Я молчала. Горло сдавило спазмом стыда. Ну почему я не могу просто сказать правду? Почему легче соврать, чем признаться в своей слабости? — Посмотри на меня, — попросила она. Я подняла глаза. Ее лицо было серьезным, но не злым. В нем читалась такая глубокая, всеобъемлющая усталость и обида, что мне стало физически больно. — Ты курила, — это был не вопрос. Утверждение. Я кивнула, чувствуя, как глаза начинает жечь от подступающих слез. — Зачем? — Я не знаю. Просто… все достало. Это был один раз. Честно. — Один раз? — она прищурилась. — Вер, ты вообще слышишь себя? Дело не в сигаретах. Дело в том, что ты предпочла спрятаться в какой-то дурацкой дымовой завесе, вместо того чтобы прийти ко мне. Я твой лучший друг или кто? — Ты мой лучший друг, — прошептала я, и слезы все-таки потекли по щекам. — Прости. Я дура. — Дура, — легко согласилась Кира. Она поставила свою кружку на пол, высвободилась из пледа и встала. — Вставай. — Зачем? — насторожилась я, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — Вставай, я сказала. Голос у нее изменился. Он стал ниже, тверже. Это был не голос лучшей подруги, с которой мы хихикали над мальчиками и ели мороженое в два часа ночи. Это был голос Киры, которую боялись нарушители спокойствия в школе, голос старосты, умеющей держать дисциплину. Я послушалась. Ноги стали ватными. Она взяла меня за руку и повела с балкона в комнату. В комнате горел только торшер, создавая уютный, интимный полумрак. Она остановилась посередине, развернула меня к себе и посмотрела в глаза. — Ты меня очень сильно подвела, Вер. Я волновалась. Я не спала две ночи, думая, что с тобой случилось. А ты просто курила в подворотне и врала мне в лицо. — Кир, прости меня, — голос дрожал. — Я больше никогда не буду. Ни курить, ни врать. Честно-честно. — Честно-честно? — она горько усмехнулась. — Твои «честно-честно» сейчас стоят ровно столько же, сколько та сигарета, которую ты выкурила. Нет, Вер. Так просто это не оставим. Мое сердце пропустило удар. — В смысле? Ты… что ты хочешь сделать? Кира отпустила мою руку и медленно обошла меня вокруг. Я стояла как вкопанная, чувствуя, как по спине бежит холодок. Она остановилась у меня за спиной. — Ты вела себя как маленькая, — ее голос раздался прямо над ухом, заставив меня поежиться. — Глупо и безответственно. И наказание должно быть соответствующим. Чтобы запомнила. — Кира… — прошептала я, начиная догадываться, к чему она клонит. Щеки вспыхнули огнем. — Ты серьезно? Мне не пять, а восемнадцать! — А я твоя лучшая подруга, которая за тебя переживает больше, чем ты сама, — парировала она. — Иногда лучший способ достучаться до человека — это не нравоучения. Наклонись. — Что? — я резко развернулась к ней лицом. Кира стояла, скрестив руки на груди, и вид у нее был непреклонный. — Ты слышала. Наклонись и опирайся руками о кровать. — Кира, нет. Это глупо. Это унизительно, — залепетала я, пятясь назад, но уперлась спиной в кровать. — Унизительно было врать, — отрезала она. — А это просто наказание. Ты хочешь загладить вину? Доказать, что тебе правда стыдно? Тогда делай, что говорю. Я смотрела на нее и видела, что это не игра. Она была серьезна, как никогда. И где-то в глубине души, в той части меня, которая действительно чувствовала себя ужасно виноватой, я понимала, что она права. Слова сейчас ничего не стоят. Нужно что-то, что прочистит мозги. Дрожа всем телом, я медленно повернулась обратно к кровати, наклонилась и оперлась на локти, уткнувшись лицом в покрывало. Поза была дурацкая и беззащитная. Я чувствовала, как горит лицо. — Вот так, — голос Киры звучал уже мягче, но от этого не менее властно. — Расслабься. — Как я могу расслабиться?! — простонала я в покрывало. — Потерпишь. Я услышала, как она сделала шаг, и вдруг почувствовала, как ее ладонь легла мне на поясницу. Я вздрогнула от неожиданности. Ее рука была теплой и успокаивающей. Она чуть погладила меня через тонкую домашнюю футболку, а