Акулы бизнеса и любовь

— Что. Вы. Здесь. Делаете? — повторил Эдвард, и его лицо побледнело. — Ищем правду, — ответила Агата, выступая из-за спины мужа. Она протянула ему фотографию. — Ты знаешь этих людей? Эдвард взглянул на фото и нахмурился: — Это... это отец с какими-то людьми. — Это мои родители, — сказала Агата. — Густав и Ирма Харрис. Их убили двадцать лет назад. По приказу твоего отца. — Что за чушь? — Эдвард отшатнулся. — Мой отец — уважаемый бизнесмен, он... — Он убийца, — перебил Александр. — У нас есть письмо, датированное днём их гибели. Твой отец писал сообщнику о том, что «семьи больше нет». Хочешь прочитать? Он протянул конверт. Эдвард смотрел на него, не в силах пошевелиться. — Эдвард! — В дверях появилась запыхавшаяся Рейчел. — Я не смогла его задержать, простите... О. Увидев выражение лица Эдварда, она замолчала. — Это правда? — тихо спросил Эдвард, не глядя на неё. — Мой отец... убийца? — Прочитай, — мягко сказала Агата. — И реши сам, на чьей ты стороне. Эдвард взял письмо дрожащими руками. Читал долго, перечитывая каждое слово. Когда он поднял глаза, в них стояли слёзы. — Это невозможно, — прошептал он. Александр усмехнулся без радости: — В нашем сезоне слово “невозможно” отменили. Эдвард посмотрел на Александра резко. — Вы пришли сюда за контрактом, — сказал он. — И одновременно… — Контракт был дверью, — перебил Александр. — Вы её открыли. Мы вошли. Всё. Эдвард опустил взгляд. — Я… — он замолчал, не находя слов. И вдруг резко поднял голову: — Вы должны уйти. Сейчас. Александр прищурился: — Почему? Эдвард посмотрел на них с неожиданной напряжённой решимостью: — Потому что если отец узнает, что вы были здесь и видели это… — он сглотнул, — он не будет вести светскую беседу. — Мы это уже поняли, — сухо сказал Александр. Эдвард сделал шаг ближе. — Я помогу вам выйти, — сказал он быстро. Александр не спешил доверять. Он доверял фактам, не людям. Но сейчас фактом было одно: если они задержатся — их поймают в библиотеке. — Отлично, — выдохнул Эдвард. — Тогда играйте свою роль, пока я играю свою. Он открыл дверь и выглянул в коридор. Потом жестом показал: идём. Агата шагнула первой, и Александр тут же оказался рядом, чуть впереди — как привычка защищать. Эдвард шёл впереди, и Агата видела, как он держит спину ровно, как у него включается тот “сын хозяина”, которым его учили быть с детства. Они вышли в зал. Музыка играла. Люди смеялись. Бокалы блестели. Всё было настолько красиво и спокойно, что хотелось закричать: вы не понимаете, в каком аду вы танцуете. Эдвард провёл их не к главному выходу, а в боковой коридор — туда, где меньше света и меньше глаз. Он сказал что-то охраннику спокойно, уверенно. Охранник кивнул, даже не проверив — потому что в этом доме слово “Кадоган” заменяет любые документы. — У вас есть служебный выход? — шепнула Агата. Эдвард кивнул, не оборачиваясь. — Есть. Александр усмехнулся тихо: — Конечно есть. В крепостях всегда есть тайные двери. Чтобы хозяева могли уходить красиво, когда горит их репутация. Эдвард резко вдохнул, но не ответил. Они почти дошли до двери, ведущей к внутреннему двору, когда воздух изменился. Как меняется воздух, когда за спиной появляется хищник. Агата почувствовала это раньше, чем увидела. Эдвард тоже почувствовал. Он чуть замедлил шаг. И тогда раздался голос Лукаса. — Эдвард. Слово прозвучало мягко. Почти ласково. От этого было страшнее. Они обернулись. Лукас Кадоган стоял у арки, отделявшей холл от коридора. Вокруг него было несколько гостей и один охранник. Лукас улыбался, но глаза — ледяные, внимательные — смотрели не на лица. На жесты. На микродвижения. — Ты проводишь наших гостей? — спросил он. — Уже? Я думал, мистер Нильсен любит долгие вечера. Особенно если рядом такая красивая женщина. Он сказал это “радушно”, но Агате показалось, что он произнёс слово “красивая” как приговор. Александр улыбнулся идеально. — Мы благодарны за приглашение, мистер Кадоган, — сказал он ровно. — Но у нас раннее утро. Лукас посмотрел на Эдварда — секунду дольше, чем нужно. — Раннее утро… — повторил он. — Разумеется. Ты всегда был ответственным, Эдвард. Эдвард кивнул, стараясь не показывать напряжение. — Да, отец. Лукас сделал шаг ближе — неторопливо. Уверенно. Как человек, который