Незабываемое лето

Часть 1. Ante initium.

«Иногда нужно исчезнуть, чтобы найти себя».

Ночь была обычной. Каин спал глубоко, без снов, впервые за неделю. Квартира тонула в темноте — густой, вязкой, как чёрная смола. Только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи, расчерчивая потолок длинными бледными полосами. Они двигались медленно, почти незаметно, как стрелки часов, которые отсчитывают время, когда никто не смотрит. Телефон лежал на тумбочке — чёрный прямоугольник, беззвучный, бездушный. Каин не ждал звонков. В 3:47 экран загорелся. Вибрация разорвала тишину — резкая, настойчивая, чужая. Каин не сразу открыл глаза. Сон держал его в своей вязкой глубине, не отпускал, обещая ещё несколько минут покоя. Но телефон вибрировал снова и снова, настойчиво, требовательно, как человек, который колотит в закрытую дверь, зная, что внутри кто-то есть. Он протянул руку — тяжёлую, чужую, как будто не свою. Нащупал телефон. Прищурился от света экрана. Имя высветилось белым по чёрному: Авель. В груди что-то ёкнуло. Авель не звонил в три часа ночи. Авель вообще редко звонил без предупреждения — предпочитал сообщения, короткие, деловые, без лишних эмоций. Если он звонил сейчас, в такое время, значит, случилось что-то, что нельзя написать в двух словах. Каин провёл пальцем по экрану. Голос спросонья был хриплым, чужим. — Что? Авель не стал тянуть. Не спросил, как дела, не извинился за поздний звонок. В его голосе не было ничего, кроме резкой, холодной стали. — Ты видел? Каин моргнул. Мысли ворочались медленно, как тяжёлые камни. — Что видел? Авель сделал паузу. Короткую, но в этой паузе было всё — и усталость, и злость, и что-то ещё, чему Каин не хотел давать имя. — Себя. В сети. Прямо сейчас. Сердце ударило один раз. Сильно, глухо, как кулак о стену. В ушах зашумело. Каин сел на кровати, одеяло сползло с плеч, открывая голую, бледную в свете экрана кожу. — Что ты несёшь? — Не я несу. — Авель даже не повысил голоса. — Открой ссылку. Сейчас. Сообщение пришло через секунду. Каин нажал на ссылку. Экран погас на мгновение, потом загрузилось видео. Он узнал себя сразу. Эту улыбку — расслабленную, доверчивую, ту, что появлялась только когда он чувствовал себя в безопасности. Этот свет — тёплый, жёлтый, от лампы на тумбочке. Эту комнату — их спальню, ту, где он когда-то думал, что его любят. На видео он сидел на кровати, голый, с растрёпанными волосами. Улыбался в камеру. Целовал кого-то за кадром — Натаниэля, который держал телефон, Натаниэля, который снимал их самые личные моменты, чтобы потом, через два года, выложить это в сеть. Голос Натаниэля — низкий, собственнический, с той интонацией, от которой у Каина теперь сводило челюсть: — Скажи, что ты мой. Его собственный голос — тихий, покорный, тот, которым он когда-то говорил только в темноте, только ему, только тогда, когда верил: — Я твой. Каин смотрел. Не моргая. Не дыша. На экране его тело двигалось, целовало, улыбалось. Жило. А он сидел на своей кровати, в своей квартире, в своём одиночестве, и чувствовал, как мир трещит по швам. Видео уже разлетелось. Он видел цифры — просмотры, репосты, комментарии, которые набегали тысячами каждую минуту. Соцсети, форумы, фан-группы, порносайты. Везде его лицо. Его тело. Его позор. Заголовки кричали жирным шрифтом: «Каин Синклер — не такой уж идеальный». «Вот доказательство». «Это конец его карьеры». Каин смотрел. Снова. И снова. Не мог оторваться. Как будто если он будет смотреть достаточно долго, всё это превратится в кошмар, и он проснётся в своей постели, и будет утро, и Авель не звонил, и видео не существует. Но телефон был тяжёлым в руке. Экран — горячим. И видео повторялось снова и снова, как заезженная пластинка, на которой застряла игла. Руки задрожали. Телефон выскользнул из пальцев, глухо стукнувшись о простыню. Экран погас через несколько секунд, и комната снова утонула в темноте. Стало очень тихо. Только гул холодильника из кухни — ровный, монотонный, как дыхание спящего города за окном. И собственное дыхание — тяжёлое, рваное, как будто он только что вынырнул из ледяной воды и не может отдышаться. Каин сидел, глядя в одну точку на противоположной стене. Голый, бледный, с прилипшими ко лбу волосами. Он не кричал. Не плакал. Просто сидел и смотрел, как свет уличных фонарей медленно ползёт по потолку, и думал: всё, что я строил, всё, что я создавал, всё, кем я был — это ложь? Через минуту, через час, через вечность — он не знал, сколько прошло, — он снова взял телефон. Набрал Авеля. — Это он? — спросил Каин. Голос был хриплым, чужим, как будто не его. — Да, — ответил Авель. Спокойно. Без удивления. Он уже знал. Знал с того момента, как увидел первые заголовки. — Натаниэль. Выложил полчаса назад. Уже сотни тысяч просмотров. Каин закрыл глаза. В груди жгло — не больно, а глухо, тупо, как будто кто-то вонзил туда нож и теперь медленно поворачивает. Он чувствовал, как мир, который он так старательно выстраивал последние два года, трещит, осыпается, рушится. Авель продолжил — голос стал жёстче, но в нём всё ещё звучала та самая сталь, которая всегда помогала Каину держаться на плаву. — А ты как мог снять такое? Ты хоть понимаешь, что теперь будет? Контракты полетят, бренды откажутся, тебя вычеркнут из всех списков. Ты сам себе это устроил. Каин молчал. Он не мог говорить. В горле стоял ком, который душил каждое слово. Авель вздохнул. Помолчал. Потом сказал тише, но с той же сталью в голосе: — Я предупреждал тебя. Говорил: не давай ему власть. А ты дал. Всё, что у тебя было — доверие, лицо, репутация — ты отдал в его руки. И он это использовал. Каин сжал телефон так, что костяшки побелели. — Я думал… он любит меня. Слова вырвались сами. Глупые, детские, беспомощные. Слова, которые он никогда не сказал бы вслух никому, кроме Авеля. Потому что Авель всегда знал правду. И никогда не жалел. Авель фыркнул — коротко, безрадостно. — Он любил контроль. А ты любил иллюзию. И вот результат. Каин не ответил. Просто смотрел в темноту, где свет фонарей уже не казался таким спокойным. Где всё перестало быть прежним. /// Два месяца после того дня прошли как в тумане. Каин почти не выходил из квартиры. Шторы были задёрнуты всегда, днём и ночью, превращая комнату в сумерки, где время теряло значение. Днём он лежал в постели, глядя в потолок, где свет от уличных фонарей больше не рисовал полос. Ночью — ходил по комнате, как зверь в клетке, считая шаги от стены до стены: тринадцать туда, тринадцать обратно, снова и снова, пока ноги не начинали гудеть, а мысли — затихать. Сон пропал. Он ложился, закрывал глаза, ждал. Но вместо сна приходили воспоминания: его голос, записанный на видео, его тело, его улыбка. Снова и снова. Как заезженная пластинка, которую нельзя остановить. Еда потеряла вкус. Он жевал механически, когда Авель приезжал и заставлял. Хлеб был картонным, суп — тёплой водой, кофе — горькой жижей, которую он пил, чтобы просто чувствовать хоть что-то. Он пил. Сначала вино, которое стояло в баре для гостей. Потом виски, который приносил Авель, надеясь, что Каин хотя бы так начнёт говорить. Алкоголь помогал на пару часов — мысли становились ватными, сердце замедляло бег, и он мог просто сидеть, не думая. А потом возвращалась пустота. Такая же глубокая, как в тот первый день. Он отказался от всех съёмок. Авель звонил каждый день — сначала уговаривал: «Нужно показаться, нужно ответить, нужно переиграть». Потом кричал: «Ты разрушаешь всё, что мы строили годами!». Потом просто молчал в трубку, слушая, как Каин дышит, и не зная, что сказать. Каин не отвечал. Он не хотел видеть людей. Не хотел улыбаться в камеру. Не хотел быть тем, кого все теперь обсуждали. Тем, чьё лицо мелькало в новостях, чьё имя набирали в поисковиках вместе со словом «скандал». Иногда, по ночам, когда пустота становилась невыносимой, он включал видео. Смотрел на себя — улыбающегося, доверяющего, счастливого. Смотрел, как Натаниэль целует его, как его руки обнимают того, кто потом выставит всё это напоказ. И каждый раз внутри что-то сжималось, переворачивалось, разрывалось. Натаниэль не просто предал. Он взял самое личное, самое сокровенное, то, что Каин дал ему, потому что верил, потому что любил — и выставил напоказ всему миру. Он вспомнил, как всё начиналось. Натаниэль появился в его жизни два года назад — на одной из вечеринок после съёмок. Высокий, тёмные волосы, глаза, которые смотрели так, будто видели всё насквозь. Он был фотографом, работал с крупными брендами, знал всех. И когда подошёл к Каину с бокалом шампанского, в его улыбке было что-то, от чего у Каина перехватило дыхание. — Ты слишком идеальный, — сказал Натаниэль, оглядывая его с головы до ног. — Это ненормально. Каин рассмеялся. Тогда ему казалось, что это комплимент. Что Натаниэль видит в нём не обложку, не лицо, не контракт, а живого человека. Они проговорили всю ночь. О съёмках, о жизни, о том, как трудно быть на виду, когда внутри хочется просто исчезнуть. Натаниэль слушал. Кивал. Понимал. Потом были свидания. Ужины в дорогих ресторанах, где Натаниэль заказывал лучшее вино и смотрел на Каина так, будто тот был единственным человеком в комнате. Поцелуи в машине после съёмок, когда Натаниэль приезжал за ним и вёл куда-то, где не было камер. Секс — страстный, требовательный, такой, после которого Каин лежал и думал: наконец-то я не один. Натаниэль оказался собственником. Сначала это льстило. Он говорил: «Ты только мой», «Я не хочу ни с кем тебя делить», «Ты нужен мне». Каин думал, что это любовь. Думал, что ревность — это цена за страсть. Что если он будет послушным, если будет доказывать, если снимет это чёртово видео — Натаниэль наконец поверит. Но чем больше Каин отдавал, тем больше Натаниэль требовал. Скандалы начались с мелочей. Натаниэль ревновал к каждому, кто подходил слишком близко. К фотографам, которые делали Каину комплименты. К моделям, с которыми он снимался. К журналистам, которые брали интервью. — Ты улыбаешься им! — кричал Натаниэль, бросая на пол стакан, который держал в руке. — Ты флиртуешь! Я видел, как ты смотрел на неё! — Я работаю, — отвечал Каин, чувствуя, как внутри всё сжимается от знакомой, уже выученной боли. — Это моя работа. Я улыбаюсь всем. — Всем, кроме меня! — голос Натаниэля срывался на крик, и в этом крике было столько отчаяния, что Каин сдавался. Обнимал. Шептал: «Я люблю тебя. Только тебя». И верил в это. Потому что иначе было нельзя. Натаниэль плакал. Говорил: «Ты меня не любишь. Если бы любил — ты бы не смотрел на других». — Докажи, — произнёс Натаниэль. — Сними видео. Только для нас. Чтобы я знал — ты не уйдёшь. Каин отказывался полгода. Он чувствовал, что это неправильно. Что-то внутри кричало: не делай этого, это останется с тобой навсегда. Но Натаниэль уговаривал. Плакал. Кричал. Говорил: «Если ты меня любишь — ты сделаешь это». Каин устал. Сдался. Думал: «Это раз и навсегда. Чтобы он успокоился. Чтобы мы наконец стали счастливы». Он ошибся. Натаниэль не успокоился. Он просто ждал момента. Ждал, когда Каин почувствует себя в безопасности, когда перестанет оглядываться, когда поверит, что всё позади. И когда увидел, как Каин улыбается какой-то актрисе на вечеринке — сломался. Не от ревности. От потери контроля. Если Каин не его — то ничей. Два месяца Каин жил как в полусне. Тело его стало чужим — похудевшим, бледным, с выпирающими ключицами и запавшими глазами. Он перестал следить за собой. Не брился, не стригся, не выбирал одежду — надевал то, что лежало сверху. Зеркало в ванной он завесил полотенцем, потому что не мог смотреть на себя. На того, кто позволил себя сломать. Авель приехал в очередной раз — в своей белой рубашке, с вечно усталым лицом, с папкой документов под мышкой. Открыл дверь своим ключом, вошёл в квартиру. Увидел Каина на полу посреди комнаты. Тот сидел, прислонившись спиной к стене, среди разбросанных вещей — старые журналы, пустые бутылки, сбитая в ком простыня, которую он таскал за собой, как одеяло. В комнате пахло пылью, алкоголем и чем-то кислым, застоявшимся. Каин уже не плакал. Он просто… перестал жить. Авель долго стоял в дверях, глядя на брата. Потом медленно прошёл в комнату, сел рядом, не касаясь. Молчал. Думал. Каин слышал его дыхание — ровное, спокойное, такое живое. — Так больше нельзя, — сказал Авель наконец. Голос был тихим, усталым, без привычной жёсткости. — Тебе нужно уехать. Совсем. Подальше от всего этого. Каин не ответил. Даже не повернул головы. Авель продолжил — медленно, подбирая слова, как будто боялся, что любое неверное движение сломает то, что уже и так едва держится. — У нас есть дальние родственники. Семья Смитов. У них большая ферма в глуши. Спокойное место. Никто тебя там не найдёт. Никто не будет спрашивать. Просто отдохни. Хотя бы пару месяцев. Каин поднял глаза. Впервые за два месяца в них мелькнуло что-то живое. Не надежда — нет, надежда давно умерла. Просто… любопытство. Животное, смутное, едва различимое. — Ферма? — спросил он хрипло, и голос его прозвучал так, будто он не пользовался им неделями. Авель кивнул. — Да. Свежий воздух. Тишина. Никаких камер. Никаких людей. Только ты и работа. Может, это поможет. Он не сказал «тебе станет легче». Не сказал «ты забудешь». Он сказал «может, это поможет». И в этой честности было что-то такое, от чего Каин на секунду почувствовал, что может дышать. Каин долго смотрел в пол. На свои босые ноги, на пыль, которая скопилась в углах, на собственную тень, распластанную на полу. Потом тихо сказал: — Хорошо. Авель выдохнул. Каин услышал это — долгий, глубокий выдох, который его брат, кажется, держал в себе все эти месяцы. — Завтра я всё организую, — сказал Авель. — Собирайся. Он встал, прошёл к двери. На пороге обернулся. Посмотрел на Каина — на его впалые щёки, на отросшие волосы, на пустой взгляд. — Ты справишься, — сказал он тихо. И вышел. Каин остался один. Он сидел на полу, слушая, как стихают шаги в коридоре, как хлопает входная дверь, как тишина возвращается и заполняет комнату, как вода заполняет пустоту. Он не знал, что ждёт его там, на этой ферме, в этой глуши, куда отправлял его Авель. Не знал, есть ли там жизнь, есть ли свет, есть ли что-то, ради чего стоит просыпаться по утрам. Но впервые за два месяца он почувствовал слабую, почти незаметную надежду. Что, может быть, там он сможет просто дышать. Без прошлого. Без Натаниэля. Без боли.

