Время для тишины и для лотосов

В Облачных Глубинах стояла звенящая тишина. Обычно она была умиротворяющей, но сейчас давила на уши тяжелее траурного колокола. Лань Сичэнь сидел в позе для медитации в своих покоях, но мысли его были далеки от спокойствия. Пол, выстланный прохладным бамбуком, уже давно перестал дарить ощущение реальности. Взор застилала пелена воспоминаний: вежливая улыбка А-Яо, его предательство, его смерть. И его собственная трусость, заставившая спрятаться от мира в добровольном заточении. Стук в дверь прозвучал неожиданно резко. — Войдите, — голос Сичэня прозвучал ровно, но сердце кольнуло нехорошее предчувствие. Дверь раздвинулась, и на пороге появился Лань Ванцзи. Его лицо было невозмутимо, как всегда, но братское сердце Сичэня уловило едва заметное напряжение в складках его ханьфу и непривычно прямой спине. — Ванцзи? — Сичэнь поднялся, инстинктивно поправляя рукава. — Что-то случилось? — Брат, у меня есть новость — голос Ванцзи был тих, но тверд. Сичэнь жестом пригласил его сесть, но Ванцзи остался стоять. Он сделал глубокий вдох — настолько глубокий, что Сичэнь почувствовал холодок беспокойства. — У меня и Вэй Ина будет яйцо. Мир вокруг Лань Сичэня на миг замер. Он смотрел на младшего брата, на его каменное лицо, в уголках губ которого, кажется, дрожала тщательно скрываемая радость. Счастье Ванцзи было таким очевидным, таким искренним. — Это… это чудесная новость, Ванцзи, — выдавил из себя Сичэнь, и его улыбка, вежливая маска, на этот раз дрогнула по-настоящему. Он шагнул вперед и положил руки на плечи брата. — Я так рад за вас. — Я не смогу помогать дяде с управлением ордена, — продолжил Ванцзи, словно озвучивая самое сложное. — Яйцо требует много духовной энергии. Вэй Ин… его золотое ядро слабо. Я должен быть рядом. Сичэнь понимающе кивнул. В голове уже лихорадочно выстраивался новый распорядок, новые обязанности. Затворничеству пришел конец. — Ты переживаешь за меня, — тихо сказал Сичэнь, видя, как брат опускает взгляд. — Не надо. Я справлюсь. Это мой долг. А твой долг сейчас — заботиться о господине Вэе. Ванцзи поднял на него глаза. В их золотистой глубине плескалась буря чувств: благодарность, тревога и, что самое главное, безграничное доверие. Он коротко кивнул и, не проронив больше ни слова, покинул комнату, оставив Сичэня одного. Лань Сичэнь медленно опустился на пол. Улыбка сползла с его лица, оставив лишь горькую складку у губ. Он рад за Ванцзи. Искренне, всей душой рад. Но внутри, где-то глубоко, ворочался тяжелый камень собственного горя. Ванцзи нашел свое счастье, а он… он потерял свое, даже не успев осознать, что это было оно. Он вышел из затворничества, и мир, такой желанный и пугающий, встретил его привычными заботами. Свитки с делами, доклады старейшин, обеспокоенный взгляд дяди, который, впрочем, не проронил ни слова упрека. Жизнь продолжалась. Совет кланов в Облачных Глубинах проходил в Зале Сопровождения. Тяжелые балки из южного дерева, резные панели, источающие тонкий аромат сандала, и почти осязаемая тишина — все это было до боли знакомо. Главы орденов занимали свои места. Цзян Чэн, вошедший в зал одним из последних, остановился как вкопанный. Его взгляд, острый как лезвие Саньду, метался по залу в поисках привычной белоснежной фигуры Второго Нефрита и неизменной тени Вэй Усяня, которая должна была маячить где-то рядом. Но вместо этого за главным столом клана Лань, с вежливой, немного уставшей улыбкой, сидел Лань Сичэнь. Цзян Чэн моргнул, думая, что ему показалось. Но нет. Лань Хуань был здесь, во плоти, а его младший брат и несносный хули-цзин отсутствовали. Сердце Цзян Чэна неприятно кольнуло. Он не видел Вэй Усяня с тех пор… с храма Гуаньинь. С тех пор, как правда о золотом ядре обрушилась на него, оставив после себя выжженную пустыню из злости, обиды и чувства вины. Он столько раз собирался заговорить с ним, объясниться, наорать, наконец, но каждый раз какая-то неясная ярость вставала комом в горле и сжимала кулаки так, что костяшки белели. А теперь его нет. Совет тянулся мучительно долго. Цзян Чэн сидел, стиснув зубы, и заставлял себя слушать бесконечные доклады о границах территорий и мелких стычках. Как только официальная часть закончилась, он решительно направился к главе клана Лань. — Глава клана Лань, — Цзян Чэн говорил официально, держа спину прямой, как палка для наказаний. — Позвольте узнать, что послужило поводом для вашего возвращения? Я полагал, вы еще не скоро покинете затворничество. Лань Сичэнь, собиравший свитки, обернулся к нему. Его улыбка была безупречно вежливой. — Глава Цзян. Причина более чем приятная. Мой брат и господин Вэй ожидают пополнение в семействе. Им сейчас не до управления орденом, так что долг велит мне занять свое место. Цзян Чэн замер. Пополнение? Яйцо? Он знал, что драконы размножаются так, но никогда не вдавался в подробности. Информация, которой он не обладал, раздражала его. — Яйцо? — переспросил он, и его тон стал чуть резче, чем следовало бы. — Я знаю, что драконы могут иметь детей от мужчин, но как именно это происходит? Лань Сичэнь ничуть не обиделся на резкость. Он жестом пригласил Цзян Чэна пройти в боковую комнату для чаепития, подальше от чужих ушей. — Яйцо вынашивается не в теле. После… близости, — голос Сичэня был ровным и спокойным, словно они обсуждали погоду, — дракон передает яйцо партнеру. Изначально оно мягкое, но быстро твердеет. В течение нескольких месяцев, пока детеныш растет, оба родителя должны наполнять его своей духовной энергией. В этом и сложность, — он вздохнул. — У Вэй Ина золотое ядро небольшое, и энергии ему не хватает. Ванцзи отдает почти все свои силы, но Вэй Ину все равно тяжело. Он большую часть времени проводит в постели, едва находя в себе силы говорить. Цзян Чэн слушал, и с каждым словом Сичэня его брови сходились все ближе к переносице. Вэй Усянь, который не мог усидеть на месте и минуты, прикован к постели? Вытягивающий силы? Он представил себе это, и внутри что-то неприятно сжалось. Это была не та злость, к которой он привык. Это было что-то другое, более липкое и тревожное. С того дня Цзян Чэн начал находить предлоги, чтобы оказаться в Облачных Глубинах. То охота в соседних горах затягивалась на небывало долгий срок. То возникали неотложные вопросы по межклановым соглашениям. То он решал, что Цзинь Лину пора брать на себя ответственность и оставлял его главным в Пристани Лотоса, а сам «по делам» уезжал в