Отсчёт до ужаса.

Воздух в этой квартире был старым. Он оседал на языке привкусом высохших цветов и известковой пыли, которая, казалась, сочилась прямо из стен. Я стоял в прихожей, сжимая ручку единственной дорожной сумки, и слушал, как за спиной с лязгом захлопнулась дверь. Звук был тяжелым, окончательным, как крышка гроба. — Тут тихо, — сказала женщина из агентства, мелькнув напоследок глазом в смотровое окошко. — Соседи не шумят. Вам понравится. Дом был сталинской постройки, с высокими потолками и толстыми стенами. Моя новая «однушка» досталась мне по баснословно низкой цене, что в центре Москвы должно было насторожить кого угодно, но только не человека, которому нужно было залечь на дно и свести концы с концами после развода и раздела имущества. Первые три дня прошли в благословенной, тягучей пустоте. Я разобрал вещи, купил в «Пятерочке» минимальный набор продуктов и даже пару раз пытался читать, сидя на жестком диване, который достался от прежних жильцов. Тишина здесь действительно была. Мертвая, ватная тишина, в которой собственное дыхание казалось оглушительным. А потом начались звонки. В первый раз я подумал, что обознался. Было около трех ночи. Резкая, противная трель разорвала сон. Я подскочил, спросонья ударившись мизинцем о тумбочку, и, чертыхаясь, схватил трубку старого, еще советского аппарата, который висел на стене в прихожей. Снимать его я не планировал, но отключить — руки не дошли. — Алло? Тишина. Не эфирное шипение, а именно тишина. Такая глубокая, что, казалось, я слышу, как в ней ворочается кто-то огромный и невидимый. Я подождал несколько секунд, выругался и бросил трубку на рычаг. На следующую ночь это повторилось. А потом еще раз. Звонок всегда раздавался ровно в 3:15. Я проверил по часам. 3:15. Ни секундой раньше, ни позже. На четвертую ночь я не стал подходить. Просто лежал, глядя в потолок, и считал гудки. Пять, десять, пятнадцать… Телефон надрывался, и мне начало казаться, что стены вибрируют в такт. Я зажал уши подушкой, но звук проникал в самое нутро, отдаваясь противной дрожью в зубах. А потом началось другое. Я заметил это в субботу утром. На кухне, на старом подоконнике, стоял горшок с засохшей геранью. Земля в нем превратилась в камень, а стебли торчали, как бурые сосульки. Я решил выкинуть его и, взявшись за горшок, вдруг заметил, что под ним, на краске, идеально ровным, почти каллиграфическим почерком выцарапана цифра: 5 — Странно, — сказал я вслух. Мой голос прозвучал неестественно громко. Я списал это на детские шалости или причуды бывших жильцов. Выкинул горшок и забыл. Через два дня я нашел 4. Она была вырезана на внутренней стороне дверцы платяного шкафа. Я открыл его, чтобы достать свитер, и увидел эту тонкую, аккуратную линию, словно процарапанную острием иглы. У меня похолодела спина. — Кто здесь шутит? — спросил я в пустоту. Квартира молчала. Но молчала она как-то по-новому, настороженно, словно притаившийся зверь. С этого момента я начал видеть их везде. 3 была на корешке паркета, возле батареи. Её можно было заметить, только если лечь на пол и всмотреться в щель. 2 оказалась выдавлена на обратной стороне мыльницы в ванной. Цифры появлялись, словно проступая сквозь реальность, становясь все навязчивее. Телефонные звонки продолжались. Теперь я перестал спать до 3:15. Я просто лежал и ждал. Сердце колотилось где-то в горле, ладони потели. Я ждал, когда раздастся звонок, и когда он раздавался, меня пробивала мелкая, противная дрожь. Я больше не вставал. Я боялся подойти к телефону. Я боялся того, что могу услышать. На пятнадцатую ночь моего заточения я нашел последнюю цифру. 