***

Тридцать первое мая встретило их холодом. Не тем, апрельским, который обещает скорое тепло, а тем, поздневесенним, который наваливается внезапно, когда уже кажется, что лето близко. Небо было серым, низким, налитым свинцом, и ветер гнал по асфальту прошлогоднюю пыль, смешанную с лепестками яблонь, которые так и не успели доцвести. Авель приехал рано. Машина стояла у подъезда — чёрная, с тонированными стёклами, как всегда. Идеально чистая, будто он провёл час, полируя её перед выездом. Каин знал эту привычку брата — приводить всё в порядок, когда внутри хаос. Когда не можешь контролировать жизнь, контролируй то, что поддаётся. Машину, костюм, голос. Он вышел из подъезда последним. Сумка висела на плече — маленькая, лёгкая, как будто он уезжал на пару дней, а не на месяцы. Внутри было минимум вещей: пара футболок и рубашек, джинсы, брюки, зубная щётка, старая книга, которую он так и не дочитал. И одна фотография — старая, выцветшая, где он ещё ребёнком стоит между родителями. Её он положил на дно, не глядя. Он шёл медленно. Так медленно, что Авель успел выйти из машины, обойти её, открыть багажник и снова закрыть, прежде чем Каин преодолел последние несколько метров. Каждый шаг давался с усилием, как будто ноги приросли к асфальту, а воздух стал густым, вязким, тяжёлым. Ветер трепал волосы, забирался под воротник лёгкой куртки, напоминал, что май в этом году обманул ожидания. Он остановился у открытой двери. Посмотрел на брата. Авель стоял рядом с машиной — в своём идеальном костюме, тёмно-синем, с иголочки, как на переговоры с инвесторами. Руки в карманах, плечи расправлены, взгляд спокойный, но усталый. Под глазами залегли тени — Каин заметил их сразу. Авель никогда не умел скрывать усталость. Только делал вид. Загораживался костюмами, документами, деловыми звонками. Каин опустил сумку на землю. Бросил её на серый, ещё холодный после ночи асфальт, рядом с лужей, в которой отражалось низкое небо. Вода дрогнула от удара, и облака расплылись, потеряли форму, смешались с грязью и пылью. Он посмотрел на Авеля — долго, без злости, без обиды, без ничего. Просто смотрел. Ветер шевелил его отросшие волосы, падал на лицо, заставлял щуриться. За спиной хлопнула где-то дверь, залаяла собака — обычные утренние звуки города, который просыпался без него, без них, без этой тихой драмы у подъезда. — Ты правда думаешь, что это поможет? — спросил он тихо. Голос был ровным, без интонации. Как у человека, который уже перестал ждать ответов. Который задаёт вопросы скорее себе, чем тому, кто стоит напротив. Авель кивнул — коротко, один раз, без обычной уверенности, которая всегда звучала в его голосе. Кивнул так, будто сам не до конца верил в то, что говорит, но других вариантов у них не было. — Просто отдохни, — сказал он. — Хотя бы пару месяцев. Каин смотрел в сторону — на пустую улицу, на редкие машины, которые проезжали мимо с тихим шорохом шин, на серое утро, которое никак не хотело светлеть. Ветер поднимал с асфальта мелкий мусор, сухие листья, обрывки бумаги, гнал их вдоль тротуара, заставлял дрожать лужи. Окна в домах напротив были тёмными — город спал, укутанный в сырую, промозглую тишину последнего дня весны. В груди было пусто. Не больно, не страшно — просто пусто. Как в квартире, которую он оставил за спиной, с задёрнутыми шторами и немытой посудой в раковине. Как в холодильнике, где неделю назад закончилось молоко, и он так и не купил новое. Как в телефоне, где сотни пропущенных звонков от Авеля и ни одного от тех, кого он ждал. Авель смотрел на него. Молчал. Каин чувствовал этот взгляд — тяжёлый, виноватый, такой непривычный для брата, который всегда знал, что делать, всегда держал всё под контролем. Который после смерти отца стал вместо него — стеной, опорой, голосом разума. И который сейчас стоял и не знал, что сказать. Потом Авель заговорил. Голос ровный, но в нём появилась трещина — та самая, которую Каин слышал только однажды, когда они хоронили отца. Когда Авель стоял у гроба и смотрел прямо перед собой, не моргая, и только Каин видел, как дрожат его пальцы, сжатые в кулаки. — Я всегда был старшим, — сказал Авель. — После смерти отца я взял на себя всё. Тебя, карьеру, репутацию. Я думал, если буду держать тебя в рамках, контролировать каждый шаг — ты не сломаешься. Он сделал паузу. Сжал пальцы в карманах. Где-то за спиной хлопнула дверь подъезда, кто-то вышел, но тут же скрылся, не желая мешать. — А ты сломался именно потому, что я держал слишком сильно. Каин поднял взгляд. Посмотрел на брата — на его идеально выбритые скулы, на тени под глазами, на напряжённую линию губ, на белый шрам над бровью — ещё с детства, когда они дрались из-за игрушки, и Авель упал на угол стола. Впервые за долгое время он видел не менеджера, не старшего брата, который знает, как правильно, а просто человека. Уставшего. Потерявшего контроль. Испуганного. — Я вытаскивал тебя после того видео, — продолжил Авель. — Звонил всем, кого знал. Уговаривал бренды. Писал заявления. Я думал, если я буду сильным за нас двоих — ты не рухнешь. Но я ошибся. Он замолчал на секунду. — Я сделал тебя ещё более уязвимым. Потому что ты всегда думал, что я решу. Что я исправлю. А сам не научился стоять. Каин молчал. В горле стоял ком, но он не мог его проглотить. И не мог вытолкнуть наружу. Просто стоял, чувствуя, как холодный ветер пробирается под куртку, как немеют пальцы, как где-то глубоко внутри, под этой пустотой, начинает что-то шевелиться. Не боль. Не страх. Что-то другое, чему он не хотел давать имя. Авель добавил — тише, почти шёпотом, как будто боялся, что слова разлетятся и потеряют силу, как будто говорил их не брату, а самому себе, в пустоту долгих бессонных ночей: — Поэтому езжай. Отдохни. Не от мира. От меня. От всего, что я на тебя навалил. Каин смотрел на него долго. Очень долго. Слышал, как ветер гоняет по асфальту сухие листья, как где-то далеко лает собака, как тикают часы в машине — ровно, спокойно, как будто ничего не случилось. Слышал своё дыхание — ровное, спокойное, чужое. Потом он сказал — тихо, почти беззвучно, так, что Авель, наверное, прочитал эти слова по губам, потому что они повисли в утреннем воздухе и не разбились: — Я просто хочу забыть. Ничего не чувствовать. Никаких людей. Никакой любви. Слова упали в сырой майский холод и застыли там, тяжёлые, как свинец. Каин сам не знал, кому это говорил — Авелю, себе или пустоте, которая поселилась в груди два месяца назад, когда видео разлетелось по сети, когда мир, который он строил, рассыпался в прах, когда он понял, что Натаниэль никогда его не любил. Что всё это время он был просто игрушкой. Авель кивнул. Медленно, устало. — Тогда поезжай, — сказал он. — Там никого не будет. Только тишина. Каин наклонился, поднял сумку. Ткань была холодной и влажной от утренней росы, которая ещё не успела высохнуть. Он положил её в багажник, рядом с запасным колесом и аптечкой, которую Авель всегда возил с собой — на всякий случай. На всякий случай, который наступил, когда его никто не ждал. Сел на пассажирское сиденье. Кожа была прохладной, салон пах чистотой и тем особенным запахом, который всегда сопровождал Авеля — дорогой одеколон, кофе, бумага. Запах переговоров, контрактов, жизни, которая осталась за стеклом. Каин пристегнулся. Посмотрел в лобовое стекло, на серое небо, на дома напротив, где зажигались первые окна. Город просыпался без него. Авель сел за руль. Завёл мотор. Двигатель заурчал ровно, мощно, как зверь, которого разбудили слишком рано и который не понимает, куда его везут. Они молчали всю дорогу до дома Смитов. Город оставался позади — кварталы сменялись пригородами, пригороды — полями. Дома становились ниже, небо — шире. Каин смотрел в окно, как убегают назад улицы, фонарные столбы, редкие машины. Как серые многоэтажки сменяются деревянными домиками с палисадниками, где только-только распускались пионы, — тяжёлые розовые головки клонились к земле под тяжестью утренней росы. Потом потянулись поля. Пустые, серые, безлюдные, уходящие к горизонту. Ветер гнал по ним волны прошлогодней травы, прижатой к земле долгой зимой, которая никак не хотела отпускать. Он думал о том, что оставляет за спиной. Квартиру с задёрнутыми шторами, где на столе до сих пор стоит недопитый кофе, засохший, с плёнкой на поверхности. Город, в котором его знало каждое лицо на улице, где он не мог выйти за хлебом без того, чтобы кто-то не узнал его, не сфотографировал, не выложил в сеть. Карьеру, которую он строил годами, — обложки, контракты, бесконечные улыбки для камеры, которые теперь казались фальшивыми, ненастоящими, чужими. И Натаниэля. Его улыбку, его руки, его голос, который теперь навсегда остался в памяти вместе с тем видео, где Каин говорит «я твой». Где он отдал всё, что у него было, человеку, который просто хотел владеть. Не любить. Он думал о том, что ждёт впереди. Ферма. Тишина. Люди, которые не знают его имени. Которые не смотрели видео, не читали заголовки, не обсуждают его прошлое за ужином. Сено, коровы, ранние подъёмы. Никаких камер, никаких интервью, никакой необходимости улыбаться, когда внутри пустота. Просто работа. Просто тишина. Просто возможность забыть. И думал: «Может, там я смогу просто дышать.   Без прошлого.   Без Натаниэля.   Без боли». Авель вёл машину молча. Не включал радио, не пытался заговорить. Только иногда бросал короткие взгляды на Каина — проверял, дышит ли тот, не плачет ли. Каин не плакал. Он вообще перестал плакать после того дня, когда Натаниэль выложил видео. Слёзы кончились вместе с надеждой, вместе с верой в то, что его можно любить. Дорога вилась между полей. Вдали виднелись фермерские дома — маленькие, белые, с красными крышами, с дымом из труб, который стелился низко над землёй, не желая подниматься к тяжёлому небу. Небо давило, и казалось, что оно давит на эти поля, на эту дорогу, на них двоих, заставляя дышать реже, думать тише, не надеяться на то, что лето всё-таки наступит. Наконец впереди показался дом. Белый, с синими ставнями, с широким крыльцом и старыми деревьями у калитки. Яблони ещё не отцвели — белые лепестки падали на мокрую траву, устилая её снегом посреди весны. Дом Смитов. Тот самый, где Каина никто не ждал, но где ему позволили остаться. Где никто не будет задавать вопросов, потому что Авель уже всё объяснил, всё уладил, всё оплатил. Авель остановил машину. Заглушил мотор. Тишина стала полной — только ветер шевелил ветки деревьев, шуршал лепестками яблонь, да где-то вдалеке лаяла собака. И было слышно, как тикают часы в машине, отсчитывая последние секунды этой поездки. Авель повернулся к нему. В салоне было полутемно, и лицо брата казалось старше, чем обычно. Старше, чем вчера, старше, чем в тот день, когда они хоронили отца. На лбу залегла глубокая складка, которую Каин не замечал раньше. — Береги себя, — сказал он. Голос был ровным, но в нём всё ещё звучала та самая трещина, которую Каин услышал утром. Трещина, которая, наверное, останется с ними обоими надолго. Каин кивнул. Авель коротко улыбнулся — уголком губ, той самой улыбкой, которая всегда означала «всё будет хорошо», даже когда это было не так. Которая была на его лице, когда они остались вдвоём после похорон, и он сказал: «Я всё решу». Которая была на его лице, когда видео только выложили, и он сказал: «Я всё исправлю». — Просто вернись живым, — добавил он. — Остальное я улажу. Каин не ответил. Открыл дверь. Вышел. Утренний воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий сырой землёй, мокрой корой и чем-то ещё, чему Каин не мог найти названия. Может, свободой. Может, тишиной. Может, тем, что остаётся, когда отнимают всё остальное. Сумка легла на плечо. Тяжёлая — не весом, а тем, что внутри неё не было ничего, кроме вещей. Ни надежды, ни планов, ни страха. Ничего, что могло бы напомнить о том, кем он был. Он не обернулся. Шёл к дому медленно, чувствуя спиной взгляд Авеля. Лепестки яблонь липли к подошвам, к штанинам джинсов, к рукавам куртки — белые, нежные, как снег, который не успел растаять. Где-то за спиной тихо урчал мотор — Авель не уезжал, смотрел, как Каин поднимается на крыльцо, как открывает дверь, как исчезает в темноте прихожей. Как заканчивается одна жизнь и начинается другая — та, о которой он пока ничего не знал. Авель смотрел ему вслед — долго, пока фигура Каина не растворилась в доме, пока дверь не закрылась за ним. Потом выдохнул. Тяжело, как будто сбросил с плеч что-то очень тяжёлое, что нёс годами. Как будто только сейчас позволил себе почувствовать то, что копилось всё это время. Усталость. Страх. Беспомощность, которую он никогда не признавал. Завёл мотор. Развернулся. Уехал. В доме было тихо. Пахло деревом, старыми половицами и чем-то уютным, домашним — свежевыпеченным хлебом, сушёными травами, воском. Тем, чего не было в его квартире годами. Тем, что он забыл, когда уехал из родительского дома, когда начал строить карьеру, когда решил, что успех важнее уюта. Каин стоял в прихожей, слушая, как затихает звук мотора за окном. Сумка всё ещё висела на плече. Он не снимал её. Просто стоял и смотрел на половицы, на свет, который падал из окна, на свои руки, которые не дрожали. На белые лепестки, прилипшие к рукавам куртки — последний привет от весны, которая уходила, чтобы больше не вернуться. Он не знал, что ждёт его здесь. Не знал, сколько пробудет. Не знал, сможет ли когда-нибудь вернуться к тому, кем был. Не знал, захочет ли. Но впервые за долгое время он почувствовал, что может дышать. Глубоко. Свободно. Без груза, который давил на грудь все эти месяцы. Без страха, что кто-то смотрит, осуждает, обсуждает. Без необходимости улыбаться, когда внутри пустота. Он снял сумку. Поставил у двери. Стряхнул с рукавов лепестки — они упали на пол белыми звёздочками, как знаки того, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она остановилась. Шагнул в дом. И тишина обняла его, как давно потерянный дом, в который наконец-то можно вернуться. Как мать, которая ждала у окна. Как обещание того, что всё будет хорошо. Не потому, что кто-то это исправит. А потому, что можно просто жить. Без прошлого. Без Натаниэля. Без боли.