Гусу. Адепты Лань уже привыкли к вспыльчивому главе Цзян, который появлялся то тут, то там. В каждый свой приезд он находил способ спросить у Сичэня «как там обстоят дела с появлением наследника» или «не нужно ли ордену Гусу Лань помощь в охране границ во время такого важного периода». Лань Сичэнь прекрасно видел истинную причину его визитов. Он не обманывался нарочито деловым тоном и колючими словами, которые Цзян Чэн бросал в сторону Вэй Усяня. Однажды Цзян Чэн привез с собой несколько флаконов с укрепляющими настойками, якобы случайно оставшимися после охоты с молодыми адептами. — Вот, возьмите, — небрежно бросил он Сичэню, протягивая коробочку с сандалового дерева. — А то выбросить жалко, а моим они не пригодились. Сичэнь принял дар с легким поклоном. — Благодарю, глава Цзян. Ваша забота очень… своевременна. — Какая забота? — тут же ощетинился Цзян Чэн. — Я же сказал, выбросить жалко. Если вашему брату они не нужны, вылейте. — Я передам Ванцзи, — мягко улыбнулся Сичэнь, и Цзян Чэн, не найдя, к чему придраться, только фыркнул и отвернулся. Сичэня умиляла эта неуклюжая забота. Он видел, как Цзян Чэн пытается скрыть свое беспокойство за маской раздражения. И с каждым разом их разговоры становились чуть длиннее, а официальный тон — чуть теплее. Как-то раз они сидели в Ханьши — кабинете Сичэня, залитом мягким светом бумажных фонарей. Цзян Чэн пил чай, который, по его словам, был «сносен, хотя и не сравнится с вином», и вполуха слушал рассказ Сичэня о неудачах на недавней охоте. Но потом разговор коснулся более серьезных вещей, и Сичэнь, помедлив, задал вопрос, который давно вертелся у него на языке: — Как вам удаётся продолжать жить после стольких лишений? — спросил он тихо, глядя не на Цзян Чэна, а сквозь него. — Вы потеряли родителей, клан был на волоске от гибели, потом сестра, брат… Но вы восстановили Юньмэн Цзян, воспитали Цзинь Лина. И сейчас находите в себе силы беспокоиться за Вэй Усяня. Цзян Чэн замер с пиалой в руке. Вопрос был личным, слишком личным для человека, которого он считал просто знакомым. Но за эти месяцы их общение перестало быть просто знакомством. Он поставил пиалу на стол и тяжело вздохнул. — Никак, — ответил он честно, и в его голосе впервые за долгое время не было ни злости, ни раздражения. Только глухая усталость. — Просто забываюсь в делах. После смерти семьи нужно было восстанавливать орден. Дел было столько, что на горе просто не оставалось времени. Потом нужно было воспитывать Цзинь Лина, этого маленького засранца, который то и дело лез куда не надо. Параллельно охотился на заклинателей темного пути, чтобы выместить злость. А сейчас… — он криво усмехнулся. — А сейчас переживаю за этого безмозглого Вэй Ина и отбиваюсь от стариков клана, которые навязывают мне жен одну за другой. Последние слова прозвучали с такой обреченностью, что Лань Сичэнь не смог сдержать понимающей улыбки. — Старейшины ордена Лань тоже не дремлют, — признался он. — Как только я вышел из затворничества, предложения посыпались одно за другим. Меня спасает только одно — ещё не рождённый ребёнок Ванцзи. Он теперь официальный наследник, и у старейшин нет формального повода давить на меня. Хотя мысль о том, что наследником станет ребёнок Вэй Усяня, многих из них, мягко говоря, беспокоит. — Ещё бы, — фыркнул Цзян Чэн. — Представляю их лица. Воспитывать маленького хули-цзина в традициях Гусу Лань — задача не для слабонервных. Сичэнь тихо рассмеялся, но смех быстро утих, уступив место задумчивости. Он помедлил, но любопытство взяло верх. Он понимал, что вопрос может быть бестактным, но между ними уже установилось то доверие, которое позволяло его задать — Простите за такой вопрос. Вы не обязаны отвечать, — начал он мягко. — Но мне всё же любопытно. Думаю, глава Цзян понимает, почему от женитьбы отказываюсь я. Но ведь вы… вы можете выбрать любую. Цзинь Лин уже взрослый, в вашей опеке не нуждается. В чем же причина? Цзян Чэн напрягся. Любой другой на месте Сичэня уже получил бы порцию яда и, возможно, удар Цзыдянем. Но Сичэнь смотрел на него с искренним участием, без тени осуждения или насмешки. Цзян Чэн отвел взгляд, уставившись на резной узор чайника. Слова давались с трудом, но он заставил себя ответить. — Я знаю, что такое брак без любви, — голос его был глухим. — Мои родители… состояли в трудных отношениях. У них было уважение, даже какая-то любовь со стороны матери к отцу. Но отец… — он сжал кулак, лежащий на колене. — Он всю жизнь любил другую. Даже после её смерти видел её в приёмном сыне. — Цзян Чэн поднял глаза на Сичэня, и в них плескалась такая глубокая, давняя боль, что у того сжалось сердце. — Если я вступлю в брак без любви, я повторю их судьбу. Я не смогу обещать жене тех чувств, которых она заслуживает. Я никогда ни на кого не смотрел так, как ваш брат смотрит на этого оболтуса. И сомневаюсь, что смогу. — Его голос стал жестче, в нем прорезался лед. — Я удовлетворил ваш интерес, глава Лань? Сичэнь вздрогнул от резкой перемены тона, но не обиделся. Он понимал, как тяжело далось Цзян Чэну это признание. И как стыдно ему теперь за свою откровенность. — Более чем, — ответил он тихо. — Простите, что спросил. И благодарю, что ответили. Но я считаю, вам не стоит ставить на себе крест. Еще не всё потеряно. Возможно, где-то вас ждёт та самая. Лань Ванцзи ждал тринадцать лет и дождался. Цзян Чэн невесело усмехнулся, и прежде чем смог себя остановить, с его языка сорвалось то, что говорить не следовало: — Тогда вам тоже рано ставить на себе крест. Слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Цзян Чэн внутри себя выругался последними словами. Зачем он это сказал? Злость на самого себя всколыхнулась с новой силой. — Я имел в виду… — попытался исправиться он, чувствуя, как горит лицо, — раз вы смогли полюбить однажды, то… — Он махнул рукой, понимая, что только усугубляет ситуацию. — Забудьте. Мне не следовало… — Вы правы, — перебил его Сичэнь, и его тихий голос прозвучал как гром среди ясного неба. Цзян Чэн удивленно уставился на него. — Я тоже не хочу повторить судьбу своего отца, — продолжил Цзэу-Цзюнь, и в его глазах отразилась та же глубокая печаль. — Наверное, я последую вашему примеру. Углублюсь в дела клана, в воспитание будущего племянника. И возможно, когда-нибудь… смогу вновь полюбить. — Тогда я вам сочувствую, — не удержался Цзян Чэн, чувствуя, как напряжение слегка отпускает. — Почему? — удивился Сичэнь. — У вас в ордене будет