К чему помыслы о любви?

*** Момент настал. Светает. Я смотрю в окно, наблюдаю, как просыпается город. Сзади сидит Гюнтер — нервный, бледный, с прилизанной прической и в деловом костюме. Выглядит хуже мертвеца, но даже так в нем остается что-то… привлекательное? Живое. В руке, уверен, держит револьвер, как обезьяна, что боится расстаться со своей игрушкой. Сидит неподвижно, сосредоточено, будто и вовсе не дышит. Мой друг лишь делает вид, что спокоен, но его напряжение становится осязаемым. Давящая атмосфера разлетается по просторной комнате, сужает ее до крошечной каморки. Чтоб не слететь с катушек окончательно я смотрю на дома и улицы. Мы ждем. Не смыкали глаз всю ночь, писали прощальные записки. Потом просто молчали. И вот уже рассвет. О чем ты думаешь, Гюнтер? Я, кажется, когда-то прочитал все твои мысли: хаотичные, чудаковатые, озорные, непристойные. Теперь, предполагаю, в твоей черепной коробке пустой барабан. В моей же наоборот: стихи, недавние события, старые воспоминания – все, что могу слепить до кучи. Чередуют им чувства: тревога, сомнение, страх. Я подмечаю многое, так много, сколько смогу. Неспроста. Это последнее утро, которое я увижу. Не просто что-то волнительное, нет. Неизвестное мне чувство пронизывает каждую клетку. Не могу дать ему определение, да и нет смысла. Есть ли вообще во всем этом смысл? Этот вопрос мучает меня, стоит поперек горла. Я хочу, а главное, могу бросить нашу с Гюнтером затею. Ну ее к черту! Но что-то меня одергивает. Совесть? Внутренний голос? Кем и чем бы это ни было, оно твердит, что назад пути нет. Я не могу предать идею, клуб, Гюнтера. Нельзя отступать. Лучше умереть молодым и красивым, чем старым и несчастным. — Уже утро, — бормочу и поворачиваюсь к Гюнтеру. Его взгляд — безжизненный, тяжелый, лишенный прежней радости, — скользит по мебели, декорациям, но будто проходит мимо всех объектов. Я громко сглатываю; проглатываю последний шанс отказаться. — Пора, — он энергично встает с кресла и первым выходит в коридор. Я не спешу идти следом. Сначала его возмездие, потом мое — так будет справедливо, ведь револьвер принадлежит моему другу. До меня доносятся обрывки диалога: — Где он? — Если ты говоришь о Гансе, то он давно ушел. Хильда вышла из спальни, направилась по своим делам в другую часть квартиры. Через полминуты, если не меньше, я прихожу к нужной комнате, где спрятался Ганс. Но не захожу. Вижу Гюнтера — стоящего, как столб, посреди помещения. Он не крошит все на своем пути. Расчетлив, умен, знает, что подлец Ганс спрятался где-то здесь. В шкафу? Под кроватью? Или… Гюнтер выстрелил в штору — быстро, без лишних движений, можно сказать профессионально. Подстреленный зашипел, раздвинул шторы. На звук прибежала Хильда, но я быстро среагировал и захлопнул дверь. Что правда не на замок. Затем вылетела еще одна пуля — попала в плечо. Контрольный выстрел уже был в шею. Хладнокровно, без слов и сожалений. Я, мягко говоря, был поражен, что Гюнтер так легко убил свою любовь. Мое удивление было моей же ошибкой. Отошел от двери, как ее сразу открыла Хильда. Она застыла в метре от меня. Увидела труп Ганса. Ничего не говорила, даже не кричала. Только взгляд: испуганный, как у зверька, в глазах стояли слезы. Я смотрел на нее, на то, какой она была красивой, сравнимой с ангелом, и чувствовал, как мир расходится на две части: с одной стороны она, с другой – он; и такие, мать его, похожие. Хильдочка будто бы искала в моем взгляде защиту от обезумевшего братца. Только сейчас она смотрела на меня не как на очередного мальчика на побегушках, а как на толстый щит, способный закрыть ее от непредсказуемого. Но в отличие от нас с Хильдочкой, Гюнтер не стал тянуть: выпрямил руку, направил дуло на свою сестру. Выстрел. Специально не в голову или сердце, а в плечо — решающий удар, как бы я того (не)хотел, за мной. — Гюнтер! Очнись! Зачем ты это делаешь?! Для меня логика приятеля была предельно ясна: выстрел в Хильдочку