Часть 2. Prima lux.

««Я просто развлекусь», — сказал он себе. И солгал впервые за долгое время».

Он смотрел в окно, когда они вошли. Каин сидел за большим овальным столом, спиной к свету, и наблюдал, как утреннее солнце ложится на стены столовой, делая их тёплыми, почти золотыми. В доме пахло кофе, свежим хлебом и чем-то домашним, уютным — тем, чего не было в его квартире годами. Он сидел неподвижно, с прямой спиной, положив руки на стол, и смотрел в окно, но ничего не видел. Мысли были где-то далеко — в городе, который он оставил, в квартире с задёрнутыми шторами, в голосе Натаниэля, который всё ещё звучал в ушах, когда он закрывал глаза. А потом дверь открылась, и он поднял взгляд. Черноволосый парень стоял в дверном проёме. Высокий, но с широкими плечами и крепкой фигурой — та, что строится годами физической работы, а не тренажёрными залами. Волосы тёмные, чуть влажные после душа, падают на лоб. Одежда простая: футболка с длинными рукавами, чёрные джинсы, старые конверсы. Ничего лишнего. Всё — как у местных. Но лицо... Каин заметил шрам сразу. Тонкая белая линия, тянущаяся от уголка губ к виску, ветвистая, как старая трещина на льду. Он делал лицо парня асимметричным, почти пугающим — но не отталкивающим. Наоборот. Каин поймал себя на том, что смотрит дольше, чем следовало бы. Парень тоже смотрел на него. Взгляд тёмных, зелёных глаз был спокойным, но в нём чувствовалось напряжение — звериное, настороженное, как у человека, который привык, что мир может ударить в любой момент. Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто прошёл к столу и сел на самый дальний стул, положив ладони на колени, словно пытался занять как можно меньше места. Каин проводил его взглядом. Медленно. Изучающе. «Красивый», — подумал он, и эта мысль пришла неожиданно, как первый удар сердца после долгой тишины. «И он ничего обо мне не знает. Не смотрел видео. Не читал заголовки». В груди шевельнулось что-то, чему он не хотел давать имя. Интерес. Живой, острый, почти забытый. «Можно просто… поиграть. Без последствий. Без чувств. Без риска снова быть раненым». Он отвёл взгляд первым — не потому, что испугался, а потому, что решил: пусть всё идёт своим чередом. Не надо давить. Не надо навязываться. Просто наблюдать. Ждать. Изучать. Мистер Смит представил их друг другу. Парни кивнули. Каин поймал себя на том, что запоминает имя: Ян. Короткое. Простое. Сильное. А потом Ян посмотрел на него в ответ — и в этом взгляде было что-то, от чего у Каина внутри дрогнуло. Не испуг. Не интерес. Что-то другое. Тёплое. Живое. То, что он думал, потерял навсегда. Он задержал взгляд на секунду дольше, чем следовало. И первым отвёл глаза. Завтрак тянулся долго. Каин почти не участвовал в разговоре — только наблюдал. Как Ян пьёт кофе, держа чашку обеими руками, будто греется. Как смотрит в окно, когда думает, что никто не видит. Как улыбается уголком губ, когда Лестер рассказывает очередную глупость. Как отвечает коротко, сухо, но без грубости. Каин смотрел и думал: «Он закрытый. Неприступный. Но в нём есть что-то… настоящее. Не наигранное. Не фальшивое». И это было опасно. Он поймал себя на том, что крутит край стакана с водой, хотя не пил. Просто руки сами искали движения, чтобы отвлечься от мыслей. Ян снова смотрел на него — Каин чувствовал этот взгляд кожей, спиной, затылком. И это ощущение было… приятным. Не тем, от которого хочется спрятаться. А тем, от которого хочется улыбнуться. Он не улыбнулся. Только задержал взгляд на секунду дольше, отвечая на молчаливое наблюдение. И Ян отвернулся первым. «Хорошо», — подумал Каин. — «Пусть будет так. Игра без правил. Без чувств. Без последствий».