привык, что мир отступает сам. — Миссис Нильсен, — произнёс он, — вам комфортно? Вы выглядите… бледной. Агата улыбнулась. — Это свет, мистер Кадоган. Лукас слегка прищурился. — Свет, — повторил он. — Да. Свет иногда делает людей… прозрачными. И снова улыбнулся. — Езжайте. Отдохните. — Он посмотрел на Александра. — И не забывайте: в мире много случайностей. Особенно на дорогах. В эту секунду у Агаты внутри всё провалилось. То же слово. Та же интонация. Не угроза — обещание. Александр не дрогнул. — Я люблю дороги, — ответил он. — Они показывают, кто умеет держать руль. Лукас улыбнулся шире. — Прекрасно. Эдвард резко вмешался: — Отец, гости действительно спешат. Завтра подпишем контракты. Лукас посмотрел на сына долго. — Разумеется, — сказал он наконец. — Подпишете. И в этом “подпишете” было: подпишете, если я разрешу. Эдвард развернулся первым и повёл их дальше. Агата чувствовала: Лукас смотрит им вслед. Не глазами. Когтями. Служебный двор был темнее и холоднее. Здесь не было музыки, только снег под ногами и дыхание, которое паром вырывается в ночь. У бокового выхода стояла машина Александра. Она выглядела почти смешно обычной на фоне крепости: просто машина. Но сейчас это было их спасение. — Быстрее, — коротко сказал Эдвард. Александр открыл дверь Агате, помог сесть. Это движение было таким бережным, что у Агаты сжалось сердце: он защищал её не только от опасности, но и от самой мысли о ней. Эдвард сел на заднее сиденье. Александр сел за руль, завёл двигатель. — Эдик, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида, — если вы сейчас скажете “всё будет хорошо”, я высажу вас из машины за банальность. Эдвард усмехнулся горько: — Я не уверен, что будет хорошо. — Вот, — кивнул Александр. — Это уже честнее. Они выехали со двора. И почти сразу услышали, как за спиной открываются ворота. Не главные. Другие. Быстрые. Фары вспыхнули в зеркале. — Уже? — выдохнула Агата. Эдвард выругался тихо. — Он понял, — сказал он. — Он понял, что вы были в библиотеке. Александр сжал руль. — Отлично, — произнёс он ледяным голосом. — Тогда у нас короткая экскурсия по семейным традициям Кадоганов. Машина позади ускорилась и приблизилась слишком резко, слишком уверенно. — Они будут пытаться остановить вас до трассы, — сказал Эдвард. — Тут есть участок без камер. Лесная дорога. Отец… любит такие места. Агата почувствовала, как внутри у неё вспыхнула память: трасса, грузовик, “несчастный случай”. Александр словно услышал её молчание. Он коротко сказал: — Не будет никакого грузовика. Пока я жив. — Лучше бы ты не говорил это вслух, — буркнул Эдвард. — Эдик, — Александр усмехнулся, — в вашей семье всё решают вслух. Вот я тоже попробую. Он резко повернул на боковую дорогу — туда, где деревья стояли плотнее, где снег был темнее, а тишина — злее. — Ты что делаешь?! — выдохнула Агата. — Ухожу от камер? — ответил Александр. — Нет. Я ухожу туда, где они думают, что у них преимущество. И забираю это преимущество себе. Эдвард наклонился вперёд: — Эта дорога узкая, Алекс. Там легко— — “Случайно” слететь? — Александр бросил взгляд в зеркало. — Спасибо, я догадался. Держитесь. Фары преследователей стали ближе. Машина сзади шла не как случайный водитель. Она шла как волк: настойчиво, ровно, в одну точку. Первый удар произошёл внезапно. Машина сзади ткнула их бампером — аккуратно, как проверку: ты сломаешься? Автомобиль Александра качнуло. Агата вцепилась в ремень. — Алекс! — выдохнула она. — Я здесь, — ответил он ровно. — И не отвлекай меня, котёнок. Он сказал “котёнок” так тихо и так твёрдо, будто этим словом удерживал их жизнь на месте. Второй удар был сильнее — уже попытка выбить их из траектории. Александр не дал машине уйти в занос, выровнял, словно тренировал это всю жизнь. — Эдик, — бросил он в зеркало, — это у вас семейное развлечение? “Пни партнёра с дороги”? Эдвард зло выдохнул: — Это не партнёры. Это охрана. — Какая разница? — Александр резко повернул руль, уходя от очередного “тычка”. — Названия меняются, методы — нет. Машина сзади резко пошла влево, пытаясь обогнать и подрезать. Александр ускорился. Снег взлетел из-под колёс, как белые осколки. Дорога стала ещё уже. Деревья мелькали, как чёрные штрихи. Агата чувствовала, как в ней поднимается паника — не