произвел не любящий старший брат, а мерзавец Гюнтер. Тот, что своим жестом разорвал их кровные узы. Тот, что отомстил за увиденную любовь, за то, что пока они предавались любовным утехам, он сходил с ума от ревности. — Гюнтер!!! — девушка согнулась от боли в плече. Рана сильно кровоточила, Хильда уже не сдерживала рыданий. Мы оба знали, что слова бесполезны. Сейчас все решится. В этот момент реальность уходила из-под ног. Из оцепенения меня вывел Гюнтер. Он незаметно, как-то очень правильно и ловко вложил мне пистолет в ладонь и крепко сжал. Он понял меня, понял, что к такому я не был готов, но не упрекал. Наоборот решил помочь закончить наш план. Гюнтер направил мою руку на единственную цель. — Прекратите, пожалуйста, скажите, что это дурацкая шутка, страшный сон. — Нет, Хильда, это не шутка, и не сон, — сказал Гюнтер, — все кончено. От его металлического голоса у меня кожа покрылась мурашками. Строго, холодно, категорично — выговор сделан, и мы одним движением можем свершить правосудие. Моя рука дрогнула. Испугался человека, которого я называю другом? Мне стало жаль его сестру? Гюнтер покачал головой: — Ну же, Пауль, — полушепотом произнес он над самым ухом; его рука накрыла мою, чтоб она не дрожала. При всех безумных обстоятельствах, Шеллер старший сейчас будто бы пытался быть со мной мягче, — мы делали это столько раз. Просто нажми на курок. — Пожалуйста, Пауль, не надо, — умоляла Хильда все больше бессвязно,в бреду, — Прошу, Пауль. Не слушай его. Пожалуйста. Но я послушал его. Пуля разрезала воздух, казалось, время ради этого момента замедлилось, чтобы я запомнил детали. Точное попадание в голову — без шансов. Хильда упала назад с характерным грохотом. Ее мучения закончились. Мы простояли в таком положении дольше, чем нужно, чем было бы приемлемо. Я чувствовал его ровное дыхание затылком. Сердце стучало в ушах. Только что я был свидетелем одного убийства, и сразу же сам убил другого человека, не без помощи, конечно — мысли в голове не укладывались, но в конечном счете превращались в белый надоедливый шум. Когда я нажал на курок, я думал о словах Гюнтера. “Мы сделали это столько раз”. И правда: я вспомнил, как мы дурачились с этим револьвером, тренировались, позировали — это предало мне легкости. Есть что есть. Осталось покончить с собой. Мы вышли из той кровавой спальни. Не оглядываясь и ничего не касаясь. Уже представляю заголовки в газетах: «В ОДНОЙ ИЗ КВАРТИР НА ***ШТРАССЕ БЫЛО НАЙДЕНО ДВА ТРУПА» «ТИХОЕ УБИЙСТВО: ОБНАРУЖЕНО ДВОЕ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ ЖЕСТОКО ЗАСТРЕЛЕННЫМИ» «КРОВАВЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК. ГОРЕ В СЕМЬЕ ШЕЛЛЕРОВ» «УБИЙСТВО В ОДНОМ ИЗ СПАЛЬНЫХ РАЙОНОВ ГОРОДА — ЧТО ИЗВЕСТНО?» Мне почему-то захотелось развить эту тему у себя в голове. О, а если следствие быстро поймет, кто к этому причастен? Какие тогда статьи напишут, что про нас скажут? Впрочем, это неважно — мы все равно скоро отравимся к ними в загробный мир и никогда не узнаем. — Что теперь? — осторожно спросил я, — То есть, как мы это сделаем? Гюнтер поднял на меня глаза — теперь в них появились искры. — Разве ты не думал об этом? — мелодично пропел он. Издевался. Настроение у него прибавилось, либо хотел, чтобы я так думал — а я был способен только подытожить, что мы два психа. Вдруг Гюнтер приставил пистолет к моей груди. Холод железа был ощутим через ткань. Как и то, что им было убито двое. Я уставше усмехнулся: — Думал, конечно. Но сомневаюсь, что ты хочешь поставить точку этим, — под “этим” я подразумевал оружие направленное на меня, и в подтверждение указал на него коротким кивком. — Ты прав, — он резко отшвырнул револьвер, дал понять “я тебя не убью, у нас уговор”, — вышло бы куда эффектнее, если бы их было два. Типа дуэли, и мы бы одновременно выстрелили, — мечтательно толковал мой друг. Его мысль пришлась мне по душе. — У тебя есть другой план, — констатировал я; именно так, не вопрос — он точно