потом переместилась ниже. И тут до меня дошло. Футболка. Она была длинная, но все равно… Я была в шортах. — Кира! — пискнула я, дернувшись. — Тихо, — ее рука легонько шлепнула меня по ноге. — Не дергайся. Ты хотела по-взрослому? Будешь терпеть по-взрослому. Ее пальцы взялись за край моих шорт и мягко, но настойчиво потянули их вниз вместе с бельем. Всего на пару сантиметров. Ровно настолько, чтобы открыть место для наказания. Воздух комнаты коснулся разгоряченной кожи, и меня бросило в жар от стыда. — К-и-и-ир… — заныла я. — Что «Кир»? — она снова погладила меня по оголившемуся месту, от чего по телу побежали мурашки, не имеющие ничего общего со страхом. — Сама виновата. Будешь знать, как от меня секреты хранить и здоровье свое гробить. Ее ладонь легла на мою попу. Просто легла, словно примеряясь. — Сколько? — спросила я сипло. — А сколько ты соврала раз? — вопросом на вопрос ответила Кира. — Два дня врала? Значит, два раза по… Нет, мало. Десять. За каждую твою глупость. — Десять?! — я попыталась приподняться, но ее рука тут же надавила мне на поясницу, прижимая обратно к кровати. — Не считала? А вот я посчитала. Раз — за то, что вообще взяла в руки эту гадость. Два — за то, что не поделилась проблемой. Три — за то, что соврала в первый раз. Четыре — за то, что соврала во второй. И так далее. Хватит болтать. Я зажмурилась и вцепилась пальцами в покрывало, готовясь к худшему. И тут раздался первый шлепок. Он был не сильным. Скорее звонким, чем болезненным. Но от неожиданности и унизительности положения я взвизгнула и дернулась. — Раз, — спокойно посчитала Кира. Ее ладонь снова легла мне на попу, поглаживая, словно успокаивая. — Терпи, маленькая моя. Сама напросилась. Второй шлепок пришелся чуть ниже и был чуть ощутимее. Я закусила губу. Кожа начала гореть. — Два, — голос Киры звучал ровно, но я слышала в нем нотки волнения. — Вер, ты как? — Стыдно, — выдохнула я. — Это хорошо, — она шлепнула в третий раз. — Стыд — полезное чувство. Третий. Четвертый. Пятый. Мои глаза наполнились слезами, но уже не от боли. Боль была терпимой, легкое жжение. Слезы были от всего сразу: от абсурдности ситуации, от собственной глупости, от нежности, с которой Кира делала это ужасное дело. Между шлепками она гладила меня, и эти прикосновения были хуже наказания. Они сбивали с толку, заставляли краснеть еще сильнее, напоминали, кто именно сейчас стоит в такой позе перед лучшей подругой. — Шесть, — ее ладонь опустилась снова. — Знаешь, о чем я думала все эти два дня? — О чем? — всхлипнула я. — О том, что я, наверное, плохая подруга, если тебе захотелось пойти и закурить, лишь бы не говорить со мной, — седьмой шлепок. — Думала, что я тебя чем-то обидела, что-то не так сказала. — Нет! — я резко обернулась к ней через плечо, но тут же получила легкий шлепок по ноге. — Лицом в кровать. Мы не закончили, — приказала Кира, и я послушно отвернулась, но продолжила говорить в покрывало. — Нет, Кир, ты ни при чем. Это я дура. Сама все накрутила. — Вот именно, — восьмой шлепок был весомее. — Сама накрутила. А я переживала. Думала, что теряю тебя. — Ты меня не теряешь, — голос сорвался на всхлип. — Никогда. — Девять, — шлепок. — Я знаю. Но иногда вам, дурочкам, нужно напоминать об этом вот так. Она замолчала. Я ждала десятого, вцепившись в покрывало до побелевших костяшек. Тишина затягивалась. — Кир? — позвала я неуверенно. — Лежи, — ее голос был каким-то странным. И вдруг я почувствовала, как ее губы коснулись моей макушки, с волосами цвета такого же, как и моя, наверняка красная, кожи. Она поцеловала человека, которого только что наказывала. Нежно-нежно, едва прикасаясь. У меня перехватило дыхание. Это было в тысячу раз интимнее и в миллион раз смутительнее самих шлепков. — Прости меня, Вер, — прошептала Кира, и в ее голосе слышались слезы. — Я не хотела тебя обидеть или унизить. Я просто не знала, как до тебя достучаться. Я резко выпрямилась, натягивая шорты, и