жить ураган по имени Вэй Усянь и его полная копия. Уж характером точно, — усмехнулся Цзян Чэн, и в усмешке этой не было злобы, только усталая ирония. — Или вам напомнить, из-за кого ваша стена правил увеличилась на целую тысячу? Лань Сичэнь тихо засмеялся, и смех этот был легче, чем обычно. — Дядя уже упоминал, что хочет добавить еще пару правил. Цзян Чэн закатил глаза, сдерживая поток брани, которая была под строжайшим запретом в Облачных Глубинах. — Вэй Усянь неисправим. Даже смерть ему не помогла. — Но впервые за долгое время Облачные Глубины наполнятся искренним потоком радости и озорства, — мягко возразил Сичэнь. — Вы хотели сказать «хаоса», — поправил его Цзян Чэн. Сичэнь промолчал, но его улыбка была полна согласия. Проходили месяцы. Цзян Чэн стал своим человеком в Облачных Глубинах. Теперь уже не он искал предлоги, а сам Лань Сичэнь приглашал его, ссылаясь то на необходимость обсудить границы, то на совместное патрулирование, то просто на чашку чая. Их встречи все чаще выходили за рамки рабочих. Сичэнь рассказывал о своих названных братьях, о трудной любви к Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн, поначалу скупо, а потом все откровеннее, делился воспоминаниями о том, каким невыносимым был Вэй Усянь в детстве, и как им обоим «прилетало» от мадам Юй. — Однажды он решил, что лодки на озере слишком скучные, и уговорил меня украсть их, чтобы устроить гонки, — рассказывал Цзян Чэн, глядя на сад за окном. — Мать, конечно, узнала. Вэй Ину достались розги, а мне — выговор и неделя переписывания правил. И самое обидное — правила придумывала она сама, и они были бесконечными! — Надеюсь, хоть гонки были зрелищными? — с улыбкой спросил Сичэнь. — Лодки перевернулись, мы вымокли до нитки, а Вэй Ин потом неделю чихал, — фыркнул Цзян Чэн, но в глазах его плясали веселые искры. — Готовьтесь, Цзэу-цзюнь. Вашего племянника ждет та же участь. Уверен, Вэй Ин уже придумал, как научить его летать не по-драконьи, а кувырком. — Ванцзи будет в ужасе, — рассмеялся Сичэнь. В один из дней, когда они вот так сидели в кабинете Сичэня, дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился взлохмаченный адепт. Он неловко поклонился, забыв даже толком выпрямиться. — Глава! Глава! — выпалил он, задыхаясь. — Яйцо! Яйцо вылупляется! В то же мгновение Сичэнь и Цзян Чэн, забыв о приличиях, сорвались с мест. Они бежали по коридорам Облачных Глубин, едва ли не нарушая священное правило «не бегать». Сердце Сичэня колотилось где-то в горле. Цзян Чэн, стиснув зубы, молился всем известным и неизвестным богам, чтобы с Вэй Ином и ребенком всё было хорошо. Они ворвались в покои Ванцзи в тот самый момент, когда от скорлупы откололся последний кусок. В комнате было тесно от адептов, столпившихся у кровати. Лань Цижэнь стоял в первом ряду, бледный как мел. Маленький дракончик, мокрый и дрожащий, выбрался из скорлупы и поднял мордочку. И тут по комнате прокатился вздох ужаса и удивления. Дракончик был… черным. Совершенно черным, с едва заметными серебристыми искрами на чешуе. — Это… это не дракон! — выкрикнул кто-то из адептов. — Это хули-цзин! — Быть того не может! — воскликнул другой. — В ордене Гусу Лань никогда не рождались черные драконы! — Тишина! — голос Лань Цижэня прозвучал как удар гонга, но в нем слышалась непривычная дрожь. Он сделал шаг вперед, вглядываясь в детеныша. Тот, не обращая внимания на суету, ткнулся мордочкой в грудь Вэй Усяня и довольно засопел. Лань Сичэнь, опомнившись первым, бросился к дяде, который схватился за сердце. — Дядя! Дядя, с вами всё хорошо? Дышите! — он засуетился вокруг Лань Цижэня, приводя его в чувство. Цзян Чэн же остался стоять у входа. Его взгляд сквозь толпу адептов был прикован к кровати. Вэй Усянь, бледный, изможденный, с темными кругами под глазами, сидел, прислонившись спиной к груди Лань Ванцзи, который обнимал его одной рукой, а второй осторожно поддерживал маленькое черное чудо. Вэй Ин смотрел на сына с такой безграничной нежностью и любовью, что у Цзян Чэна защипало в глазах. В голове пронесся вихрь воспоминаний. Цзян Яньли, его старшая сестра, с таким же выражением лица держала на руках крошечного Цзинь Лина. Тогда, в Пристани Лотоса, он впервые увидел племянника и почувствовал, как огромный кусок льда в его груди начинает таять. Сейчас он смотрел на брата и испытывал то же самое. Ему хотелось подойти. Протиснуться сквозь этих бестолковых адептов, встать рядом, осторожно хлопнуть Вэй Ина по плечу и сказать что-то ободряющее. Поздравить. Увидеть его улыбку. Но ноги будто приросли к полу. Кто он такой, чтобы подходить? Он не имеет на это права. Их отношения разрушены. Он сам их разрушил своей злобой и непониманием. Вэй Усяню не нужен его брат. У него есть муж, который сейчас медленно вливает в него остатки своей духовной энергии. Есть сын. Есть новая жизнь. Взгляд Вэй Ина оторвался от ребенка и случайно, словно скользнув по толпе, зацепился за Цзян Чэна. Всего на миг. В этом взгляде смешались удивление, усталость и что-то неуловимо теплое. Цзян Чэн, не выдержав, резко развернулся и вышел. Его шаги эхом разносились по пустому коридору. Он шел быстро, почти бежал, пока не добрался до своих гостевых покоев. Там он рухнул на тахту, сжав голову руками. Что это было? Злость? На кого? На Вэй Ина, что не рассказал о ядре? На себя, что не смог разглядеть правду раньше? На ситуацию в целом? Или не злость вовсе? В голове крутились обрывки прошлого: их детство, ссоры, примирения, битва у Пристани Лотоса, смерть цзецзе, его крик «убирайся»… И сейчас этот взгляд. Полный тепла, но предназначенный не ему, а черному комочку чешуи на руках. Злости прошла, оставляя только выматывающую, липкую тоску и чувство собственной никчемности. Он просидел так до самого утра, глядя в одну точку, и силы злиться покинули его окончательно. Осталась только пустота. На следующее утро, как обычно, Лань Сичэнь прислал адепта с приглашением на чай. Цзян Чэн хотел отказаться, хотел уехать немедленно, ведь повод оставаться исчез — яйцо вылупилось. Но тело не слушалось, а в душе теплилась слабая надежда на то, что тишина и спокойная беседа с Сичэнем помогут унять эту ноющую боль. Сичэнь встретил его в Ханьши, как всегда, с вежливой улыбкой, но Цзян Чэн, наученный опытом, видел в ней тень усталости и, кажется, беспокойства. — Благодарю за приглашение, — сухо произнес Цзян Чэн, садясь за стол. — Ну что вы, не стоит, — Сичэнь собственноручно разлил чай. — Вы