Точки на полях

      Тук.       Дитер Хельстром сидел в своём кабинете и постукивал карандашом по столу. Деревянный грифель оставлял на лакированном дубе микроскопические вмятины, невидимые невооружённым глазом, но от этого не менее реальные. На внутреннем дворе солдаты волокли подозреваемых из фургона в застенки. Было шумно, это отвлекало, но он упорно не собирался вставать и закрывать окно. Его взгляд был прикован к списку.       Тук.       Список лежал перед ним, отпечатанный на хорошей, плотной бумаге. Фамилии, даты, названия кинотеатров. Французы, французы, французы. Многие из них будут болтаться на виселицах или гнить в концлагерях уже к концу недели. Он знал это так же точно, как знал, что заточенный карандаш в его пальцах скоро затупится.       Но была одна фамилия, которая выбивалась из строя.       Мимьё. Эммануэль Мимьё.       Он посмотрел на неё внимательнее. Остальные фамилии в списке были напечатаны ровно, чисто, безлико. Но здесь… Здесь буквы казались неровными, словно они только чудом избежали расстрела. Параграф, шрифт, конечно, был тем же, но Хельстрому чудилось, что «É» и «M» покосились, сжались, ожидая удара.       Тук. Тук.       Его карандаш переместился левее, на пустующие поля документа. Графит заскользил по девственной белизне бумаги, оставляя за собой россыпь одиноких следов. Тук. Острый кончик вонзился в целлюлозу, оставив точку. Тук. Ещё одну. Тук. Тук. Тук.       Бумажная стена левее списка значительно пострадала, приняв на себя град одиночных выстрелов. Целая серия мелких, чёрных кратеров уходила вниз, параллельно колонке фамилий. Она одна, а он методично, почти медитативно, расстреливал это поле, пока его взгляд снова не возвращался к ней.       Эммануэль Мимьё.       Тук.       Она ему нравилась. Несмотря на пробел в биографии. Пустота между 1936 и 1941 годами, которую французские бюрократы заполнили казённой фразой «проживание в провинции с родителями». Провинция. В его голове это слово звучало как пароль. Как ложь. Запах краски для волос, новое имя, страх в глазах, который так старательно прячут за дерзостью.       И её маленький секретик.       Хельстром улыбнулся одними уголками губ. Он знал. Он знал, кто скрывается под этой фамилией с убежавшими от ужаса буквами. Он нюхом чуял этот страх, эту древнюю, как мир, тайну крови. Но вместо того, чтобы щёлкнуть пальцами и отправить солдат, чтобы прикончить эту тайну у той самой белой стены, на которой сейчас от его карандаша появлялись точки выстрелов…       Тук.       …он думал о другом.       Представлял её, прижатую к кирпичам расстрельного двора, с завязанными глазами.       Нет.       Вместо того, чтобы расстрелять, у этой стены Эммануэль хотелось распять. Распластать, пришпилив её запястья к холодной поверхности. Чтобы она не сопротивлялась. Чтобы была полностью в его власти. Он хотел видеть этот страх не перед смертью, а перед неизбежностью, которая последует за ней. Он хотел не убивать её, а обладать. Медленно, глубоко, властно. Вжать в стену своим весом. Заставить обвить его торс ногами, раскрыться перед риском упасть. Насадить на член до брызнувших из глаз слёз. Смотреть в её лицо. Видеть, как она боится его и так жаждет жить, что пойдёт на всё. Даже на это.       Тук.       Карандаш замер. Острие сломалось, оставив жирную, глубокую точку прямо напротив фамилии «Мимьё».       Дитер посмотрел на испещрённое точками поле, потом на её имя.       — Фройляйн Мимьё, — обратился он к буквам в тишине кабинета. Последний слог слетел с губ воздушным поцелуем. — Как же мне хочется познакомиться с вами поближе.       Он аккуратно отложил сломанный карандаш, свернул список и спрятал его во внутренний карман кителя, напротив сердца. Тук. Тук. Тук. — стучало оно, вторило недавнему ритму карандаша.       Сегодня вечером он пойдёт в кино.