развернулась к ней. Кира стояла, опустив голову, и по ее щекам тоже текли слезы. Я никогда не видела ее плачущей. Кира была моим «каменным замком», моей крепостью. — Ты чего? — я подошла и обняла ее, прижимая к себе так сильно, как только могла. — Ты чего плачешь, глупая? — Я тебя ударила, — всхлипнула она мне в плечо. — Я тебя шлепала, как маленькую. Это ненормально. Прости меня. — Тише, тише, — я гладила ее по спине, чувствуя, как она дрожит. — Все нормально. Я заслужила. Честное слово. Мне даже полегчало. Правда. Голова прояснилась. — Не ври, — шмыгнула носом Кира. — Не вру, — я отстранилась и заглянула ей в глаза, вытирая пальцами мокрые дорожки на ее щеках. — Мне стыдно, да. Жутко. Но я поняла. Поняла, какую боль тебе причинила своим молчанием. И мне правда легче, потому что ты нашла способ пробить эту дурацкую стену. Пусть и такой дурацкий способ. Мы стояли посередине комнаты, обнявшись, и тихо ревели. Потом Кира всхлипнула в последний раз и улыбнулась сквозь слезы. — У тебя попа красная? — Кира! — я залилась краской и шлепнула ее по руке. — А что? Я переживаю, — она улыбнулась уже нормально, своей привычной теплой улыбкой. — Пойдем, помажу кремом. А то завтра сидеть не сможешь. — Вот спасибо, удружила, — проворчала я, но позволила увести себя на кухню, где она усадила меня на табуретку (я поморщилась) и полезла в холодильник за каким-то охлаждающим гелем. — Давай, ложись ко мне на колени, — скомандовала она, усаживаясь на диван. — Еще чего! — возмутилась я. — Вера, не выпендривайся. Или тебе самой удобно будет спину выкручивать? Давай, ложись, пока я добрая. Я вздохнула, но послушалась. Уткнулась носом в диванную подушку, а Кира аккуратно спустила мне шорты ровно настолько, чтобы увидеть покрасневшую кожу. — Ох, Вер, ну и налупила я тебя, — вздохнула она, нанося прохладный гель на ладонь. — Терпи теперь. Прикосновения ее рук были нежными, даже слишком. Гель приятно холодил, снимая жжение. Я лежала и чувствовала себя абсолютно счастливой, несмотря на горевшую попу и опухшие от слез глаза. — Кир, — позвала я тихо. — М? — Спасибо тебе. — За что? За экзекуцию? — хмыкнула она. — За то, что тебе не все равно. За то, что ты готова быть такой… дурацкой, лишь бы мне помочь. Кира наклонилась и поцеловала меня в макушку, продолжая втирать крем. — Глупая ты, Верка. Запомни: если у тебя беда, если тебе плохо, если ты хочешь накуриться до чертиков или напиться — ты приходишь ко мне. Мы вместе будем с этим разбираться. Но одна ты больше не смей. Никогда. Поняла? — Поняла, — кивнула я, утыкаясь носом в подушку. — То-то же, — она легонько, почти символически, шлепнула меня по уже смазанной попе. — А это на память. Чтобы не забывала наш разговор. Я даже не ойкнула. Только улыбнулась в подушку. Мы просидели так весь вечер. Сначала она мазала меня кремом, потом мы заказали пиццу, смотрели какой-то дурацкий фильм и ели мороженое прямо из банки. О моем «преступлении» больше не вспоминали. Оно было исчерпано этими десятью звонкими шлепками и нашими слезами. Ночью, когда мы уже лежали в моей кровати, тесно прижавшись друг к другу, как в детстве, я вдруг подумала, что, наверное, только с лучшей подругой возможны такие странные, неловкие, но до мурашек честные отношения. Только она может рассердиться настолько, чтобы наказать тебя, а через минуту плакать и просить прощения, мазать кремом и обнимать. Я повернулась к Кире, которая уже почти спала, и прошептала: — Я тебя люблю. — И я тебя, курильщица несчастная, — сонно пробормотала она, не открывая глаз, и крепче прижала меня к себе. В комнате было темно и тепло. За окном шумел дождь, но на балконе было пусто. Мы были здесь, вдвоем. И больше не было ни секретов, ни обид, ни табачного дыма. Только легкое, приятное тепло там, куда прикасались ее ладони, и огромное чувство благодарности за то, что у меня есть такая Кира. Моя лучшая подруга. Мой самый строгий судья и самый нежный адвокат в одном лице.