уже общались с господином Вэй Ином? — спросил он с легкой надеждой в голосе. — После вчерашней реакции дяди он, боюсь, никого к ребенку не подпускает. Кроме Ванцзи, разумеется. — Сомневаюсь, что он меня подпустит, — буркнул Цзян Чэн, глядя в чашку. — Почему вы так считаете? — Как вы уже знаете, наши с ним отношения далеки от идеала, — процедил Цзян Чэн. — Это я знаю, — кивнул Сичэнь. — Но неужели причина настолько серьёзная, что её нельзя преодолеть? Цзян Чэн замолчал. Он теребил кольцо на пальце — кольцо главы ордена, доставшееся от матери. Слова давались с трудом, но после бессонной ночи сил на привычную маску раздражения не осталось. Голос его звучал глухо и устало. — Признаться честно… я и сам не знаю. Раньше я считал, что он предал меня. Променял на этих мерзких псов Вэнь. А потом оказалось, что всё не так просто… — он сделал паузу. — Вообще-то оказалось, что я ничего не знал и потому неправильно всё понял. Потом я злился на него за то, что он ничего мне не сказал. Но еще больше злился на себя, что ничего не выяснил. Разве я имею право сейчас явиться к нему? Лань Сичэнь слушал внимательно, не перебивая. В его глазах читалось искреннее сочувствие. Он видел, как Цзян Чэн мечется в своей боли, и это отзывалось в его собственной душе. — Глава Цзян, я многого не понимаю, — мягко начал он. — Но мне кажется, что вы жалеете о тех днях, когда оставили его. Но разве сейчас вы не делаете того же самого? Вы снова оставляете его и снова жалеете об этом, разве нет? Цзян Чэн вздрогнул, словно его ударили. Слова Сичэня попали прямо в цель. Он и сам это понимал, но заглушал сомнения злостью. А теперь злости не было, и правда предстала перед ним во всей своей неприглядной наготе. — Цзян Чэн… — голос Лань Сичэня прозвучал неожиданно мягко и тепло, без привычного официального «глава Цзян». Цзян Чэн поднял на него удивленный взгляд. Сичэнь впервые назвал его по имени. — Я понимаю, что порой очень сложно подобрать слова, — продолжил он, и его рука легла на плечо Цзян Чэна в поддерживающем жесте. — Но сейчас, если вы не хотите потом жалеть, стоит пойти к нему и поговорить. Пусть поводом послужит поздравление с рождением сына. Поздравьте не как глава ордена, а как его брат. Тепло ладони Сичэня, проникающее сквозь ткань ханьфу, и его проникновенные слова придали Цзян Чэну сил. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как узел в груди слегка ослабевает. — Я… попробую, — тихо сказал он, вставая. — Спасибо, Лань Хуань. Это был первый раз, когда он ответил ему также по имени. Сичэнь улыбнулся, и улыбка его была полна искренней теплоты. Цзян Чэн шел по знакомым коридорам к покоям Ванцзи и Вэй Ина, и с каждым шагом сердце билось все сильнее. Он так и не придумал, что скажет. Язык будто онемел. Он остановился у двери, обитой тонкой бумагой. Поднял руку, замер на мгновение и постучал. Тишина. Потом шорох и настороженный голос, такой знакомый, но осипший: — Кто? Цзян Чэн не нашел слов. Вместо ответа он просто отодвинул дверь. Первое, что он увидел — Вэй Усянь, сидящий на постели. В руках он прижимал к груди черный комочек, а сам, сжавшись, готов был к нападению. Его черные лисьи уши были прижаты к голове, а пушистые хвосты напряженно замерли. Увидев Цзян Чэна, он замер, и в глазах его мелькнуло такое неподдельное удивление, что у Цзян Чэна снова защемило сердце. Напряжение в комнате было почти осязаемым. Вэй Ин не расслабился, но агрессия ушла из его позы. Он просто смотрел на Цзян Чэна, не зная, чего ждать. — Пришел поздравить с рождением сына, — хрипло выдавил Цзян Чэн. — И принес это. Он шагнул к небольшому столику кровати и положил на него резную коробочку, обтянутую тканью цвета вечернего неба. Вэй Усянь помедлил, но потом, все еще не сводя с него настороженного взгляда, одной рукой потянулся к коробочке. Открыл. Внутри, на шелковой подушке, лежал серебряный колокольчик с искусно вырезанными облаками и длинной голубой кистью. Точно такой же, какие носят адепты Юньмэн Цзян. — Я знаю, что ты ушел из Юньмэн Цзян и теперь твой сын относится исключительно к ордену Гусу Лань, — слова давались Цзян Чэну с трудом, он будто вытаскивал их из себя клещами. — Но, может быть, однажды ты захочешь ему это подарить. Вэй Ин провел пальцем по гладкому серебру, по мягкой кисточке. Взгляд его от настороженности сменился сначала изумлением, потом какой-то щемящей нежностью. На губах его заиграла робкая улыбка. Та самая улыбка, которую Цзян Чэн помнил с детства — озорная, немного хулиганская, но искренняя. Он расслабился, хвосты его перестали быть напряженными и даже слегка качнулись. — А мне такой подаришь? — спросил он, и голос его, хоть и усталый, звучал почти по-прежнему. — А то я кажется свой в прошлой жизни потерял. Цзян Чэн выдохнул. Напряжение схлынуло, уступив место привычному, уже почти забытому чувству — смеси раздражения и теплоты. — Только если поклянешься, что снова его не потеряешь, — буркнул он, но в голосе его не было злости. Вэй Ин хитро прищурился. — Ну я даже не знаю. А вдруг ты снова ударишь меня Цзыдянем и моя душа покинет это тело? Что тогда? У Цзян Чэна дернулся глаз. Вот она, знакомая головная боль! Но сейчас, после всей боли и отчуждения, она казалась не раздражающей, а… желанной. Привычной. Родной. — Что за дурная шутка, Вэй Ин? — беззлобно упрекнул он. — Тебя и правда даже могила не исправляет. Ты даже рождением сына умудрился нарушить все мыслимые и немыслимые правила ордена. — Он кивнул на черного дракончика. Вэй Ин радостно засмеялся, прижимая сына к себе. — Зато есть шанс, что он не станет наследником клана! — объявил он с торжеством. — А ты этого не хочешь? — удивился Цзян Чэн. — Нууу, — протянул Вэй Ин, сюсюкаясь с малышом, который начал возиться у него на руках. — Мы с Лань Чжанем хотели отправиться странствовать. А если наш милый А-Сяо станет наследником, то мы не сможем этого сделать. Миру достаточно двух глав из Юньмэн Цзян, да? — идиотская, но жутко заразительная улыбка расплылась по его лицу. — Лань Сяо, — произнес Цзян Чэн, пробуя имя на вкус.