***

Когда Ян вышел из столовой, Каин не двинулся с места. Дождался, пока шаги стихнут в коридоре, пока хлопнет дверь на улицу. Потом медленно поднялся. Сказал что-то невнятное миссис Смит про «подышать свежим воздухом» и вышел следом. Двор был залит солнцем. Пахло сеном, нагретой землёй и чем-то сладким — может, цветами, может, просто летом. Каин шёл медленно, не скрываясь, но и не торопясь. Он знал, куда идти — конюшни виднелись за домом, большие, деревянные, с широкими воротами, распахнутыми настежь. Внутри было полутемно и прохладно. Пахло сухой травой, кожей и лошадьми — тем особенным запахом, который он чувствовал только в детстве, когда отец брал их с Авелем в загородный клуб. Каин остановился у входа, давая глазам привыкнуть к тени. Ян стоял у стойла, прижавшись лбом к лбу чёрного коня. Массивное животное, с гладкой, блестящей шерстью и умными тёмными глазами, стояло неподвижно, позволяя человеку гладить свою гриву. Они выглядели так, будто были частью одного целого. Будто понимали друг друга без слов. Каин не двигался. Просто смотрел. «Это его конь», — понял он. «И он любит его. По-настоящему». В груди снова шевельнулось что-то тёплое. То самое, чему он не хотел давать имя. Он сделал шаг вперёд — не тихо, но и не громко. Просто чтобы обозначить своё присутствие. Ян обернулся. В его глазах мелькнуло удивление, потом напряжение, потом что-то похожее на раздражение. — Это твой конь? — спросил Каин, хотя ответ уже знал. — Да. — Красивый. — И недружелюбный. — Как и его хозяин? — Именно. Короткая перепалка ударила, как электрический ток. Каин почувствовал, как воздух между ними становится плотнее, тяжелее, словно перед грозой. Он ухмыльнулся — уголком губ, едва заметно — и сделал шаг к Ворону. Конь зафыркал. Резко мотнул головой, отступая в глубь стойла. Мышцы на мощной шее напряглись, копыта застучали по деревянному полу. Каин остановился. Внутри кольнуло — не страх, а что-то другое, похожее на… уважение? Животное чувствовало границы. И не пускало чужих. «Правильно», — подумал Каин. — «Я здесь чужой. И он это знает». — Научишь меня ездить верхом? — спросил он, не глядя на Яна. Голос прозвучал лениво, почти небрежно, но внутри всё сжалось в ожидании ответа. — Спроси у мистера Смита. Он обязательно найдёт для тебя учителя. — Но я хочу, чтобы им был ты. Фраза прозвучала спокойно, буднично, как будто речь шла о погоде. Каин наконец повернул голову и посмотрел прямо на Яна — долго, в упор, не отводя глаз. Ян замер на секунду, и Каин заметил это: лёгкое напряжение в плечах, чуть приоткрытые губы, быстрый взгляд в сторону — как у зверя, который почуял опасность, но не убегает. — У меня слишком много работы на ферме, — сказал Ян жёстко. — Нет лишнего времени на обучение внезапно свалившегося мне на голову парня. Каин почувствовал, как внутри что-то щёлкает. Не злость. Азарт. — А, так ты хочешь, но просто не можешь? Он улыбнулся — широко, открыто, той самой улыбкой, которая раньше открывала перед ним любые двери. Улыбкой человека, который привык получать то, что хочет. Ян опешил. Это было заметно — по тому, как дрогнули его ресницы, как напряглись пальцы на поводьях. Всего на секунду, но Каин успел это увидеть. И понял: «Попал. Он не ждал такого ответа. Он не знает, что со мной делать». Каин отвернулся первым — не потому, что проиграл, а потому, что хотел дать Яну время. Подошёл к соседней лошади — спокойной гнедой кобыле, которая смотрела на него с любопытством. Медленно протянул руку. Позволил себя обнюхать. Кобыла фыркнула, ткнулась носом в ладонь, и он погладил её по лбу — мягко, успокаивающе. — У меня нет на тебя времени, — услышал он за спиной. Голос был резким, рубленым, как удар топора. Каин не обернулся. Только улыбнулся уголком губ, чувствуя, как взгляд Яна прожигает спину. — Конечно, — сказал он тихо, скорее себе, чем кому-то. Шаги. Скрип седла. Ржание коня. Каин смотрел на свои руки, лежащие на лбу кобылы, и думал: «Он уходит. Но он вернётся. Они всегда возвращаются». Он обернулся уже у выхода. Ян сидел в седле, спиной к нему, и смотрел вдаль, туда, где за полями начинался лес. Каин задержал взгляд на его спине — широкой, напряжённой, закрытой. «Ты думаешь, что ты сильный, — подумал он. — Что ты неприступный. Что можешь оттолкнуть меня, как своего коня. Но я не твой конь. Я не убегу, когда ты фыркнешь». Ян уехал. Каин остался стоять в конюшне, чувствуя, как тишина заполняет пространство, как кобыла под его рукой вздыхает и отворачивается. «Это будет интересно», — подумал он. И впервые за два месяца улыбнулся — по-настоящему, без игры, без защиты. Потому что впервые за долгое время ему захотелось чего-то. Не забыть. Не спрятаться. Не перестать чувствовать. А просто… быть рядом. Он вышел из конюшни. Солнце светило в глаза, и он прищурился, глядя на дорогу, где скрылся Ян. «Ты — моё лето, — подумал он, ещё не зная, как сильно ошибётся. — И я буду играть с тобой. Без правил. Без чувств. Без последствий». Но сердце билось быстрее, чем хотелось бы признавать.

***

Он не планировал влюбляться. Каин повторял это себе как мантру в первые дни. Слова, которые должны были защитить от всего, что случилось раньше. От Натаниэля. От видео. От той пустоты, которая поселилась в груди после того, как мир, который он строил годами, рассыпался в прах за одну ночь. Он приехал на эту ферму, чтобы забыть. Чтобы перестать чувствовать. Чтобы спрятаться от людей, которые смотрели на него с осуждением, с жалостью, с тем самым выражением, от которого хотелось провалиться сквозь землю. А нашёл человека, который смотрел на него иначе. Первые дни он действовал осторожно, как охотник, который изучает добычу, прежде чем сделать шаг. Бар стал первой серьёзной пробой. Каин сел на диван рядом с Яном намеренно — слишком близко, так, что их бёдра почти касались. Он чувствовал тепло его тела, слышал его дыхание, видел, как напряглись его плечи. И ждал. Ян не отодвинулся. Когда Анхея подошла к их столику и начала флиртовать с Яном, Каин почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не ревность. Нет. Просто… желание быть на её месте. Желание, чтобы Ян смотрел на него так, как смотрел на неё. «Это просто игра», — напомнил он себе. — «Я хочу его. Не её. И я получу его». Он дождался, когда девушки сядут за их столик. Когда София начнёт прикасаться к Яну, смеяться над его шутками, смотреть на него так, будто он — единственный мужчина в комнате. Каин наблюдал. Ждал. А потом, когда напряжение стало почти невыносимым, он положил руку на поясницу Яна. Под футболку. На голую кожу. Ян вздрогнул. Каин почувствовал это — лёгкую дрожь, пробежавшую по его спине. И не убрал руку. «Ты чувствуешь меня, — думал он, водя пальцами по позвоночнику Яна, ощущая каждый позвонок, каждую неровность кожи. — Ты хочешь меня. Ты не отодвигаешься». Он играл с ним, как кошка с мышкой. Приближал, отпускал, дразнил. Ждал реакции. И когда Ян вдруг резко вскочил, сказав, что идёт курить, Каин почувствовал странное удовлетворение. «Он убегает. Но он вернётся». Он нашёл их у входа. София стояла слишком близко к Яну, касалась его руки, смотрела на него с явным интересом. А Ян — Ян играл в ответ. Улыбался ей. Касался её лица. Наклонялся к ней так, будто собирался поцеловать. Каин смотрел и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, почти болезненное. Не ревность. Нет. Просто… понимание, что Ян умеет играть не хуже него. «Ты хочешь, чтобы я ревновал? — подумал он, подходя ближе, вставая так, что между ними не осталось пространства. — Хорошо. Я покажу тебе, что такое настоящая игра». Он вынул сигарету из пальцев Яна. Их руки соприкоснулись — на секунду, но этого хватило, чтобы по телу прошёл разряд. Каин затянулся, чувствуя вкус табака, смешанный с чем-то другим — тем, что осталось на сигарете от губ Яна. И выдохнул дым рядом с его ухом. — Ты же бросил, — сказал он негромко, почти шёпотом. Ян не шелохнулся. Не отступил. Но Каин видел, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть. «Я достал тебя, — подумал он с удовлетворением. — Я внутри твоей головы, Ян Хилл. И ты не можешь от меня избавиться».

***

Ночь у дома Яна стала продолжением игры. Каин вышел из машины следом, не спрашивая разрешения. Шёл рядом, чувствуя, как Ян напряжён, как сжимает кулаки в карманах, как его дыхание становится чаще, когда Каин оказывается слишком близко. Они ссорились. Говорили колкости. Каин провоцировал, наступал, сокращал расстояние. Ян отступал, злился, но не убегал. — Ты меня раздражаешь, — сказал Ян, и в его голосе была такая злость, что Каин на секунду поверил. Но когда он подошёл ближе, когда прижал Яна к забору, когда их лица оказались в нескольких сантиметрах, он почувствовал, как участилось дыхание Яна. Увидел, как его зрачки расширились. Понял, что злость была только маской. — Ты меня боишься? — спросил Каин. Ян не ответил. Но в его глазах было что-то, что заставило сердце Каина биться быстрее. «Ты боишься не меня, — понял он вдруг. — Ты боишься себя. Боишься того, что чувствуешь». Это знание опьяняло. Каин стоял так близко, что мог чувствовать тепло его тела, слышать его дыхание, видеть, как его ресницы дрожат. — Ты мне не интересен, — сказал Ян, и голос его был холодным, как лёд. Каин смотрел на него. Долго. И вдруг понял: «Он врёт. И я знаю это. И он знает, что я знаю». — Я тебя понял, — сказал он. И ушёл. Но на самом деле он ничего не понял. Или понял слишком много.

***

В следующие дни игра продолжилась. Каин приходил на ферму, помогал с животными, провоцировал, дразнил, ждал. Ян злился, огрызался, краснел. И не отталкивал. «Это работает, — думал Каин. — Я снова живой. Я снова могу чувствовать. Он помогает мне забыть». Но где-то глубоко, в той части сознания, которую он старательно игнорировал, начало зарождаться что-то новое. Что-то, чему он не хотел давать имя. Он замечал, как Ян улыбается, когда думает, что никто не видит. Как его лицо становится мягче, когда он разговаривает с Вороном. Как он смотрит на закат, и в его глазах отражается целый мир. «Это просто игра, — повторял он себе. — Я хочу его. Без любви. Без последствий». Но когда София пришла к конюшне и Ян начал учить её ездить верхом, Каин почувствовал, как внутри всё переворачивается. Он стоял у ограды, смотрел, как Ян обнимает её, чтобы удержать в седле. Как наклоняется к её уху, чтобы что-то сказать. Как улыбается ей. И понял: «Это не игра. Это не просто желание. Это…». Он не договорил. Не позволил себе договорить.