1. Она была вырезана на деревянной спинке моей кровати, прямо в изголовье. Я обнаружил её утром, когда проснулся после кошмара, в котором кто-то невидимый стоял надо мной и тяжело дышал. Я провел рукой по дереву и нащупал неровность. Я сидел на кровати, сжимая голову руками, и чувствовал, как схожу с ума. Что это за обратный отсчет? К чему он ведет? В ту ночь я решил не ложиться. Я взял кухонный нож, сел на табурет в прихожей, напротив проклятого телефона, и стал ждать. Часы тикали невыносимо громко. Стрелка медленно ползла к роковой отметке. 3:14. Я затаил дыхание. 3:15. Телефон молчал. Я ждал минуту, две, пять. Тишина давила на уши. Я почувствовал, как по спине побежал холодок, но уже другого свойства — это был липкий, животный страх. Звонок должен был раздаться. Это был закон этого дома. А теперь закон нарушился. Я медленно поднял голову и посмотрел на дверь в комнату. Она была приоткрыта. Я точно помнил, что закрывал её, когда вышел. И тут я услышал это. Дыхание. Тяжелое, хриплое, с присвистом. Оно доносилось из моей спальни. Нож выскользнул из внезапно ослабевших пальцев и со звоном упал на пол. Звук показался мне оглушительным. Я встал, подчиняясь какому-то гипнотическому impulses, и на негнущихся ногах подошел к двери. Толкнул её. Лунный свет падал из окна, заливая комнату призрачным серебром. На моей кровати, на том самом месте, где я обычно спал, лежала девочка. Лет семи-восьми, в старомодной ночной рубашке, с длинными, спутанными волосами. Она лежала на спине, глядя прямо в потолок невидящими, белесыми глазами. Её рот был приоткрыт, и из него вырывалось то самое хриплое дыхание. Я хотел закричать, но горло перехватило спазмом. Я хотел бежать, но ноги приросли к полу. Девочка медленно, с жутким, механическим скрежетом повернула голову в мою сторону. Её шея, казалось, выламывалась из суставов. Белые глаза уставились прямо на меня. — Ты пришел, — прошептала она голосом, в котором не было ничего детского. В нем звучала древняя, вымороженная пустота. — А мы все ждали. Мы считали дни. — Кто... кто ты? — выдавил я из себя. — Я здесь живу, — ответила она. — Мы здесь все живем. Ты сел на моего мишку. Она медленно подняла руку и указала куда-то в угол. Я проследил за её жестом и увидел в углу, возле шкафа, груду тряпья. Или не тряпья. Когда глаза привыкли, я понял, что это сидит человек. Сгорбленный, в длинном пальто и шляпе, которую носили лет пятьдесят назад. Его лица не было видно, но я чувствовал, что он тоже смотрит на меня. — Это дядя, — прошелестела девочка. — Он пришел в гости и остался. Ему здесь нравится. Я заставил себя перевести взгляд. В кресле у окна колыхнулась легкая занавеска, хотя окно было закрыто наглухо. Мне показалось, или там действительно кто-то сидел? Женщина в белом? Она покачивалась, едва заметно, взад-вперед. — А это тетя Вера. Она ждет мужа с войны. До сих пор ждет. Долго ждет. В комнате становилось холодно. Дыхание начало вырываться изо рта облачками пара. Но самое страшное было впереди. Девочка села на кровати. Её голова дернулась, и она посмотрела на стену, где висело мое пальто. — А это кто? — спросила она с искренним, жутким любопытством. — Ты привел кого-то с собой? Я повернулся. Рядом с моим пальто, на вешалке, висело что-то еще. Темный, бесформенный силуэт. Он не был плотным, скорее, сгустком тьмы, который клубился и пульсировал. И в этом сгустке угадывались очертания человека. — Я… я никого не приводил, — прошептал я. — Он пришел с тобой, — настаивала девочка. — Он в тебе сидел. Тоска. Злость. Он питался тобой, а теперь