— Красивое имя. Ты ведь нарочно его так назвал, чтобы он не только улыбкой, но и характером пошел в тебя? — Не понимаю, о чем ты, — Вэй Ин изобразил невинность, но его хитрый прищур говорил сам за себя. — Я просто хочу, чтобы его жизнь была легкой и вызывала только улыбку. Цзян Чэн хмыкнул, но спорить не стал. Они оба знали правду. Они просидели так довольно долго. Вэй Ин, уставший, но счастливый, показывал сына, рассказывал, как Лань Чжань впадает в ступор при виде его мокрого носа. Цзян Чэн слушал, вставлял колкие замечания, но внутри него разливалось тепло. Впервые за долгое время он чувствовал, что все не зря. Когда он вышел из комнаты, на душе было легко, как не было уже много лет. Лань Сяо рос, и рос он точной копией Вэй Ина в миниатюре. Тот же вечно улыбающийся рот, те же озорные искорки в глазах. И, к величайшему ужасу Лань Цижэня, тот же неуемный характер. Единственное, что выдавало в нем представителя ордена Лань, отцовский цвет глаз и каменное выражение лица, которое он иногда копировал у Лань Ванцзи, когда хотел казаться серьезным. Выглядело это настолько комично, что даже сам Лань Цижэнь однажды не сдержал улыбки, за что потом корил себя полдня. Лань Сяо стал всеобщим любимцем. Лань Сычжуй, его приемный старший брат, с трогательной заботой носил его на руках и учил правильно сидеть в позе для медитации, что А-Сяо удавалось от силы минуты три. Цзинь Лин, несмотря на вечные нагоняи от дяди Цзяна, при любой возможности прибегал в Облачные Глубины повозиться с кузеном. Лань Цзинъи, который везде совал свой нос, тоже не отставал. И даже сам Лань Цижэнь, скрепя сердце, поклялся себе, что воспитает хотя бы одного Усяня истинным адептом Гусу Лань. Правда, глядя на то, как А-Сяо с упоением закапывает своего отца в кучу кроликов, старый дракон сомневался в успехе этой миссии. Цзян Чэн теперь приезжал в Облачные Глубины уже не таясь. Поводом служил племянник. Он привозил ему игрушки из Пристани Лотоса, рассказывал истории, и с умилением наблюдал, как маленький дракончик, завидя его, тут же начинал радостно лепетать и махать ручками. Как-то днем они с Вэй Инем сидели в его комнате, присматривая за А-Сяо, который мирно возился с деревянными игрушками на полу. Ванцзи был на очередном совете со старейшинами, обсуждая новые правила для молодых адептов. — Ты какой-то уставший, — заметил Вэй Ин, глядя на брата. — Что случилось? Цзян Чэн поморщился. — Старейшины клана весь мозг выклевали. Хватит, говорят, таскаться к племянникам, пора бы уже своих детей заводить. Скорее бы Цзинь Лин завел двух наследников, чтоб от меня отстали. Вэй Ин прыснул. — Хах, а причем тут А-Лин? Так-то они правы, тебе пора своих детей завести. Ты же не молодеешь. Ой! — он вдруг подался вперед и тронул прядь волос Цзян Чэна. — Это что, седой волос?! Цзян Чэн, не ожидавший подвоха, сначала замер, а потом со всей силы хлопнул Вэй Ина по руке. — Ты хоть не начинай! — рыкнул он. — Ай! — Вэй Ин театрально застонал, потирая ушибленную руку. — Я Лань Чжаню скажу, что ты меня бьешь! — Сам нарвался! Вэй Ин надулся, встал из-за стола, подхватил на руки А-Сяо и демонстративно сел с ним на кровать. — Мы больше не будем общаться с этой букой, да, А-Сяо? — проворковал он, и малыш, не понимая ни слова, радостно залепетал в ответ. — Ты…! — Цзян Чэн задохнулся от возмущения, но Вэй Ин только хитро улыбался, используя ребенка как живой щит. — Ха-ха! Я? Что я? — заливался Вэй Ин, и в его смехе слышались нотки того самого мальчишки, который когда-то вместе с ним воровал лодки на озере. Цзян Чэн смотрел на него и чувствовал, как злость уходит. Вместо нее приходит спокойная радость. Он был рад слышать этот смех, даже если этот хитрый лис продолжал действовать ему на нервы. Насмеявшись вдоволь, Вэй Ин посерьезнел. — А если серьезно, тебе стоит подумать о спутнике жизни. Я не про наследников сейчас, — уточнил он, покачивая малыша. — А просто о том, кто мог бы быть рядом. В любые времена. Когда в моей жизни появился Лань Чжань, стало в два раза легче. И это… это приятно. Быть любимым и любить в ответ. Цзян Чэн промолчал. Он смотрел на Вэй Ина, на то, как он нежно баюкает сына, и чувствовал укол зависти. Не злой, а светлой. Он видел, как Лань Ванцзи смотрит на этого несносного человека, как оберегает его, как едва заметно улыбается, когда Вэй Ин начинает свои бесконечные шутки. И в глубине души ему тоже хотелось такого. — Это прекрасно, — наконец сказал он. — Но мне так и не встретился тот, кого бы я смог полюбить. — О?! — Вэй Ин удивленно поднял брови. — Может, ты просто не замечал? — Прям как ты? — парировал Цзян Чэн. — Что? — не понял Вэй Ин. — Ханьгуан-Цзюнь ждал тебя тринадцать лет и еще после, пока до тебя не дошло в храме Гуаньинь. Вэй Ин поперхнулся воздухом, едва не подбросив ребенка на руках. — Откуда?! — выпалил он, густо краснея. — Лань… То есть глава ордена Лань поведал, — поправился Цзян Чэн. Вэй Ин понимающе прищурился. — Хммм… И давно вы с ним близки? — спросил он с хитрой усмешкой, и его черные лисьи хвосты сами собой появились и распушившись заметались за спиной. — Во-первых, в ордене Гусу Лань запрещено выпускать звериные части тела, так что приди в себя, — строго сказал Цзян Чэн, но хвосты Вэй Ина только сильнее замахали в предвкушении. — Во-вторых, я иногда приезжал в Облачные Глубины по делам. Так что у нас сложились хорошие отношения. — Эй! Братец… — заговорщицки прошептал Вэй Ин, поманив его пальцем. — Нет! — отрезал Цзян Чэн, прекрасно зная, что за этим последует. — Но я ведь даже не договорил! — А я и знать не хочу! — Нууу, — протянул Вэй Ин, — вообще-то, как показывает практика, адептам Юньмэн Цзян очень нравятся Ланьские драконы. Цзян Чэн сначала хотел возмутиться, но потом до него дошло. — Кто? — прорычал он. Вэй Ин отвернулся и демонстративно засопел, глядя на сына. — То-то я смотрю, двое Ланей зачастили крутиться вокруг него, — прорычал Цзян Чэн, сжимая кулаки. — Ну попадись мне, паршивцы! Я все ноги вам переломаю! Кто из этих двоих? — Не скажу! — открестился Вэй Ин. — И вообще, если тебе в любви не повезло, это не значит, что нужно портить жизнь А-Лину! — Вэй Усянь! — взревел Цзян Чэн, и в пальцах у него сверкнула фиолетовая молния Цзыдяня. — Цзян Чэн, успокойся! — Вэй Ин прижал к себе ребенка покрепче, но глаз не опустил. — Какая разница кто? Они оба достойные представители ордена Лань! Цзинь Лин будет за ними как за каменной стеной! Ой! Он понял, что проговорился. Цзян Чэн замер. Потом медленно выдохнул, разжал кулаки и устало провел рукой по лицу. Злость куда-то ушла, оставив лишь чувство обреченности. Цзинь Лину было сказано завести двух детей, а не двух мужей. — Да ладно тебе, — примирительно сказал Вэй Ин. — Ну сам подумай, кого он еще мог выбрать? Цзян Чэн метнул в него грозный взгляд. — Ну правда! — не унимался Вэй Ин. — В Юньмэне его все