***

Ночь, когда всё изменилось, началась обычно. Каин позвонил Яну, но в ответ был лишь холод, а потом он и вовсе отключился. Каину стало паршиво, поэтому он решил выйти на улицу, подышать свежим воздухом. Выходя, даже не заметил Ноа, который что-то спросил. Каин чувствовал это. Отстранение. Стену, которую Ян воздвинул между ними снова. И не понимал, почему это так сильно его задевает. «Почему мне не всё равно? — думал он, глядя на пустой экран телефона. — Почему я сижу здесь и жду, когда он мне напишет? Почему его молчание режет сильнее, чем крики Натаниэля?» Шёл дождь. Каин сидел на крыльце, глядя в темноту, чувствуя, как вода стекает по лицу, по шее, пропитывает одежду. «Что случилось? — спрашивал он себя. — Что я сделал не так?» Он не знал. Не мог знать. Он только чувствовал, как внутри растёт пустота — та самая, от которой он бежал. И понимал, что теперь она стала ещё больше. Потому что теперь в ней был Ян.

***

Когда Ян сказал, что видел видео, Каин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Они стояли на крыльце. Ян был мокрым, бледным, смотрел на него так, будто видел впервые. И Каин вдруг понял: «Он знает. Он всё знает. Видел то, что я хотел скрыть. Видел меня — грязного, сломленного, принадлежащего другому». — Ты мог сказать, — сказал Ян. Каин смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. В голове вертелась одна мысль, острая, как нож: «Я не хотел, чтобы он видел это. Я не хотел, чтобы он знал меня таким. Я не хотел…» Он не договорил. Не смог. Потому что если бы он договорил, он бы понял, что значит эта мысль. Что она значит для него. Что она значит про него. «Я не хотел, чтобы он видел меня с другим. Потому что…» Он не позволил себе закончить. Слишком страшно было признать, что игра давно перестала быть игрой. Что Ян давно стал больше, чем просто способ забыть. Что он стал… — Я не играю, — сказал Каин вслух. — Но я не выворачиваю себя наизнанку сразу. Ян смотрел на него. Долго. И Каин видел в его глазах боль, обиду, недоверие. И что-то ещё. Что-то, что заставило его сердце биться быстрее. — Я видел, — сказал Ян. — И мне это не понравилось. — Потому что? Ян шагнул ближе. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. — Потому что это был не я. Каин замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Он смотрел в глаза Яна и вдруг понял всё. «Он ревнует. Он ревнует к прошлому. К тому, что было до него. К тому, что я никогда не смогу изменить. И это… это значит, что он…» — Значит, ты ревнуешь, — сказал он вслух. И в его голосе не было насмешки. Только тихое, почти невесомое удивление. Ян не ответил. Но Каин уже знал ответ. Он стоял под мокрым небом, смотрел на человека, который держал его за руку, и чувствовал, как внутри рушится всё, что он строил. Стена, за которой он прятался. Игра, в которую он верил. Обещание, данное себе: «Я не буду любить. Я больше никогда не буду любить». «Слишком поздно, — понял он. — Я уже…» Он не договорил. Не успел. Ян притянул его к себе. Поцеловал. И в этом поцелуе не было игры. Только правда. Каин ответил. И понял, что проиграл. Но это была единственная победа, которая имела значение.

***

Каин стоял в коридоре и ждал. Дверь ванной была закрыта. За ней — тишина. Каин слышал, как капает вода, как скрипнула половица, когда Ян шагнул к раковине. И больше — ничего. Ни звука. Он смотрел на дверную ручку. Медную, чуть потёртую, с каплями воды, которые остались от мокрых пальцев Яна. И думал о том, как тот сжался, когда Каин предложил переодеться. Как побелели костяшки. Как взгляд заметался по сторонам, ища путь к отступлению. «Он боится, — понял Каин. — Не меня. Не того, что я сделаю. А того, что я увижу». Он ждал. Не стучал. Не торопил. Просто стоял, чувствуя, как тишина становится тяжелее с каждой секундой. Потом дверь приоткрылась. Всего на несколько сантиметров. Ян стоял в проёме, прикрываясь полотенцем, мокрые волосы прилипли ко лбу, лицо бледное, напряжённое. Он не смотрел на Каина. Смотрел куда-то в сторону, на стену, на пол, на свои пальцы, сжимающие край двери. Каин протянул одежду. Молча. Аккуратно сложенную. Футболку с длинными рукавами — он выбрал её специально, сам не зная почему. Просто подумал, что так будет лучше. Ян взял вещи. И в этот момент край полотенца сполз с его руки. Каин увидел. Тонкие белые линии на запястье. Старые, неровные, пересекающие кожу, как паутина. Некоторые были почти не видны, другие — глубокие, с зазубренными краями, которые уже никогда не сгладятся. Он смотрел на них секунду. Может, две. Не знал, сколько прошло времени. Внутри всё замерло, а потом сжалось — болезненно, остро, неожиданно. «Это его руки, — подумал он. — Это его руки, и кто-то сделал ему больно. Или он сам…» Он не дал себе договорить. Не позволил додумать. Просто поднял глаза к лицу Яна. Тот смотрел на него. Ждал. В его взгляде было всё — и страх, и вызов, и отчаяние, и мольба. Мольба не спрашивать. Мольба не жалеть. Мольба не смотреть так, как смотрели все, кто видел это раньше. Каин не спросил. Не пожалел. Не отвёл взгляд, полный ужаса. Он сказал единственное, что пришло в голову: — Если что-то понадобится… я в комнате. Ян кивнул. Дверь закрылась. Каин стоял в коридоре, глядя на медную ручку, и чувствовал, как в груди пульсирует что-то тёмное, тяжёлое. Не отвращение. Не страх. Боль. Чужая боль, которую он только что увидел, въедалась под кожу, застревала в рёбрах, не давала дышать. «Он сделал это сам? Или кто-то другой?» Он не знал. Не хотел знать. Не имел права знать. Ян сказал: «Не люблю об этом говорить». И Каин запомнил. И не спросил. Он прошёл в комнату. Сел на край кровати. Взял телефон, открыл какую-то бессмысленную ленту, листал, не видя. Ждал. Внутри всё ещё болело. Не за себя. За него. За того, кто носил эти шрамы. За того, кто прятал их под длинными рукавами и делал вид, что ничего не случилось. «Я не хотел, чтобы он прятался от меня, — думал Каин. — Я не хотел, чтобы он боялся. Я не хотел…» Он не договорил. Не знал, что хотел. Знал только, что когда Ян вышел из ванной в его футболке, с мокрыми волосами, с этим взглядом, в котором смешались страх и надежда, Каин захотел сказать что-то важное. Что-то, что снимет этот страх. Что-то, что останется. Он сказал: «Тебе идёт». Просто. Буднично. Как будто ничего не случилось. Ян не ответил. Стоял в дверях, сжимая край футболки, и Каин видел, как он ждёт. Вопроса. Жалости. Того, от чего привык защищаться. Каин не спросил. Не пожалел. Он просто был рядом. И когда Ян наконец сел на край кровати, когда его пальцы коснулись пальцев Каина, когда он уткнулся лбом в плечо и выдохнул — впервые за этот вечер свободно, — Каин понял, что сделал всё правильно. Он обнял его. Не крепко. Не собственнически. Просто держал. И думал о том, что теперь знает больше. И о том, что это ничего не меняет. Шрамы не исчезнут. Вопросы не перестанут быть болезненными. Прошлое не станет другим. Но он будет рядом. И, может быть, этого достаточно.

Часть 3. Intus.

«Он приехал сюда, чтобы забыть одного человека. А нашёл того, кто заставил его хотеть остаться навсегда».

Он ехал быстрее, чем позволяли дороги. Машина (он одолжил у Лестера ещё днём) летела по просёлку, подпрыгивая на кочках, и Каин не сбавлял скорость, хотя в какой-то момент руль чуть не выскользнул из мокрых ладоней. Он не помнил, как выехал. Не помнил, как бросил трубку после звонка Ноа. Помнил только одно: Ян пострадал. И больше ничего. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Каин не чувствовал ни холода, ни ветра, ни дождя, который снова начинал моросить. Только эту тупую, давящую пустоту в груди, которая росла с каждой секундой. Что значит «пострадал»? Насколько серьёзно? Он жив? Он… Он не дал себе договорить. Не мог. Когда он влетел во двор фермы, ноги сами вынесли его к крыльцу. Миссис Хилл что-то сказала, но он не расслышал — только кивнул и бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В голове была только одна мысль: быстрее. Быстрее. Пока ещё не поздно. Он постучал. Услышал голос — усталый, но живой. И когда открыл дверь, внутри что-то разжалось. Ян сидел на кровати, бледный, с тенями под глазами, но живой. Дышащий. Здесь. Каин стоял в дверях, смотрел на него и чувствовал, как злость, страх, облегчение и боль смешиваются в один горячий, тяжёлый ком, который не выходил наружу. Он хотел кричать. Хотел трясти его за плечи, спрашивать, зачем он полез туда один, почему не подождал, почему заставил его сходить с ума от неизвестности. Но вместо этого он просто стоял и смотрел, как Ян пожимает плечами, делает вид, что всё нормально. Как его лицо искажается от боли, когда он пытается повернуться. Как он закусывает губу, чтобы не показать. И Каин понял, что сейчас произойдёт то, что должно было произойти давно. Ян стянул футболку. Медленно, будто готовился к удару. Каин замер. Синяк на рёбрах был страшным — тёмным, почти чёрным в центре, расползающимся по боку, как клякса. Он занимал половину грудной клетки, и даже воздух, наверное, отдавал болью. Но не это заставило Каина перестать дышать. Шрамы. Они были везде. На плечах — тонкие белые линии, как росчерк пера. На рёбрах — пересекающиеся, хаотичные, одни поверх других. На груди — неровные пятна ожогов, въевшихся в кожу. На руках — следы, которые не скрыть ничем. Каин смотрел на эту карту боли, которую Ян носил в себе годами, и чувствовал, как внутри всё рушится. Не от отвращения. Не от жалости. От осознания, что он нёс это один. Всё это время. Один. Ян потянулся за футболкой, и Каин сказал: «Не надо». Слова вышли сами, без мысли. Он смотрел на шрамы, и в голове вертелось одно: кто это сделал? Он сам? Или кто-то другой? Но он не спросил. Не мог. Ян смотрел на него с тем же выражением, с которым смотрел всегда, когда кто-то подходил слишком близко, — ждал вопросов, жалости, того, от чего привык защищаться. Каин не спросил. Не пожалел. Он чувствовал только одно — как внутри поднимается злость. Не на Яна. На то, что он был один, когда это случилось. На то, что носил это в себе годами. На то, что продолжал делать вид, будто это ничего не значит. — «Это старое», — сказал Каин, и в его голосе прозвучала та самая злость, которую он не мог сдержать. — Серьёзно? Он хотел сказать что-то ещё. Спросить, как можно было сделать вид, что это неважно. Как можно было прятать это под одеждой, будто ничего не случилось. Как можно было не доверять ему настолько, чтобы не показать раньше. Но Ян смотрел на него устало, без защиты, и Каин вдруг понял: он не прячется. Он просто не знает, как по-другому. Злость ушла. Остался только страх. Настоящий, почти животный страх, который он никогда раньше не чувствовал. «Я приехал сюда, чтобы забыть одного человека, — думал он, глядя на Яна, на его бледное лицо, на шрамы, на синяк, который должен был болеть так, что невозможно дышать. — А нашёл того, кто заставил меня хотеть остаться навсегда». Он понял это в тот момент, когда Ноа сказал: «Ян пострадал». Когда земля ушла из-под ног. Когда он летел по просёлку, молясь, чтобы успеть. Когда открыл дверь и увидел его — живого, дышащего, здесь. «Если я потеряю его — я не выдержу». Мысль пришла неожиданно. И осталась. Не уходила. Каин опустился на край кровати рядом с Яном. Осторожно, будто боялся сделать больно одним своим присутствием. Он не знал, что сказать. Не знал, как спросить о том, что видел. Не знал, как сделать так, чтобы Ян перестал прятаться. Он просто сидел рядом. Смотрел, как Ян ложится, как закусывает губу, когда боль пронзает рёбра. Как закрывает глаза, чтобы не показывать, как ему страшно. А потом, когда темнота заполнила комнату, Каин протянул руку. Коснулся его запястья. Легко, почти невесомо. Ян не убрал руку. Наоборот — Каин почувствовал, как его пальцы сжались в ответ. И это простое движение сказало больше, чем любые слова. Они лежали в темноте, слушая, как за окном шумит ветер. Каин смотрел в потолок, чувствуя тепло его ладони в своей. И думал о том, что раньше боялся только одного — что скандал разрушит его карьеру. Что Натаниэль отнимет у него всё, что он строил. Что он останется один, без денег, без славы, без будущего. Теперь он боялся по-другому. Боялся, что Ян не проснётся утром. Что однажды он упадёт и не встанет. Что Каин не успеет. Что он потеряет единственного человека, ради которого хотел остаться. Он придвинулся ближе. Положил голову на плечо Яна. Закрыл глаза. И впервые за долгое время позволил себе просто быть. Рядом. С ним. Здесь. Потому что всё остальное — слава, карьера, прошлое — перестало иметь значение. Остался только этот человек, который лежал рядом и дышал. И этого было достаточно.