вылез. Они все так делают. Дядя пришел с тоски, тетя Вера — с ожидания. А я... — она запнулась. — А я пришла с испуга. Меня мама в подвал закрыла, а сама уехала. Я долго ждала, а потом испугалась так сильно, что осталась здесь навсегда. Испуг стал мной. Я попятился к выходу, но дверь в комнату захлопнулась сама собой, отрезая путь в прихожую. В коридоре завыл ветер, хотя окон там не было. Телефонный аппарат на стене разразился дикой, неумолчной трелью. Визжали сразу все гудки, сливаясь в один непрерывный, ревущий сигнал тревоги. — Не уходи, — голос девочки раздался прямо у моего уха. Её ледяная рука легла мне на запястье. — Останься. Будет не так одиноко. Ты же сам хотел тишины. Ты её получишь. Навсегда. Темный силуэт, пришедший со мной, отделился от стены и шагнул ко мне. От него пахло моим собственным потом, моими бессонными ночами, моей горечью и разочарованием. Он был мной, только лишенным всего человеческого. Я зажмурился. Когда я открыл глаза, было утро. Солнечный свет пробивался сквозь пыльные стекла. Я лежал на полу в прихожей, скорчившись, и трясся от холода. Настенные часы показывали половину девятого. Телефонная трубка валялась рядом, раскачиваясь на скрученном проводе, и из неё доносились короткие гудки. Я медленно поднялся. Тело слушалось плохо, словно было чужим. Я заглянул в комнату. Кровать была пуста и аккуратно заправлена, покрывало ни единой складочки. Никаких следов ночного кошмара. Я подошел к шкафу, с замиранием сердца открыл дверцу. На внутренней стороне, там, где раньше была вырезана цифра «4», теперь красовалась свежая надпись, выведенная словно бы дрожащей рукой: С ДОБРЫМ УТРОМ, СОСЕД Я отшатнулся. Сердце пропустило удар. Потом я перевел взгляд на вешалку, где висело мое пальто. Рядом с ним, на отдельном крючке, которого еще вчера не было, висел темно-серый, тяжелый плащ. Старомодный. С шляпой на крючке сверху. Я не помню, как выбежал из квартиры. Лестничная клетка встретила меня гулкой пустотой. Я кубарем скатился по лестнице, вылетел на улицу и бежал до тех пор, пока не кончились силы. Я ночевал у друзей, в хостелах, на вокзале. Я уговаривал себя, что это был срыв, галлюцинация на почве стресса и недосыпа. Я боялся возвращаться за вещами. Но вчера вечером, когда я сидел в круглосуточной кофейне, пытаясь согреть озябшие руки о стаканчик с дешевым американо, мне пришло уведомление на телефон. Сообщение от неизвестного абонента. Фотография. На ней была моя прихожая. Та самая, с телефоном. Снимок был сделан ночью, со вспышкой. В кадре, в полный рост, стоял человек в моем пальто, лицо которого скрывала глубокая тень. А рядом с ним, положив голову ему на плечо, стояла маленькая девочка в ночной рубашке. Она улыбалась прямо в объектив. Под фото был текст: «Ты забыл свои вещи. Мы сохранили. И местечко для тебя тоже. Обратный отсчет по новой. Осталось 30 дней. Придешь? А то дядя скучает. Он говорит, ты на него похож. Такой же уставший и злой. Мы тебя подождем. Тут тихо...» Я перечитал сообщение раз десять. Стер его. Заблокировал номер. Но я знаю, что это не поможет. Сегодня ночью, ровно в 3:15, мой новый телефон, с новой сим-картой, зазвонит. А если я не возьму трубку, то утром на зеркале в ванной, где я сейчас живу, проступит новая цифра. «29». Отсчет пошел заново. Они правы. Я приду. Потому что эта тоска и эта злость, которые они назвали «дядей», действительно всегда были со мной. А дом просто помог им обрести плоть. И теперь он ждет, когда я наконец перестану прятаться и вернусь туда, где тишина такая полная, что в ней можно услышать голоса всех, кто когда-либо был одинок.