боятся, потому что боятся тебя. В Ланьлине он не смог ни с кем подружиться. Остается только Гусу Лань. — Ты забыл про Цинхэ Не. — Ага, — хмыкнул Вэй Ин. — но только Лани готовы терпеть взрывной характер Юньмэн Цзян. Цзян Чэн посмотрел на улыбающегося А-Сяо, который тянул к нему ручки, и тяжело вздохнул. Ладно. По крайней мере, у Цзинь Лина все равно будут наследники. А это уже что-то. Жизнь текла своим чередом. Цзинь Лин, получив от дяди по шее и выслушав часовую лекцию, все же добился его молчаливого одобрения, а также строгого запрета на любые глупости до совершеннолетия и официального узаконивания отношений. Дела в Пристани Лотоса навалились с новой силой. Старейшины клана, поняв, что Цзян Чэн не поддается на уговоры с женитьбой, усилили натиск. Они тайком приглашали на «случайные» чаепития дочерей и племянниц знатных родов, подсовывали портреты, намекали на долг перед кланом. Цзян Чэн метал громы и молнии, срывался на адептах, и в какой-то момент понял: ещё немного, и он кого-нибудь прибьет. Сбросив все дела на Цзинь Лина, он сорвался в Облачные Глубины. Ему просто жизненно необходим был тихий вечер без Вэй Усяня, без его шуток, без вездесущих Ланьских адептов. Только тишина, чай и, если повезет, спокойная беседа с Лань Сичэнем. Сичэнь, к его радости, был у себя и, увидев взмыленного гостя, ничуть не удивился. Он мягко улыбнулся и приказал адептам принести чай. — Вы как-то особенно плохо выглядите, глава Цзян, — заметил он, когда они устроились в Ханьши. — Что-то стряслось? — Ничего особенного, — буркнул Цзян Чэн, отводя взгляд. — Просто дела клана как-то особенно сильно стали давить на нервы. — Понимаю, — кивнул Сичэнь. — От господина Вэя я слышал, что вас одолевают старейшины. — Этот болтун! — беззлобно фыркнул Цзян Чэн. — На самом деле это не самое ужасное. Но в куче дел это становится последней каплей. — он запрокинул голову и закрыл глаза. — Как же хочется сейчас напиться до беспамятства, как в молодости. Проснуться, получить нагоняй и жить дальше без забот. Лань Сичэнь помедлил, но потом встал. — Если обещаете не напиваться до беспамятства, я могу вам немного налить. Цзян Чэн удивленно открыл глаза. Сичэнь скрылся в соседней комнате и вернулся с небольшим кувшином. Улыбка Императора. — Что я вижу! — Цзян Чэн не смог сдержать усмешки. — Глава клана нарушает свои же правила и хранит алкоголь у себя в комнате? Сичэнь улыбнулся, наливая в пиалу немного вина. — Это правило нарушается регулярно, благодаря небезызвестному всем нам хули-цзину. Недавно дядя нашел тайник с кувшинами в кроличьем загоне. Ванцзи попросил спрятать их пока у меня. Цзян Чэн взял пиалу и поднес к губам. — Тогда выпью за Лань Цижэня, — провозгласил он тост, — и за то, что он вовремя нашел тайник. Он опрокинул содержимое в рот. Терпкое, чуть сладковатое вино обожгло горло и теплом разлилось по груди. Напряжение, копившееся неделями, начало понемногу отпускать. Цзян Чэн прикрыл глаза, наслаждаясь ощущением. Слишком давно он не пил это вино. Со времен обучения в Гусу, наверное. Вкус вина воскресил в памяти те дни, полные беззаботности и юношеского задора. Лицо его разгладилось, усталость на миг отступила. Лань Сичэнь завороженно смотрел на него. Расслабленный, с чуть прикрытыми глазами, Цзян Чэн выглядел… иначе. Не как грозный Саньду Шэншоу, а как простой человек, уставший от бесконечной битвы. Любопытство пересилило, и Сичэнь, словно завороженный, сам потянулся к кувшину и налил себе полную пиалу. Он сделал глоток и поморщился. Цзян Чэн, открыв глаза, заметил это с опозданием. Он с удивлением уставился на Сичэня, который держал в руках пиалу с вином. Вэй Ин рассказывал, что Лань Ванцзи пьянеет с одного глотка. Неужели его брат такой же? — Горько!!! — воскликнул Лань Сичэнь, и в его глазах плескалось искреннее недоумение. Цзян Чэн ожидал, что мужчина сейчас уснет, как его брат, но все оказалось иначе. Лань Сичэнь не уснул. Он, качнувшись, подался вперед и едва не завалился на Цзян Чэна. — Цзян Чэн, как вы можете пить эту гадость?!! — воскликнул он, уставившись на него блестящими глазами. — Вам нравится горькое? А я? Я вам нравлюсь?! Цзян Чэн опешил. Он попытался осторожно отодвинуть от себя разгоряченного дракона. — Лань Сичэнь, вы пьяны. Вам следует… — Я вам не нравлюсь, Цзян Ваньинь?!! Почему!!!? — возмутился Сичэнь и, не слушая возражений, повалил главу Юньмэн Цзян на пол. Цзян Чэн, от неожиданности потеряв равновесие, оказался на полу, а сверху на него навалился Лань Сичэнь. Из-за спины Сичэня метнулся длинный бело-голубой драконий хвост, а на лбу проступили очертания рогов. В силе они были равны, и при других обстоятельствах Цзян Чэн бы такого не допустил. Но что делать с невменяемым Лань Сичэнем, он понятия не имел. Ударить? Слишком грубо. Позвать на помощь? Стыдно. Выставлять на показ, что глава клана нарушил свои же правила, не хотелось. Сичэнь же, не обращая внимания на его смятение, продолжал что-то требовать, вглядываясь в его лицо. В голове у Цзян Чэна всплыли намеки Вэй Ина, и ему на миг показалось, что все это подстроено. Но думать об этом было некогда. — Хорошо, вы мне нравитесь! Довольны?! — выпалил Цзян Чэн, надеясь, что с него наконец слезут. Драконий хвост Сичэня радостно забил по полу. — Ура!!! — завопил он, сияя. — Цзян Чэну нравлюсь я! Как Ванцзи нравится Вэй Ин! Он прижался к Цзян Чэну всем телом, и его колено оказалось между ног Цзян Чэна, опасно близко к чувствительному месту. От неожиданности и смущения у самого Цзян Чэна вылезли тигриные уши и хвост. Он совсем не такое «нравится» имел в виду! Нравится как друг, как глава другого ордена, как собеседник, но никак не… — Нет, я… — попытался возразить он, но договорить не успел. Губы Сичэня накрыли его рот в жадном, нетерпеливом поцелуе. Он целовал неумело, но напористо, словно умирающий от жажды, дорвавшийся до воды. Он проник языком в чужой рот, исследуя, требуя, желая большего. Его руки, принялись ощупывать тело Цзян Чэна, забираясь под верхние одежды. Цзян Чэн задохнулся. От нехватки воздуха, от напора, от шквала чувств, обрушившихся на него. Он впервые в жизни испытывал такое на себе. Эту смесь желания, стыда и какого-то первобытного восторга. Запах сандала, исходящий от Сичэня, смешался с запахом вина и с его собственным, терпким ароматом лотоса. Эта смесь пьянила сильнее любой Улыбки Императора. Руки Сичэня гладили его спину, сжимали бока, спускались все ниже. И Цзян Чэн, вопреки всякой