***

Они лежали в темноте, когда Ян заговорил. Ночь была тихой. Каин не спал. Он лежал на спине, чувствуя, как Ян прижимается к его плечу, как его дыхание становится глубже, когда он засыпает. Но в этот раз Ян не засыпал. Каин слышал это по дыханию — ровному, но слишком осознанному. — Когда мне было десять, у моего отца был огромный бизнес. Заводы, контракты, инвестиции. А где большие деньги — там всегда появляются враги. Каин замер. Пальцы на груди Яна остановились. — Однажды после школы я не дошёл домой. Меня похитили. Каин почувствовал, как внутри всё сжимается. Холодный спазм, от которого перехватывает дыхание. Он не перебивал. Только сильнее прижал Яна к себе. — Они хотели надавить на отца. Чтобы он отказался от бизнеса. Продал всё. Ушёл. Держали меня несколько дней. — Ян замолчал на секунду. Каин чувствовал, как его пальцы сжимают край футболки. — Пытали. Им нужно было, чтобы отец понял, что они серьёзны. Каин закрыл глаза. В ушах зашумело. Он вдруг увидел это — маленького мальчика, Яна, каким он был тогда. С этими глазами, которые сейчас смотрели на него, но тогда, наверное, смотрели в темноту. С этим лицом, на котором ещё не было шрамов. — Меня спасли, — продолжал Ян. Голос его был ровным, но Каин чувствовал, как дрожит его рука. — Полиция нашла их раньше, чем они успели сделать что-то окончательное. Тех людей посадили. А шрамы остались. Он усмехнулся. Коротко, безрадостно. — Когда я вспоминаю об этом, обычно начинается паника. Сердце начинает биться так, будто я снова там. Раньше мне часто снились кошмары. После всего этого я долго ходил к психологу. Годами. Каин смотрел в потолок. Не видел его. Видел только Яна — десятилетнего, в тёмном подвале, одного. Видел его шрамы, которые носил на теле. И те, что носил внутри. — Родители решили, что нужно всё менять. И мы переехали сюда. Отец продал тот бизнес. Сейчас он просто инвестирует. Покупает акции, вкладывается в проекты. И мы строим ферму. Ян замолчал. Каин почувствовал, как его дыхание стало глубже, ровнее. Будто он сбросил что-то тяжёлое. — Странно, — сказал Ян тихо. — Что? — Обычно, когда я вспоминаю это, мне становится плохо. А сейчас нет. Каин не ответил. Не мог. Горло сжалось, слова застряли. Он смотрел в потолок и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, невыносимое. «Ему было десять. Десять лет. Маленький мальчик в тёмном подвале, и кто-то делал ему больно. И он был один. Совсем один. Никто не пришёл. Никто не защитил. Никто не держал за руку». Каин закрыл глаза. Перед ними стояло лицо Яна — того, каким он был сейчас. С этим шрамом на щеке, с этими линиями на руках, с этой стеной, которую он строил годами. И он вдруг понял, почему Ян такой. Почему не доверяет. Почему убегает. Почему боится. «Потому что мир, который должен был защищать его, сделал ему больно. Потому что люди, которым он доверял, оставили его одного. Потому что он научился выживать, но не научился жить». Он почувствовал, как что-то тёплое и влажное скользнуло по щеке. Не понял сразу. Только когда капля упала на руку Яна, которая лежала у него на груди, осознал: я плачу. Ян поднял голову. Посмотрел на него. В его глазах были удивление и что-то ещё — то, чего Каин не видел раньше. — Каин... Каин хотел сказать что-то. Что он в порядке. Что это просто... Но слова не шли. Потому что это была не жалость. Не та лёгкая грусть, которая проходит через минуту. Это была боль. Настоящая, живая, невыносимая боль от того, что этот человек, который лежал сейчас рядом, когда-то был маленьким мальчиком в тёмном подвале. И никто его не спас. Не успел. Не смог. Он смотрел в глаза Яна и думал: «Как ты выжил? Как ты не сломался? Как ты вообще можешь доверять кому-то после этого?» Ян протянул руку. Осторожно, кончиками пальцев, стёр слезу с его щеки. Каин почувствовал это прикосновение — лёгкое, почти невесомое. И оно было теплее, чем всё, что он чувствовал раньше. — Ты был тогда таким маленьким, — сказал Каин. Голос дрогнул, но он не остановился. — Как они вообще посмели? Каин закрыл глаза и увидел. Не то, о чём говорил Ян, а то, что было после. Как он лежал в больнице, наверное, и врачи зашивали раны. Как смотрел в потолок и не плакал, потому что плакать было нельзя. Как вернулся домой и понял, что мир не справедлив. Что люди, которым ты доверяешь, могут сделать больно. Что безопасность — это иллюзия. «Я никогда не позволю этому случиться снова», — подумал Каин. — «Никогда. Слышишь? Я буду рядом. Я буду держать тебя. Я не дам тебе упасть». Он не сказал этого вслух. Просто держал. Просто дышал в такт с ним. Просто был. И когда Ян наконец заснул — ровно, спокойно, без кошмаров, — Каин ещё долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Он смотрел на трещину в штукатурке, на свет уличного фонаря, который пробивался сквозь шторы, на их переплетённые руки. И думал о том, что раньше боялся только одного: что скандал разрушит его карьеру. Что Натаниэль отнимет у него всё, что он строил. Что он останется один, без денег, без славы, без будущего. Теперь он боялся по-другому. Боялся, что этот человек, который лежал рядом, однажды проснётся и поймёт, что он не заслуживает счастья. Что он слишком сломанный. Что он должен быть один. Боялся, что однажды Ян уйдёт туда, куда Каин не сможет за ним последовать. «Если я потеряю его — я не выдержу», — подумал Каин. И понял, что это не фигура речи. Это правда. Он осторожно, боясь разбудить, провёл пальцами по лицу Яна. По шраму. По скуле. По губам, которые были чуть приоткрыты. По тому, что теперь было для него самым важным в этом мире. Он улыбнулся. В темноте. Только для себя. Потому что улыбаться было не от чего, и в то же время — от всего. От того, что этот человек рядом. От того, что он позволил ему остаться. От того, что завтра будет новый день, и они снова проснутся вместе, и Каин снова будет смотреть на него и думать, как ему повезло. Он закрыл глаза. Дыхание Яна было ровным, спокойным, живым. «Я люблю тебя, — подумал Каин. — И, кажется, всегда буду». И заснул. Впервые за долгое время — без страха, без сомнений, без прошлого. Только с ним. Только здесь.

***

Он проснулся от того, что рядом кто-то дышал. Не громко. Не тяжело. Просто — ровно, спокойно, с тем особым ритмом, который бывает только у тех, кто спит без снов. Каин лежал, не открывая глаз, и слушал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Каждое движение лёгких отзывалось в его собственной груди, будто они дышали одним воздухом. Он не знал, сколько времени прошло с той ночи в мотеле. Дни слились в одну длинную, тёплую, почти неправдоподобную полосу. Утро начиналось с кофе на кухне Хиллов, с маминой улыбки, с папиного кивка, с того, как Ян брал кружку обеими руками и смотрел в окно, ещё сонный, с прилипшими ко лбу тёмными волосами. А заканчивалось — здесь. В этой комнате. На этой кровати. С ним. Каин открыл глаза. Ян спал на спине, голову чуть откинул, одну руку закинул за подушку, другую — на грудь Каина, туда, где сердце. Ладонь была тёплой, тяжёлой, и Каин чувствовал её даже сквозь ткань футболки. Свет из окна падал на лицо Яна, делая его почти нереальным: шрам на щеке казался светлее, ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были чуть приоткрыты. Каин смотрел на него долго. Очень долго. И думал. «Когда это случилось?» Он перебирал в памяти дни, которые они провели вместе, и не мог найти тот самый момент, когда всё изменилось. Не мог вспомнить, когда он перестал играть и начал жить. Когда перестал смотреть на Яна как на способ забыть и начал смотреть как на единственного человека, который имеет значение. Может, в тот день у конюшни, когда Ворон принял его, а Ян смотрел так, будто не верил своим глазам? Или в баре, и сердце Каина пропустило удар? Или той ночью, когда они стояли под дождём, и Ян притянул его к себе, и поцелуй был не игрой, а чем-то настоящим, от чего у Каина подкосились ноги? А может, всё случилось раньше. В тот самый первый день, когда Ян вошёл в столовую, закрытый, настороженный, с этим шрамом на лице, и Каин вдруг понял, что смотрит на него дольше, чем нужно. Он не знал. Не мог определить. Знал только одно: теперь он просыпался и первым делом искал глазами Яна. Теперь он ловил себя на том, что ждёт его после работы, что проверяет телефон, что улыбается, когда видит его имя на экране. Теперь он перестал думать о Натаниэле. Совсем. Имя бывшего больше не вызывало ни боли, ни злости, ни желания забыться. Оно стало просто словом. Пустым. Ненужным. Он осторожно, боясь разбудить, провёл пальцами по руке Яна, лежащей у него на груди. По шрамам. По старым, неровным линиям, которые когда-то были чужой болью, а теперь стали просто частью человека, которого он… Каин замер. Мысль повисла в воздухе, невысказанная, но уже необратимая. Каин тихо выдохнул. Ян во сне чуть шевельнулся, придвинулся ближе, и Каин почувствовал, как его дыхание касается шеи. Тёплое. Спокойное. Живое. Он вдруг вспомнил тот день, когда Ян упал в сарае. Как Ноа сказал: «Ян пострадал», и мир перевернулся. Как он летел по просёлку, не видя дороги, не чувствуя холода, только одну мысль: «Если я потеряю его — я не выдержу». Как открыл дверь его комнаты и увидел — живого, дышащего, здесь. Как внутри что-то разжалось, но не до конца. Только когда Ян снял футболку, и Каин увидел синяк, и шрамы, и понял, что этот человек, который никогда не просил помощи, который привык быть сильным, который носил боль в себе годами, — этот человек позволил ему остаться. В тот день Каин сказал: «Я никуда не уйду». И сказал правду. Но тогда он ещё не знал, что значит это слово. Не знал, что оно станет не обещанием, а необходимостью. Что каждое утро, просыпаясь рядом с Яном, он будет заново выбирать его. Не потому что должен. А потому что не может иначе. Каин лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как под его пальцами ровно и спокойно бьётся сердце Яна. Он думал о том, что раньше с ним такого не было. С Натаниэлем всё было по-другому. Там была страсть, были ссоры, была ревность, были слёзы. Но никогда — этой тишины. Этого спокойствия. Этого чувства, что ты дома, даже если вокруг чужая комната, чужая ферма, чужая жизнь. С Натаниэлем он всегда был на грани. Всегда доказывал, всегда оправдывался, всегда боялся, что недостаточно хорош. А с Яном… С Яном он просто был. Просто сидел рядом, когда тот работал. Просто молчал, когда тот уходил в себя. Просто ждал, когда тот будет готов. И это было странно. Странно — не бояться. Странно — не контролировать. Странно — просто дышать и знать, что этого достаточно. Ян во сне вздохнул. Глубже, чем обычно. Его рука на груди Каина чуть сжалась, пальцы вцепились в ткань футболки, будто он боялся, что Каин исчезнет. Каин замер, не двигаясь. Ждал. Но Ян не проснулся. Только придвинулся ещё ближе, уткнулся носом в шею Каина, и затих. Каин закрыл глаза. Вдохнул запах его волос — травяной шампунь, сено, солнце. Чувствовал тепло его тела, тяжесть руки на своей груди, ровное дыхание на коже. И вдруг понял. «Я люблю его». Не надеюсь, что это пройдёт. Не жду, что однажды станет легче. Не играю. Не притворяюсь. Просто — люблю. Так, как никогда никого не любил. Мысль пришла неожиданно. И осталась. Не испугала. Не заставила искать пути к отступлению. Просто легла в груди, как последний кусочек пазла, который наконец встал на место. Каин открыл глаза. Ян спал, прижавшись к нему, доверчивый и уязвимый, как человек, который никогда не показывает этого днём. Каин смотрел на него и думал: «Вот он. Человек, ради которого я готов остаться. Не на лето. Не на год. Навсегда». Он осторожно поцеловал Яна в макушку. Губы коснулись волос, и Каин почувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, горячее, которое было в мотеле. Другое. Глубокое. Спокойное. То, которое не проходит, даже когда ты один. «Я люблю его», — повторил он про себя. И улыбнулся. Впервые за долгое время — не для кого-то. Просто так. Потому что внутри было хорошо.