———

Я продержался двадцать три дня. Двадцать три дня я ночевал в хостелах, пересаживаясь с одного на другой, словно заяц, запутывающий следы. Я купил новый телефон и три раза менял сим-карты. Я пил кофе литрами и почти перестал спать, потому что стоило закрыть глаза, как я видел её. Девочку в ночной рубашке, стоящую в изножье кровати и шепчущую: «Скучно... Приходи...» Они звонили всегда. Сначала на старый номер, потом, через три дня, на новый. Голос в трубке был разным. Иногда — старческий, скрипучий, с присвистом. Иногда — женский, плачущий, зовущий какого-то Серёжу. А иногда — детский, шелестящий, как сухая трава: «Ты скоро? Мы пирог испекли. С тобой...» Сообщения приходили даже на отключенный телефон. Я доставал его из ящика, чтобы выкинуть, а экран загорался сам по себе: «23», потом «22», «21»... Фотографии квартиры множились в памяти. Я видел свою кухню, где на плите что-то кипело в кастрюле. Видел свою ванну, наполненную до краев темной водой. Видел спальню, где на моей подушке лежала чья-то седая голова, без тела, просто голова, и смотрела на дверь в ожидании. К исходу третьей недели я сломался. Не потому, что поверил в призраков. Я всегда в них верил, просто раньше они были метафорами. А здесь они стали плотью. Вернее, отсутствием плоти. И это отсутствие давило на психику сильнее любого физического присутствия. Я вернулся вечером. Солнце садилось, заливая подъезд кроваво-рыжим светом через мутное стекло. Лифт не работал, хотя лампочка над кнопкой горела. Пришлось идти пешком. На четвертом этаже, на лестничной клетке, сидел тот самый мужчина в старомодном пальто и шляпе. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к батарее, и смотрел в стену. Лица по-прежнему не разглядеть, только край бледной щеки и седая щетина. — Здравствуйте, — сказал я. Голос сорвался. Он не ответил. Только медленно, с хрустом, повернул голову в мою сторону. Из-под полей шляпы блеснул белок глаза. Один. Второго не было — там зияла черная пустота. Я побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через ступени. На площадке между пятым и шестым меня встретила тетя Вера. Она стояла в проеме окна, вся в белом, и смотрела вниз, во двор. Её голова покачивалась — ритмично, бесконечно, как маятник. Она ждала мужа с войны уже восемьдесят лет. — Здрасьте, — выдохнул я, оббегая её по широкой дуге. Она не обернулась. Только покачивание стало чуть быстрее. Дверь в квартиру была приоткрыта. Я точно помнил, что, уезжая, захлопнул её и даже, кажется, проверял замок. Теперь она стояла распахнутой настежь, и из щели тянуло теплым, сытым запахом еды. Щи. Наваристые, с мясом. И пирожки. Так пахло в детстве у бабушки. Я вошел. В прихожей горел свет. На вешалке висело мое пальто и рядом — серый плащ «дяди». Под ними стояли две пары обуви: мои кеды и старые разношенные ботинки сорок пятого размера. На кухне гремели посудой. Я прошел на ватных ногах. Тетя Вера стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Теперь она была не призрачной, не полупрозрачной. Она была почти живой — седая женщина лет семидесяти в старом халате и тапочках на босу ногу. Только когда она повернулась, я увидел, что глаза у нее затянуты бельмами, а на левой щеке — рваная рана, сквозь которую видно зубной ряд. — Серёжа пришёл, — сказала она голосом, полным нежности. — Садись, Серёженька, я щей налила. Любимые твои. — Я не Серёжа, — прошептал я. — Все вы Серёжи, — вздохнула она и поставила передо мной тарелку. Жидкость в ней была черной, как нефть, и от неё пахло не щами, а тиной и гнилью. — Ешь, пока горячее. Из комнаты донесся смех. Детский, серебристый, невыносимо жуткий в своей нормальности. Девочка выбежала в коридор, волоча за собой старого плюшевого мишку с оторванным ухом. Она была одета в то же самое, но теперь я видел её лицо отчетливо — обычная девочка, симпатичная, с ямочками на щеках. Если бы не цвет кожи — синевато-серый, как у утопленницы. — А я тебе стишок выучила! — закричала она. — Хочешь, расскажу? — Не надо, — выдохнул я. Она надула губы и обиженно посмотрела на меня. В её взгляде мелькнуло что-то взрослое, древнее, усталое. — Ты не хочешь с нами играть, — констатировала она. — Ты хочешь убежать. А дядя говорит, что нельзя убежать