что-то придумал. Держу пари. В ответ Гюнтер улыбнулся — хищно, с узнаваемым огнем, но на лице читалась та общая усталость, которую мы несем одну на двоих. — Возьми с кухни бутылку вина, — попросил он, а сам в это время полез в тайник, — Мы уходим. *** Я не спрашивал куда, зачем и что мы будем делать. Потому что это был Гюнтер — мой лучший друг, и я ему верил — безотказно, всецело, слепо. Мы запрыгнули в поезд, в самый хвост. Людей немного, в основном старики. Едем без билетов. Гюнтер позвал меня на перекур. Я смотрел на исчезающий городской пейзаж, на бесконечные рельсы, в то время как Гюнтер делал затяжку. Он всегда это делал с изысканностью, свойственной аристократам: зажимал сигарету между тонких пальцев, подносил ее ко рту с особой важностью и даже выпускал дым слишком правильно. Эстетично, привлекательно, как в фильмах или на картинах. Но я не режиссер, не художник, и едва ли могу назвать себя писателем, а уж тем более я никогда не посвящал стихи курению — не романтизировал до сегодняшнего момента. Гюнтер будто бы прочитал мои мысли: — На. Возьми, — он протянул мне пачку, — Попробуй. Неуверенно, но вытянул одну сигаретку. Гюнтер поджег своей зажигалкой, а потом не сводил с меня глаз. О чем он думал? Что видел? Я вопросительно вскинул бровями. Гюнтер рассмеялся. Дурак. Его смех был заразным, я криво улыбнулся — сдержался. В этой сигарете, что была у меня между зубов, не было ничего особенного. Особенным был момент: час назад мы убили людей, которых любили, а сейчас ехали зайцем как ни в чем не бывало; я курил сигарету — без кайфа, но как будто делал это всю жизнь; Гюнтер…на него красиво падал свет, лучи играли с его белокурыми — уже растрепанными, волосами. Его будто поцеловало Солнце — настолько он был прекрасен. На знакомой станции мы сошли. Впереди было бескрайнее поле — и все это наше. Мы не обменивались словами. Просто шли. Колоски щекотали руки, солнце палило нещадно. Я весь покрылся потом. Полдень, жара. Голубое небо. Где-то над нами летят птицы, ветерок колышет пшеницу. Настоящий вкус свободы, я наслаждаюсь им как впервые. Хочу стать частью вселенной, родного поля, на котором, по ощущениям, я родился. Гюнтер мне это обещает одними глазами. А потом он выбросил свой пиджак и кинулся в бег. Вот так внезапно, на ровном месте. — Пауль! Позвал. И я рванул за ним. Ветер свистел в ушах и резал щеки. Нам вдвоем весело, мы резвимся, как дикие кабаны, теряемся во времени. Падаем, встаем, опять бежим. Куда мы бежим? С какой целью? Не имело значения. Со средней школы я так не гонял! Остановились. Мы задыхались, жадно глотали воздух. Радовало лишь то, что Гюнтер привел нас к высокому дереву, которое выросло само по себе среди поля. Тень от дерева падала хорошая, я бы сказал, спасительная. — Здесь хорошо, — пробубнил я. — А то, — согласился Гюнтер. Он облокотился спиной к стволу, я последовал его примеру. Сумку бросил между нами. — Пауль. — Да? — Почитай стихи, — Гюнтер вынул тонкую книжку в мягком переплете, — ради меня, ради этой красоты. Я кивнул: — Только сделаю глоток вина. Я был только рад декламировать известных поэтов: Гейне, Гете, Шиллер. Вино немного жгло, сладкий привкус заиграл на кончике языка. Мы никуда не торопились. Я взял книжку — обложка холодная по сравнению с моей вспотевшей ладонью, — открыл первую страницу. И.В. Гете. “Одно и все”. Вдох. Выдох. Начал. В своем ритме, не горлопаня. Спокойно, умеренно, где надо повышал голос, менял интонации: с грубой на нежную, с нежной на нормальную, с нормальной на серьезную — и по кругу. Проживал каждый эпитет, метафору, строчку. А Гюнтер…он слушал. Внимательно, увлеченно, не издавая ни звука. Ему нравилось, когда я читал. В кругу одногруппников, для них с Хильдочкой, теперь лично для него. Очевидно, что нравилось. Этот интерес со стороны Гюнтера, стоило признать, был интимнее любых ласк. Он специально взял книжку, чтоб перед смертью послушать меня… От осознания этого факта внутри стало