***

Утро наступило незаметно. Сначала свет за окном стал чуть светлее, потом на стене появились золотые полосы, потом запели птицы. Каин не спал. Он лежал, слушая, как дышит Ян, и думал о том, что теперь всё будет иначе. Не потому, что он скажет эти слова вслух. А потому, что они стали правдой. И эту правду нельзя отменить, нельзя забыть, нельзя спрятать. Ян открыл глаза не сразу. Сначала ресницы дрогнули, потом он чуть повернул голову, потом нахмурился, будто не понимал, где находится. А потом увидел Каина. И улыбнулся. Сонно. Тихо. Не так, как улыбаются на камеру или знакомым. А так, как улыбаются только одному человеку — тому, кому доверяют. — Доброе утро, — сказал Ян. Голос был хриплым, сонным. Каин смотрел на него. На спутанные волосы, на след от подушки на щеке, на шрам, который был таким родным, что уже не казался чужим. На глаза, которые смотрели на него без защиты. — Доброе, — ответил он. Ян чуть прищурился. — Ты чего? — Ничего. — Не спишь? — Не хочу. Ян усмехнулся. — Дурак. Каин не ответил. Просто притянул его ближе. Крепко. Так, чтобы чувствовать каждый вдох. Ян не сопротивлялся. Уткнулся носом ему в шею, выдохнул, расслабился. — Что-то случилось? — спросил он тихо. — Нет, — сказал Каин. И понял, что это правда. Ничего не случилось. И в то же время — всё. — Просто… я здесь. Ян молчал секунду. Потом его рука легла на спину Каина. Обняла в ответ. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже здесь. Они лежали так долго. Солнце поднималось выше, комната наполнялась светом, где-то внизу гремела посудой миссис Хилл, а за окном лениво лаяла собака. Каин чувствовал, как ровно бьётся сердце Яна у его груди. Как его дыхание смешивается с его дыханием. Как их пальцы переплетены, как будто всегда были так. Он не сказал ничего. Не сегодня. Может, не завтра. Может, когда-нибудь, когда слова станут не страшны, а естественны, как этот свет за окном. Но сейчас — сейчас он просто лежал, держал его и знал. Ян чуть повернул голову. Посмотрел на него. В зелёных глазах было что-то, от чего у Каина перехватило дыхание. — О чём ты думаешь? — спросил Ян. Каин улыбнулся. — О том, что кофе уже остыл. Ян фыркнул. — Тогда вставай. — Не хочу. — Каин. — Что? — Вставай. — Не заставляй. Ян посмотрел на него долго. Потом вдруг наклонился и поцеловал. Коротко. В уголок губ. — Это за вчера, — сказал он. — За то, что не ушёл. Каин смотрел на него. На этого человека, который не умел говорить о чувствах, но говорил ими. Который боялся, но оставался. Который был сломанным, но стал самым целым, что было в жизни Каина. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Ты же знаешь. Ян кивнул. Не ответил. Просто придвинулся ближе. И Каин понял: слова не нужны. Ни сейчас. Ни потом. Потому что всё, что важно, уже сказано. В тишине. В улыбке. В том, как их пальцы сплетаются, как дыхание становится одним, как они лежат здесь, в этой маленькой комнате, и им не нужно никуда спешить. За окном начинался новый день. Обычный. Но уже их общий. И это было лучше всех слов, которые он мог бы сказать.

Часть 4. Nondum finis.

«Самое страшное — не потерять. Самое страшное — не попробовать снова. Они попробовали».

Он ждал. Он отправил сообщение Яну и теперь ждал. Солнце уже садилось, когда Каин вышел на берег. Озеро было тёмным, холодным, чужим — не таким, каким он его помнил. Ветер тянул с воды сыростью и запахом прелых листьев. Каин стоял у самой кромки, смотрел на дорогу, по которой должен был приехать Ян. И ждал. Он не знал, придёт ли. Не знал, захочет ли слушать. Не знал, сможет ли объяснить. Знал только одно: если Ян не придёт сегодня, он потеряет его навсегда. Шаги за спиной он услышал не сразу. Сначала показалось — ветер, потом — шорох травы. А когда обернулся, увидел его. Натаниэль. Каин замер. Внутри всё сжалось — не от страха, от злости. От того, что этот человек снова здесь. Снова там, где не должен быть. Снова между ним и Яном. — Что ты здесь делаешь? — спросил Каин. Голос был ровным, но он чувствовал, как дрожат пальцы, сжатые в кулаки. Натаниэль улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то казалась ему красивой, а теперь вызывала только тошноту. — Соскучился. Решил проведать. — Уходи, — сказал Каин. Коротко. Резко. Без объяснений. Натаниэль не двинулся. Стоял, смотрел на него с тем же выражением, с которым всегда смотрел — собственнически, уверенно, будто Каин всё ещё принадлежал ему. — Слышал, ты тут разбиваешь чужие сердца. Фермер, кажется? — Натаниэль усмехнулся. — Он уже прибежит? Будет смотреть, как мы мило беседуем? Каин сжал челюсть. В груди закипало. — Я сказал — уходи. Пока я не попросил тебя по-другому. Натаниэль шагнул ближе. Слишком близко. Каин чувствовал его запах — дорогой одеколон, сигареты, что-то чужое, давно забытое. — Или что? — Натаниэль наклонил голову. — Ударишь? Как тогда, после видео? Ты же меня не тронул. Никогда не трогал. Потому что ты слабый, Каин. Всегда был слабым. Каин стоял неподвижно. Смотрел на него. И вдруг понял: он не злится. Не боится. Не хочет ничего доказывать. Ему просто жаль. Жаль этого человека, который так и не научился любить иначе, кроме как через боль. — Ты не изменился, — сказал Каин тихо. — Всё такой же. Думаешь, что если причинишь боль — значит, ты сильный. Но это не сила, Натаниэль. Это страх. Ты всегда боялся, что тебя бросят. И поэтому бросал первым. Натаниэль дёрнулся. Улыбка сползла с его лица. — Ты... — Я люблю его, — перебил Каин. — Не потому, что он заменил тебя. Не потому, что я хотел отомстить. А потому, что он — другой. Он не пытается мной владеть. Он просто... рядом. И этого достаточно. Он сделал паузу. — Ты никогда не умел просто быть рядом. Ты всегда хотел больше. Контроль. Доказательства. Видео, на котором я говорю, что я твой. А он... он никогда не просил доказательств. Он просто поверил. И я чуть не потерял его из-за тебя. Натаниэль молчал. Каин видел, как его лицо меняется — от злости к растерянности, от растерянности к чему-то, похожему на понимание. Но ему больше не нужно было его понимание. — Уходи, — повторил Каин. — Пожалуйста. Просто уйди. Натаниэль стоял. Смотрел на него. А потом — шагнул вперёд. Резко. Вплотную. Каин почувствовал его дыхание на своей щеке. И в этот момент Натаниэль поднял руку — положил ладонь на затылок Каина. Каин замер. Не от страха. Не от растерянности. От неожиданности. Время остановилось. Он чувствовал чужую руку на своей шее, чужое дыхание на своей коже. И в голове билась одна мысль: «Ян не должен этого видеть». Он уже открыл рот, чтобы оттолкнуть Натаниэля, чтобы крикнуть, чтобы разорвать это бессмысленное, ненужное прикосновение, когда краем глаза уловил движение. Тень на дороге. Фигура. Знакомая. Родная. Ян. Каин рванулся. Но было поздно. Ян уже видел. Уже смотрел. Уже поворачивался. Уже уходил. — Ян! — крикнул Каин, отталкивая Натаниэля. — Ян, подожди! Но Ян не слышал. Или не хотел слышать. Он шёл к машине, быстро, почти бегом, не оглядываясь. Каин рванул следом, но Натаниэль схватил его за руку. — Отпусти, — прорычал Каин. Голос сорвался на крик. — Отпусти, чёрт тебя дери! Натаниэль отпустил. Но время было потеряно. Машина Яна уже тронулась с места, фары выхватили из темноты дорогу, и через секунду её силуэт исчез за поворотом. Каин стоял посреди дороги, тяжело дыша. В ушах шумело. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. — Ты специально, — сказал он. Голос был чужим, надломленным. — Ты видел его. Ты знал, что он придёт. И сделал это специально. Натаниэль молчал. Смотрел на него. И в его глазах не было раскаяния. Только пустота. — Убирайся, — сказал Каин. — Убирайся и больше никогда не появляйся. Ни здесь. Нигде. Если я ещё раз тебя увижу — я не отвечаю за себя. Он не ждал ответа. Просто развернулся и пошёл к своей машине. Ноги не слушались, руки дрожали, в голове был только один голос, один образ, одна мысль: «Ян. Он видел. Он подумал…».