логике, хотел этого. Хотел отдаться этому чувству, забыться в этом пьянящем безумии. — Люблю… — прошептал Лань Сичэнь ему в губы, и его голос, полный такой нежности, которой Цзян Чэн никогда от него не слышал, обжег его словно молния. В этом слове было столько боли и надежды, что Цзян Чэна словно окатили ледяной водой. Он уже слышал это слово из уст Сичэня. Тогда оно предназначалось другому. Воспоминание о Цзинь Гуанъяо, о любви, разбившей сердце Лань Хуаня, врезалось в сознание острым ножом. В одно мгновение Цзян Чэн отрезвел. Он ударил Сичэня ребром ладони в шею — точно, но не сильно, ровно настолько, чтобы остановить. Дракон всхлипнул, дернулся и обмяк на нем. Цзян Чэн лежал под тяжелым телом, тяжело дыша. Сердце колотилось как бешеное. Перед глазами все плыло. Вопросы роем пронеслись в голове. Почему Лань Сичэнь набросился на него? А как же его любовь к Цзинь Гуанъяо? Вспомнит ли он утром, что творил? Как им смотреть друг другу в глаза? Как он мог… как он мог отдаться ласкам мужчины?! И как ему могло это… понравиться?! Последняя мысль обожгла стыдом. Цзян Чэн яростно мотнул головой, отгоняя её. С трудом он высвободился из-под обмякшего тела, кое-как оттащил Лань Сичэня на кровать и укрыл одеялом. Затем убрал со стола вино и пиалы, чувствуя себя вором, заметающим следы. Тихо, стараясь не шуметь, он вышел из Ханьши и на негнущихся ногах побрел в свои гостевые покои. Остаток ночи он провел без сна. Сидел на тахте, обхватив голову руками, и вновь и вновь прокручивал в памяти произошедшее. Жар его губ, запах сандала, его руки на своем теле… И это проклятое слово «люблю». С первыми лучами солнца Цзян Чэн поднялся. Он был бледен и мрачен. Быстро собравшись, он отправился к Лань Ванцзи. Тот уже был на ногах, как всегда, безупречный и невозмутимый. — Ханьгуан-Цзюнь, — голос Цзян Чэна звучал хрипло. — Передайте, пожалуйста, вашему брату, что я вынужден срочно вернуться в свой клан по неотложным делам. Прошу прощения, что не прощаюсь лично. И… к нему сейчас лучше никого не пускать. Пусть отдохнет. Лань Ванцзи внимательно посмотрел на него. В его золотых глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание, но он лишь коротко кивнул. — Мгм. Цзян Чэн развернулся и ушел, не оглядываясь. Следующий месяц превратился в пытку. Цзян Чэн избегал Облачных Глубин как огня. Он находил тысячу причин не отвечать на письма, не ездить на совместные охоты, отказывался даже от приглашений Вэй Ина, которые тот слал через Цзинь Лина. Дома его одолела злость. Беспричинная, дикая злость, которую он вымещал на адептах, на Цзинь Лине, на мебели. Потом злость сменилась тоской. Такой липкой, всепоглощающей тоской, от которой не спасала никакая работа. Хотелось повернуть время вспять. Вернуться в ту ночь, но без вина. Просто сидеть с Сичэнем, говорить, слушать его тихий голос, смотреть на его улыбку. А утром попрощаться как положено… или остаться еще на пару дней. И в то же время тот поцелуй, то безумное мгновение, когда он был готов отдаться чувству, не отпускало его. Он ловил себя на том, что снова и снова прокручивает в памяти ощущение его губ, его рук, его запаха. И с ужасом понимал: он хотел продолжения. Хотел, как его брат, оказаться в объятиях дракона. Хотел этого Лань Сичэня. Но сразу за этим приходили сомнения. Лань Сичэнь любил Цзинь Гуанъяо. Драконы славятся своей преданностью. Что теперь? Кто он для него? Просто замена? Увлечение под градусом? Голова шла кругом. В особенно тяжелые моменты Цзян Чэн спасался единственным способом — погружался в воды озера у Пристани Лотоса. Там, в глубине, среди стеблей лотосов, было тихо и спокойно. Прохладная вода обнимала его, приглушая звуки мира, и на несколько минут, которые позволяли легкие, он забывался. В один из таких дней он сидел на берегу своего личного пруда, скрытого от посторонних глаз за зарослями ивы. Он только что вынырнул и сидел на мелководье, пытаясь отдышаться. Мокрая одежда облепила его тело, подчеркивая каждый изгиб мышц. Волосы, обычно собранные в строгий пучок, рассыпались по плечам мокрыми прядями, с которых стекали капли, разбиваясь о гладь воды. — Цзян Ваньинь? Голос, донесшийся откуда-то сверху, заставил его вздрогнуть. Он резко обернулся. На берегу, прямо напротив него, стоял Лань Сичэнь. Вид у него был растерянный и смущенный. Он явно не ожидал застать главу Цзян в таком виде. Цзян Чэн замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью. Сичэнь был здесь. Смотрел на него своими янтарными глазами, в которых плескалось что-то… что Цзян Чэн не мог определить. — Лань Сичэнь? — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло от неожиданности. — Прошу прощения, я… кхм, — Сичэнь запнулся, судорожно сглотнул и отвернулся, глядя куда-то в сторону. Его щеки покрылись легким румянцем. — Мне сказали, что я могу найти Вас здесь. А вот Цзян Чэн, напротив, быстро пришел в себя. После месяца эмоциональных качелей ему было уже плевать на свой внешний вид. Он устал стесняться и переживать. — Я лучше подожду в гостевых покоях… — пробормотал Сичэнь, так и не решаясь посмотреть на него. — Ждите там, — коротко бросил Цзян Чэн, кивнув в сторону беседки, скрытой в тени деревьев. — Я сейчас приду. Он вышел из воды, не обращая внимания на то, как струйки сбегают по его телу, и направился в дом. Ждать долго не пришлось. Он переоделся в первое попавшееся сухое ханьфу — простое, неформальное, темно-фиолетовое. Волосы распустил, оставив их сушиться естественным путем. Почему-то сейчас не было ни малейшего желания собирать их в строгую прическу. Когда он вошел в беседку, Сичэнь сидел за столом, уставившись в одну точку. Увидев его, он снова смутился и опустил взгляд. Цзян Чэн сел напротив. — Что-то случилось? — начал он без предисловий. Голос его звучал ровно, но внутри все дрожало. — Вы приехали очень внезапно. Сичэнь заставил себя поднять глаза и тут же отвел их. Небрежный, почти домашний вид Цзян Чэна, его распущенные волосы, расслабленная поза — это зрелище заворожило его. Он на миг забыл, зачем приехал. — У нас… неподалеку проходила охота, — начал он первое, что пришло в голову. — Которая немного затянулась. И господин Цзинь Жулань любезно распорядился нас разместить здесь. Цзян Чэн хмыкнул. — Хах. Конечно. Ведь с вами были те двое. Сичэнь не понял, о ком речь, но решил сделать вид, что не расслышал. — А если серьезно? — перебил его Цзян Чэн, и в его голосе появилась знакомая колючка. — Зачем приехали? Вы