необычайно тепло. Но я читал, а Гюнтер слушал. Страница за страницей, стих за стихом. Осилил больше половины; сборник не такой уж и большой. Голос уже надрывался — устал, мне нужен перерыв. — Может, теперь ты? — Нет. — Почему? — У меня не так хорошо выходит. Я удивленно моргнул. Щеки покраснели. Отвернулся, но книжку не отставил. Мы просидели в тишине несколько минут. Гюнтер не давил, не капризничал, не уговаривал. Ждал. Обычно он не такой. Меня это напрягало, и с тем побудило продолжить. Ох уж этот хитрец Гюнтер… О красоте природе, о любви, о социальных проблемах того времени — все это я прочел с таким выражением, с каким раньше не читал. Старался быть чутким, прожить все события не просто на бумаге, но и на своей шкуре. Не знал, что так умею. Последняя страница. Содержание. — Все, — я захлопнул сборник, вернул Гюнтеру. — Все? — Ага. — Бред, — он встретил мой озадаченный взгляд без вызова, а с теплом вперемешку с усталостью, — в смысле ты пишешь лучше. Должно быть, мне нужно было ответить на щедрый комплимент “спасибо”. Вместо этого я надерзил: — Ты на солнце перегрелся. — Ты исполнил мое последнее желание. Теперь пора, — он пристально посмотрел мне в глаза, — Хочешь чего-нибудь напоследок? Я задумчиво потер подбородок. Чего я хочу? Чтобы этот момент не заканчивался? Гюнтеру это неподвластно. Чтобы мы встретились при других обстоятельствах? Это невозможно. Поцеловать его? Тут я задумался на подольше. Это безумно, но меня влекло к нему. Сейчас, а может и всегда. Поцеловать Гюнтера означало предать их великую идею, хотя запрета так такового нет. Но это было бы неправильно. Почему? Я не мог дать конкретного ответа, хотя, может быть, где-то в глубине сознания я знал почему. С одной стороны — граница между нами, с другой — простое последнее желание. Я все обдумал: — Нет. Все, что хотел, я уже получил. Так будет правильно. Я выбрал сохранить идеал. — Хорошо. Мой друг вынул из сумки прозрачный пакет с таблетками. Я предполагал, что так будет. — Бери, — он разделил их примерно наполовину, — Запьем вином. Закурим — все равно осталась половина пачки. Передоз неизвестными препаратами, и сверху алкоголь с сигаретами. Через три дня, размышлял я, нас подадут в розыск, а через еще несколько дней наши тела найдут фермеры. Если, конечно, до того времени нас не растащат дикие животные. — И…как быстро они подействуют? — спросил я уже после того, как выпил свою часть таблеток. — Не знаю. Мы почувствуем. Мы сидели в ожидании смерти. Солнце давно склонилось на запад. — Думаю, сейчас четыре вечера, — вслух размышлял. Шеллер не поддержал мою тему разговора: — Мы прошли этот путь от начала до конца, — начал Гюнтер, чем позабавил меня: — Как поэтично, — на самом деле я сожалел, что больше не напишу стихи. Смерть заберет у меня чернила, бумагу и вдохновение, никто в этом мире не узнает меня как писателя. Пожалуй, единственное, о чем я реально сожалел. — Мы не предали клуб, — продолжил Гюнтер, — Все было не зря… Резко замолчал. Может, она была уже близко. — Спасибо, Пауль. Ты был со мной, ты рядом сейчас, — его ладонь накрыла мою. — Куда ты, туда и я. Ты ведь знаешь. Я улыбнулся ему. Голова отяжелела. Еще терпимо. Тогда я признался: — Ты был единственным моим лучшим другом. Гюнтер мне тоже улыбнулся — вяло, одними уголками рта, но так, как умел только Гюнтер. — Знаю, — он выдержал паузу, — Здесь так тихо. Давай помолчим. Одними губами я произнес: “давай”. Я до конца зачем-то боролся, может, человеческий инстинкт, но наивно и глупо боролся, пытался взять в себя так много живого, что попросту бы лопнул. До последнего вздоха помнил ослабвшую руку на моей, дурацкую россыпь родинок на лице Гюнтера, его прощальную улыбку. Я смотрел на него, и понимал, что не хочу умирать. Но Гюнтер сразу сдался в объятия вечности. За это время я мог бы придумать новый стих — как раз про курение, а потом мы бы любовались живописным небом в оранжево-красных тонах. До заката мы не дожили.