от себя. Из спальни вышел ОН. «Дядя». Теперь он снял шляпу, и я увидел лицо. Это было мое лицо. Абсолютно точно мое — те же глаза, тот же разрез губ, те же морщины вокруг рта. Только кожа серая, потрескавшаяся, как старая бумага, и взгляд пустой, безжизненный, как у рыбы на прилавке. — Зеркала протри, — сказал он моим голосом. — Запылились. Я медленно обернулся к трюмо в прихожей. Зеркало было чистым, но в нем отражалось нечто странное. Я видел себя — бледного, заросшего щетиной, с дикими глазами. А за моей спиной стояли они все. Тетя Вера с поварешкой. Девочка с мишкой. Дядя, заложив руки за спину. И еще кто-то. Много кого. Силуэты в дверных проемах, тени на стенах, лица в оконных стеклах. — Сколько вас? — спросил я, не оборачиваясь. — Сейчас? — задумалась девочка. — С тобой будет тринадцать. Счастливое число. Хотя баба Маня говорит, что скоро еще придут. Соседи снизу болеют. Старые уже. Долго не протянут. Я закрыл глаза. Открыл. Ничего не изменилось. — Чего вы хотите? — Мы хотим, чтобы ты был, — просто ответил дядя. — Мы хотим семью. Тетя Вера хочет кормить. Девочка хочет играть. Я хочу сидеть в кресле и молчать. Это не много, правда? — Вы мертвые. — А ты живой? — он склонил голову набок. — Ты зачем сюда пришел в первый раз? Денег пожалел на нормальное жилье? От жены сбежал? От себя сбежал? Ты уже тогда был наполовину тут. Мы просто дождались, пока вторая половина дозреет. Я хотел возразить, но в этот момент в прихожей зазвонил телефон. Старый, черный, с диском. Тетя Вера всплеснула руками. — Ой, это, наверное, Мария Ивановна с третьего этажа! Она всегда звонит вечером, поболтать. Она пошаркала к телефону, сняла трубку. — Алло? Ах, это вы... Да, да... Новенький? Пришел наш новенький. Хороший мальчик, спокойный. Ест мало, правда... Что? Ах, не ест совсем? Ну ничего, привыкнет. Она закивала, посмотрела на меня и поманила пальцем. — Подойди, деточка. Тебя спрашивают. Я не двигался. Тогда дядя положил тяжелую, холодную руку мне на плечо и подтолкнул к аппарату. Рука была настоящей. Весомой. Холодной, как мрамор, но настоящей. Я взял трубку. В ней дышали. Много людей дышали одновременно, создавая жуткий стереоэффект. — Слышишь? — спросил старческий женский голос. — Это мы. Все, кто тут жил. Мы тебя ждали. Ты нам понравился сразу, как вошел. Чистый такой... пустой. Место было. — Я не пустой. — Пустой, — подтвердил голос. — Снаружи вроде человек, а внутри — ветер гуляет. Тоска у тебя внутри, злость, обида. А больше ничего. Ни любви, ни надежды, ни веры. Пустой ты, милок. Самый лучший для заселения. Трубку повесили. Точнее, она сама повесилась, выскользнув из моих пальцев и мягко легши на рычаг. Я развернулся и пошел к выходу. Никто не препятствовал. Дверь открылась легко. Я выбежал на лестницу, промчался мимо сидящего на корточках «дяди» (теперь их было двое — один в пальто, другой без, и они тихо переговаривались), вылетел из подъезда. Улица встретила меня тем же закатным солнцем. Странно — я был в квартире минут двадцать, а солнце даже не сдвинулось. Как будто времени там не существовало. Я бежал долго. Пока не оказался в парке, где на лавочках сидели обычные люди, ели мороженое, читали книги, целовались. Живые. Нормальные. Я сел на свободную скамейку и просидел дотемна, глядя, как зажигаются фонари. Когда стемнело окончательно, я достал телефон, чтобы вызвать такси. Экран загорелся сам собой. На нем была фотография. Моя квартира, вид из окна спальни. На подоконнике сидела девочка и махала рукой. Прямо в объектив. Прямо мне. Внизу шли цифры: «30 дней. Ты вышел подышать. Мы понимаем. Возвращайся, когда устанешь. У нас тепло. И пирожки. А главное — мы никогда не уйдем. Мы всегда ждем». Я швырнул телефон в кусты. Через минуту из кустов донеслась трель. Телефон звонил. Я встал и пошел прочь, зажимая уши. Я ночевал в парке, на лавочке. Проснулся от холода и от того, что рядом кто-то сидит. Открыл глаза — рядом, на том же краю скамейки, сидела девочка. Качала ногами в старых сандаликах и смотрела на звезды. — Ты чего тут? — спросила она, не оборачиваясь. — Там же дом. Там тепло. — Там вы, — ответил я. — А мы ничего, — пожала плечами она. — Мы хорошие. Тетя Вера вяжет носки всем. Дядя молчит, никого не трогает. А