ведь всерьез не решили, что я поверю в свою же уловку? Он прекрасно помнил, как сам пользовался этим приемом, чтобы попасть в Облачные Глубины. Было забавно видеть, как его собственные методы используют против него. Сичэнь вздохнул и кивнул, принимая поражение. — Вы правы. Я приехал извиниться. — Он глубоко вздохнул и посмотрел Цзян Чэну прямо в глаза. — То, что произошло между нами в ту ночь… Я должен извиниться. Я… — Вы что-то помните? — перебил его Цзян Чэн, чувствуя, как сердце сжимается в ожидании ответа. — Честно признаться, только горький вкус во рту, — честно ответил Сичэнь. — Но вы стали сухо отвечать на мои письма, на приглашения всегда находили причины для отказа. Вы отказывали даже Вэй Усяню. Я не знаю, что я сделал, будучи не в себе, но если вы объясните, то… — Вы признались мне в любви, — жестко оборвал его Цзян Чэн. — И спросили, люблю ли я вас. Сичэнь замер. Краска сошла с его лица, оно стало бледным, как бумага. Он весь поник, словно из него вынули стержень. — Полагаю, это Ваш ответ, — обреченно подытожил он. — Прежде чем дать ответ, я хочу сам задать тебе вопрос, — голос Цзян Чэна дрогнул. Он впервые обратился к нему на «ты». — Какой? — тихо спросил Сичэнь. — Цзинь Гуанъяо. Ты любил его. Настолько, что ушел в затворничество после его смерти. А теперь? Что поменялось? Вопрос повис в воздухе. Лань Сичэнь молчал долго. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе, и в его глазах отражалась целая буря чувств. — Ты прав, я любил его, — наконец сказал он. — Мы были с ним очень похожи. Он всегда скрывался за улыбкой и вежливостью, подобно мне. Но за этим он всегда скрывал злобу ко всему миру. А ты — нет. Пусть твой метод — это злиться и кричать на всех, но в этом всегда проявляется твоя забота. Цзинь Гуанъяо улыбался, чтобы провернуть зло. Ты — чтобы защитить тех, кто тебе дорог. — Он поднял глаза на Цзян Чэна, и в них была такая искренность, что у того перехватило дыхание. — С ним мне было приятно проводить время. С тобой мне хочется быть постоянно. Слушать твои рассказы. Смотреть, как ты злишься, но на деле просто переживаешь. Успокаивать тебя, когда твои переживания берут над тобой верх. — Он замолчал на мгновение и тихо, но твердо закончил: — Да, я любил его. Но встретив тебя, я осознал, что есть тот, кого я люблю больше. Тишина. Слышно было только, как плещется вода в пруду да стрекочут цикады. Цзян Чэн сидел неподвижно, переваривая каждое слово. Он чувствовал, как в груди тает последний кусок льда. Он смотрел в глаза Сичэня, в которых плескалась надежда и страх быть отвергнутым. И внутри него росло тепло, заглушая все сомнения. Он тяжело вздохнул, и Сичэнь вздрогнул, готовясь к худшему. — Приворот вы там делаете, что ли? — вдруг хрипло спросил Цзян Чэн, и в голосе его послышались нотки… облегчения? — Почему уже три человека из Юньмэн Цзян влюбляются в драконов? Сичэнь не сразу понял, о ком речь, но главное он уловил. Цзян Чэн сказал «влюбляются». И он в их числе. В то же мгновение Сичэнь вскочил, обошел стол и сел рядом с ним, почти вплотную. Он взял лицо Цзян Чэна в свои ладони и заглянул в серебряные глаза. — Если это и приворот, то он взаимный, — прошептал он и, не давая ему опомниться, прильнул к его губам в нежном, но настойчивом поцелуе. Цзян Чэн не сопротивлялся. Наоборот, он ответил. Сначала робко, потом все смелее. Он запустил пальцы в его длинные волосы, притягивая ближе, углубляя поцелуй. Он жаждал повторить то, что было в ту ночь, и на этот раз он не собирался останавливаться. Поцелуй становился все жарче, все отчаяннее. Сичэнь, не разрывая его, повалил Цзян Чэна на мягкие подушки, которыми была устлана беседка. Его руки уже не гладили, а жадно ощупывали его тело, путаясь в поясе ханьфу. Цзян Чэн отвечал тем же, срывая с него верхние одежды и открывая для себя бледную, гладкую кожу. Запах сандала смешался с ароматом лотоса, создавая пьянящий коктейль, ударивший в голову сильнее любого вина. Из-за спины Сичэня выметнулся длинный, мощный драконий хвост, обвивая ногу Цзян Чэна. У того от неожиданности и возбуждения вылезли тигриные уши и пушистый хвост, который нетерпеливо бил по подушкам. — А-Чэн… — выдохнул Сичэнь ему в губы, и от этого нового, такого интимного обращения по телу Цзян Чэна пробежала дрожь. — А-Хуань… — ответил он, сдаваясь окончательно. Сичэнь целовал его шею, спускаясь все ниже, оставляя на коже влажные дорожки. Его руки скользили по спине, поглаживая чувствительную кожу у самого основания хвоста, от чего Цзян Чэн выгибался и прижимал уши, сдерживая рвущиеся наружу стоны. — Не сдерживайся, — прошептал Сичэнь, встречая его помутневший взгляд. — Я хочу слышать тебя. Он вошел в него медленно, осторожно, давая привыкнуть. Цзян Чэн закусил губу, чувствуя, как внутри разливается жар. Было тесно, немного больно, но невероятно хорошо. Сичэнь замер, давая ему время, и поглаживал его бедра, шепча что-то ласковое. — Двигайся… — выдохнул Цзян Чэн, обвивая его ногами. И Сичэнь начал двигаться. Сначала плавно, потом все быстрее и быстрее. Беседку наполнили звуки — влажные, ритмичные, прерываемые стонами и сбившимся дыханием. Цзян Чэн больше не сдерживался. Он выкрикивал его имя, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя под пальцами гладкую, чуть шершавую драконью кожу. Хвосты их переплелись, уши были прижаты. — А-Хуань! — вскрикнул Цзян Чэн, чувствуя, как внутри взрывается ослепительная вспышка. Сичэнь, застонав ему в плечо, последовал за ним, сжимая его в объятиях так крепко, словно боялся потерять. Они лежали в тишине, тяжело дыша. Запах лотосов, сандала и пота смешался в единый, пьянящий аромат их близости. Сичэнь первым пришел в себя. Он приподнялся на локте и посмотрел на Цзян Чэна. Его волосы растрепались, глаза блестели, на губах играла расслабленная, почти счастливая улыбка. Тигриные уши все еще были прижаты, а хвост лениво покачивался из стороны в сторону. — А-Чэн, — прошептал он, касаясь губами его виска. — Я люблю тебя. Цзян Чэн открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде не было ни злости, ни сомнений. Только усталое, но бесконечно глубокое чувство. — Я знаю, — ответил он хрипло. — Я тоже. Сичэнь счастливо улыбнулся и уткнулся носом в его влажные волосы. Снаружи доносился плеск воды и стрекот цикад. А внутри, в маленькой беседке у пруда, наступила та самая тишина, которую они оба так долго искали. Тишина, наполненная не горем, а покоем и обещанием нового начала.