***

Он вернулся на ферму. К родителям Яна. Миссис Хилл встретила его на пороге — с заплаканными глазами, с письмом в руке. Она протянула ему белый листок, и Каин узнал почерк. «Мам, пап. Я уезжаю в город. Нужно закончить колледж и пожить отдельно. Мне нужно время. Не ищите меня сразу. Я буду звонить. Всё хорошо. Ваш Ян». Каин читал эти строки и чувствовал, как мир рушится окончательно. «Он уехал. Не попрощался. Не сказал куда. Просто — уехал». — Вы знаете, где он? — спросил он, хотя уже знал ответ. Миссис Хилл покачала головой. В её глазах была та же боль, что и у него. — Он не сказал. Просто... уехал. Каин кивнул. Вышел. Потом пошёл к дому Смитов. Там его ждала записка. Она лежала на крыльце, придавленная камнем, чтобы не улетела. Белый листок, сложенный вчетверо. Каин опустился на колени, поднял его. Развернул. «Каин. Ты был моим летом. Спасибо. За всё. За то, что я на какое-то время забыл, что я сломанный. Но я не могу быть твоей паузой. Не могу быть тем, кто помогает забыть другого. Надеюсь, ты вернёшься к работе. Не бросай её. Это того не стоит. Прощай. Ян». Каин читал эти слова раз за разом. Пока буквы не начали расплываться. Пока руки не задрожали так, что лист выпал на землю. Он стоял на коленях посреди двора, смотрел на эти строчки, и внутри него что-то ломалось, разрывалось, умирало. «Ты был моим летом». «Не «ты — моё навсегда». Не «я люблю тебя». Не «я вернусь». А — «ты был». Прошедшее время. Конец». «Я не могу быть твоей паузой». Каин смотрел на эти слова и думал: «Ты не помогал забыть. Ты — тот, кто научил меня помнить. Помнить, что я живой. Что я могу чувствовать. Что я могу любить». Но он не сказал этого. Не успел. Не смог. Он упал на колени. Слёзы капали на бумагу, размывая чернила. Он не вытирал их. Не мог. Всё, что он держал в себе эти дни, всё, что копилось годами, вырвалось наружу. «Ян уехал. И это моя вина. Я не сказал ему. Не объяснил. Не успел. Он уехал, думая, что я использовал его. Думая, что он был просто... паузой. А он был всем. Всем, что у меня было. Всем, что я любил. Всем, что я потерял». Он не знал, сколько просидел так. Минуты. Часы. Вечность. А потом услышал шаги. Авель. Он подошёл, остановился рядом. Смотрел на брата — на коленях, с размокшей запиской в руках. Сказал тихо, почти спокойно: — Я предупреждал тебя. Каин дёрнулся. Слова Авеля ударили, как пощёчина. — Не надо. Не сейчас. Авель вздохнул. Он всегда знал, когда нужно надавить. И когда — отступить. — Милан через три дня. Самолёт завтра вечером. Если не полетишь — контракт сгорит. Ты потеряешь всё, над чем мы работали годы. Каин поднял голову. Глаза красные, пустые. — Я уже потерял всё. Авель молчал секунду. Потом сказал — тихо, почти по-человечески: — Тогда поехали со мной. Отвлечёшься. Работай. Забудешь. Как тогда, после Натаниэля. Каин смотрел на брата. Долго. На его холодное лицо, на тени под глазами, на то, как он стоит, ровно, неподвижно, и ждёт. И вдруг понял: «Он тоже боится. Боится, что я не выдержу. Боится, что я сломаюсь окончательно. И он прав». Он встал. Медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Подобрал записку. Сложил. Положил в карман — туда, где сердце. — Хорошо, — сказал он глухо. — Поехали. Авель кивнул. Не спросил, уверен ли. Не спросил, готов ли. Просто открыл дверь машины. Каин сел внутрь. Не оглянулся на дом. На озеро. На место, где лежала записка. Машина тронулась. Ферма осталась позади. Лето кончилось.

***

Милан встретил его холодом. Не тем, осенним, который пробирает до костей. А тем, внутренним, который поселился в груди и не отпускал. Каин ходил на встречи, смотрел контракты, слушал Авеля, который говорил о деньгах, о перспективах, о том, что всё только начинается. И думал: «Для кого всё только начинается? Для меня? Или для него?» Он не знал, где Ян. Не знал, что с ним. Не знал, жив ли он вообще. Тиффани не отвечала. Лестер молчал. Ноа — тоже. Каин звонил каждый день. Иногда по нескольку раз. Никто не знал. Или знали, но не говорили. Он не винил их. Он сам бы не сказал. Дни тянулись медленно. Встречи, переговоры, примерки. Каин улыбался, когда нужно было улыбаться. Говорил, когда нужно было говорить. Смотрел в камеру, когда нужно было смотреть. А ночью лежал в гостиничном номере, смотрел в потолок и ждал. Чего — не знал. Может, звонка. Может, чуда. Может, конца. Однажды Авель застал его в номере. Каин сидел на кровати, сжимая в руке старую записку, которую перечитывал сотни раз. Бумага истончилась на сгибах, чернила расплылись от слёз, но он не мог её выбросить. Не мог. Авель стоял в дверях, смотрел на него. Потом сказал: — Предложение по фильму. «Любовь у озера». Режиссёр хочет тебя на главную роль. Каин поднял голову. Впервые за долгое время в его глазах мелькнуло что-то живое. — О чём фильм? Авель пожал плечами. — История парня, который приезжает в маленький городок, чтобы забыть прошлое. Встречает кого-то, кто меняет его жизнь. Потом теряет. Ищет. Находит. Сценарий слабый, но режиссёр талантливый. Если ты... — Я согласен, — перебил Каин. Авель удивился. Каин никогда не соглашался сразу. Всегда слушал, взвешивал, торговался. Но сейчас он не слушал. Не взвешивал. Просто знал: это его шанс. Он не сказал Авелю, зачем ему этот фильм. Не сказал, что хочет закончить карьеру красиво. Не сказал, что это будет его первая и последняя роль. Что после неё он уйдёт. Навсегда. Не потому, что больше не мог сниматься. А потому, что больше не хотел. Без Яна всё это было пустым. Съёмки, свет, камеры, слава — всё, что когда-то было его жизнью, теперь казалось чужим, ненужным, ненастоящим. Он хотел закончить красиво. Сделать фильм, в котором будет всё, что он не сказал. Всё, что он чувствовал. Всё, что он потерял. И надеяться. Надеяться, что Ян увидит. Что поймёт. Что, может быть, простит. Он никому не говорил об этом. Ни Авелю. Ни Ноа. Ни Лестеру. Держал всё в себе. Как когда-то Ян держал свои шрамы. Съёмки начались в ноябре. Каин приехал на площадку за день до старта. Познакомился с режиссёром — молодым, худым, с горящими глазами. Тот сказал: «Я писал этот сценарий для себя. Но когда увидел тебя, понял: ты сможешь сыграть это лучше, чем я». Каин не ответил. Просто кивнул. Они начали снимать сцены в городе. Потом переехали к озеру. Оно было другим — не тем, что он помнил. Чёрным, холодным, чужим. Но Каин закрывал глаза и видел то, первое. Их озеро. Где Ворон облил его водой. Где Ян смотрел на него и улыбался — так, как не улыбался больше никогда. Сцена, где герой теряет свою любовь, далась ему за один дубль. Режиссёр хотел переснять, сказал, что слишком много эмоций. Каин ответил: «Нет. Это правильно». И режиссёр не спорил. Потом была сцена у озера. Герой сидит на берегу, смотрит на воду и говорит: «Я люблю тебя. Даже если ты этого не слышишь. Даже если ты никогда не узнаешь. Это ничего не меняет. Я всё равно люблю». Каин смотрел в камеру и видел перед собой не объектив. Видел Яна. Его глаза. Его шрамы. Его улыбку. Его боль. И говорил эти слова не для зрителей. Для него. Только для него. Когда режиссёр сказал «Снято!», Каин не мог подняться. Сидел на берегу, смотрел на воду и плакал. Никто не подошёл. Никто не спросил, что случилось. Может, знали. Может, понимали. А может, просто не хотели мешать.

***

Каин сидел в своей  квартире, смотрел в окно и думал о том, что теперь всё кончено. Фильм отснят, Авель звонил каждый день с новыми предложениями. Каин не отвечал. Не мог. Казалось, что вместе с последним дублем он исчерпал всё, что в нём было. Всю боль. Всю надежду. Всю жизнь. Он листал Fotogram без цели. Просто чтобы занять руки. Чтобы не думать. Чтобы не ждать. Аккаунты друзей, знакомых, коллег. Фото с премьер, фото из студий, фото из ресторанов. Всё чужое. Всё неважное. Он листал, не глядя, пока палец не замер над одним постом. Аккаунт был незнакомым. Марк Девис. Дизайнер. Студент. На аватарке — улыбающийся парень с карандашом за ухом. Каин не знал его. Но что-то заставило его открыть профиль. Он листал ленту. Наброски, фото с выставок, смешные видео с друзьями. И вдруг — замер. Видео. Каин замер. Пальцы дрожали. Оно было коротким: Ян задувает свечу на торте, девушка кричит «загадай желание!», Марк смеётся за кадром, а другой парень улыбается в углу. Ян смотрит на свечу, на огонь, на свет, который отражается в его глазах. А потом — задувает. Улыбается. Говорит «спасибо». Под видео была подпись: «День рождения Яна. Наш тихий псих наконец-то улыбнулся». Каин прочитал эту строчку раз за разом. Наш. У Яна были друзья. Люди, которые называли его своим. Люди, которые заботились о нём. Люди, которые были рядом, когда Каин не мог. Он открыл комментарии. Их было немного: «С днём рождения!», «Красавчик», «Передавай привет». Каин смотрел это видео снова и снова. Всматривался в лицо Яна, в его улыбку, в глаза, которые были такими же зелёными, как летом, но в них больше не было того света, который Каин помнил. Только усталость. И тихая, едва заметная надежда. «Он жив. Он дышит. Он улыбается. Может, у него всё хорошо. Может, он счастлив. Может, он забыл». Каин сидел в темноте, сжимая телефон, и чувствовал, как внутри что-то разрывается. Не от боли. От желания. Увидеть. Услышать. Коснуться. Он поставил лайк. Не подумав. Просто — палец сам нажал на сердечко. А потом, уже осознав, не убрал. Не смог. Пусть знает. Пусть видит. Пусть понимает: я здесь. Я помню. Я жду.

***

Премьера фильма состоялась в апреле. Каин не пошёл на неё. Не мог. Слишком много людей. Слишком много света. Слишком много вопросов. Он остался в гостинице, смотрел в окно и думал: «Увидит ли он? Поймёт ли? Придёт ли?» Он не знал. Не мог знать. Только надеялся. Через несколько дней после премьеры Авель принёс ему первые рецензии. Критики писали о неожиданном актёрском таланте, о глубине, о боли, которая чувствуется в каждом кадре. Каин не читал. Ему было не нужно мнение критиков. Ему нужно было только одно. Поэтому он написал сообщение. Одно. Короткое. «Я скучаю». И ждал. День. Два. Три. Ответ пришёл на четвёртый. «Хороший фильм». Каин смотрел на экран долго. Не моргая. Пока строчки не начали расплываться. А потом улыбнулся. Впервые за много месяцев — по-настоящему. Он увидел. Он понял. Он ответил. Каин убрал телефон. Посмотрел в окно. За стеклом был апрель. Солнце, лужи, первые почки на деревьях. Весна. Новая жизнь. Он не знал, что будет дальше. Не знал, увидит ли Яна снова. Не знал, простит ли тот когда-нибудь. Но знал одно: он сделал всё, что мог. Сказал всё, что хотел. И теперь — только ждать.