я тихо играю. Только ты нас боишься. А зря. — Вы мертвые. — А ты живой, — кивнула она. — Пока. Но знаешь, — она наконец повернулась, и в темноте её лицо казалось обычным детским лицом, только очень бледным, — живым быть трудно. Надо есть, спать, работать, любить, прощать. А у нас ничего этого не надо. Мы просто есть. Это легче. Она встала, отряхнула платьице. — Я пойду. А то тетя Вера волнуется. Ты приходи, если надумаешь. Мы тебе место приготовили. В комнате, где раньше кладовка была. Там уютно. И она ушла. Просто пошла по дорожке и растворилась в темноте. Я просидел до утра. А утром пошел в церковь. Батюшка был молодой, усталый, с внимательными глазами. Он выслушал меня, не перебивая. Потом вздохнул. — Знаете, — сказал он, — часто люди путают Божье и бесовское. То, что вы описываете — это не призраки в классическом смысле. Это место силы. Не хорошей, не плохой — просто силы. Оно притягивает тех, кто устал жить. И тех, кто уже умер, но не хочет уходить. Оно дает им возможность остаться. А за это берет плату — новых жильцов. — Что мне делать? — Уезжайте. Далеко. И не оглядывайтесь. И главное — перестаньте быть пустым. Найдите, чем заполнить душу. Любовь, вера, дело, забота о ком-то — что угодно. Пока вы пусты, вы для них открытая дверь. Я поблагодарил и вышел. В кармане зажужжал телефон. Новый, купленный вчера, с новой сим-картой. Сообщение: «Батюшка хороший, но он не понимает. Дом сильнее. Ты вернешься. Они все возвращаются. P.S. Дядя взял твою зубную щетку. Ты не против?» Через неделю скитаний по друзьям и знакомым, через неделю бессонных ночей и панических атак, я понял, что проиграл. Я не мог заполнить пустоту. Развод высосал из меня всё. Работа была механической. Друзья — чужими. Женщины — раздражали. Я действительно был пустым, как барабан. Вчера вечером я стоял у подъезда. Дом выглядел обычно — обшарпанная сталинская постройка, горящие окна, кошки во дворе. Только в окне моей квартиры горел свет. Уютный, желтый, ламповый. Я поднялся. Дверь снова была открыта. В прихожей пахло щами и пирожками. Тетя Вера возилась на кухне. Девочка сидела в моем кресле и смотрела телевизор — по нему шла рябь, но она, кажется, видела что-то свое. Дядя стоял у окна и смотрел на улицу. — А, пришел, — сказал он моим голосом. — Ну раздевайся. Проходи. Я снял куртку. Повесил на крючок. Рядом с серым плащом и своим пальто. — Где моя комната? — спросил я. — Бывшая кладовка, — ответила девочка, не отрываясь от телевизора. — Там кровать стоит. Тетя Вера постелила свежее. Правда, тетя Вера? — Правда, золотце, — донеслось с кухни. — Иди, Серёженька, отдохни с дороги. А я пока на стол соберу. Поминки, правда, не по ком, а вроде как новоселье. Отметим. Я прошел в комнату. Это действительно была бывшая кладовка — маленькая, без окон, с одной кроватью у стены. На кровати лежали мои вещи. Все, до последней футболки. Аккуратно сложенные стопкой. Я лег. Закрыл глаза. В коридоре зазвонил телефон. Тетя Вера сняла трубку. — Алло? Ах, это вы... Да, да, вернулся наш мальчик... Соседи снизу? Нет, еще держатся. Крепкие старички... Но вы не волнуйте, скоро будут. Места всем хватит... Да, приходите в гости, пирожки горячие... Я заснул под этот разговор. Впервые за долгие недели без снов. Утром меня разбудил детский шепот над ухом: — Вставай, новенький. Сегодня суббота. Генеральная уборка. Тетя Вера сказала, ты будешь пыль протирать. А мы пока с тобой в прятки поиграем. Только чур не прятаться в комнатах живых. Это нечестно. Я открыл глаза. Надо мной стояла девочка, склонив голову набок. За её спиной в дверном проеме маячил дядя. Из кухни доносился запах блинов. — Доброе утро, — сказал я. — Доброе, — ответили они хором. И улыбнулись. Я улыбнулся в ответ. Где-то глубоко внутри, там, где раньше жила тоска, теперь была только тишина. Спокойная, ровная, бесконечная. Дом принял меня. Я стал его частью. Телефон в прихожей зазвонил снова. Тетя Вера сняла трубку. — Квартира тринадцать, — сказала она приветливо. — Слушаем вас... Ах, вы насчет аренды? Да, есть у нас одна комнатка освобождается... Когда? Думаю, скоро. Вы приезжайте, посмотрите. Место хорошее, тихое. Соседи — просто сказка. Она помахала мне рукой, приглашая к столу. Я пошел есть блины.