истерика, а холодная, плотная. Она заставила себя дышать. Вдох. Выдох. И снова. — Смотри на меня, — сказал Александр вдруг тихо, не отрывая глаз от дороги. Агата повернула голову. Он на секунду посмотрел на неё боковым взглядом — и в этом взгляде было всё: живи. держись. я везу тебя домой. Потом снова дорога. Выстрел прозвучал резко, как лопнувшая струна. Агата вскрикнула. Пуля ударила по корпусу — глухо, мерзко. — Они стреляют?! — выдохнула Агата. Эдвард побелел: — Чёрт… Александр не закричал. Он стал спокойнее. Опаснее. — Отлично, — сказал он. — Значит, “радушный вечер” закончился. Эдик, поздравляю: твой отец окончательно перестал притворяться приличным человеком. — Он никогда им не был, — прошептал Эдвард. Ещё выстрел. Стекло дрогнуло, но не лопнуло. Александр резко свернул, уходя под прикрытие деревьев, где стрелку сложнее прицелиться. — Держитесь! — коротко приказал он. Машина за ними приближалась. Фары в зеркале стали огромными, как глаза зверя. Потом случилось худшее: преследователь пошёл на таран сбоку. Удар. Жёсткий. Машину Александра повело. Колёса скользнули по снегу. Агата ударилась плечом, едва не потеряв дыхание. — Алекс! — выдохнула она, в голосе впервые прорвалась настоящая паника. — Я знаю, — сказал он сквозь зубы. — Я знаю. Он не пытался быть героем. Он просто делал то, что умел: держал руль и держал мир. Александр резко сбросил скорость — и в тот момент, когда преследователь ожидал, что они “сломаются”, он внезапно вывернул машину в сторону, пропуская противника вперёд. Преследователь пролетел мимо, слишком разогнавшись. — Так, — сказал Александр холодно. — Один ушёл. Эдвард вцепился в сиденье: — Ты… ты что сейчас сделал? — Я сделал то, что твой отец делает людям, — ответил Александр. — Только без убийства. Пока. Фары сзади снова появились — значит, преследователь не был один. Вторая машина. — Их двое, — сказал Эдвард глухо. — Конечно, — выдохнул Александр. — Кадоганы любят подавать страх в двойной порции. Вторая машина приблизилась резко, и снова — выстрел. Пуля ударила по задней части, что-то лязгнуло. Александр почувствовал, как машину чуть тянет вправо. — Чёрт, — сказал он тихо. — Колесо? Эдвард посмотрел назад: — Похоже. Агата почувствовала, как холод бьёт в позвоночник. — Мы остановимся? — прошептала она. Александр посмотрел на неё боковым взглядом. — Нет, — сказал он. — Мы не остановимся. Он резко ускорился, хотя машина уже слушалась хуже. Впереди показался поворот — узкий, опасный, с деревьями слишком близко. — Если ты уйдёшь в занос, — начал Эдвард. — Эдик, — перебил Александр, — если ты сейчас будешь прогнозировать мою смерть, я действительно разозлюсь. Эдвард замолчал. Александр вошёл в поворот. Машину повело. Снег, лед, чёрная линия дороги. Агата не дышала. И в тот момент, когда казалось, что всё — они уйдут в деревья, — Александр выровнял машину. Не идеально. Но достаточно. — Господи… — выдохнула Агата. Александр не ответил. Он только сильнее сжал руль, и Агата вдруг поняла: он не “холодный”. Он просто сейчас держит трёх людей живыми. Впереди замаячили огни. Трасса. Машины. Камеры. Мир. Это был их шанс. Вторая машина сзади ещё пыталась приблизиться, но теперь вокруг были другие автомобили. Свидетели. Свет. Преследователь замешкался. Ещё один выстрел — но уже не такой уверенный. И тут же машина сбросила скорость. Она ушла. Фары в зеркале отдалились. Мир снова стал миром, где убийство на дороге — слишком заметно. Александр ещё несколько минут ехал молча, не тормозя, пока не убедился, что их больше не ведут. Он свернул к первой заправке, остановился под яркими лампами, выключил двигатель. Тишина в салоне была громкой, как сирена. Агата сидела неподвижно, ощущая, как дрожат руки. Дрожь не уходила сразу — она жила в теле, как остаточный ток. Эдвард на заднем сиденье выглядел так, будто его впервые ударили не кулаком, а правдой. Он смотрел перед собой пустым взглядом. Александр повернулся к Агате. — Ты цела? — спросил он тихо. Агата кивнула. Голос не слушался. — Да. Александр выдохнул — и в этом выдохе было облегчение, которое он не позволил себе раньше. Он опустил лоб на руль на секунду. Потом резко выпрямился. — Эдик, — сказал он в зеркало, и голос снова стал железным, — поздравляю. Твой отец только что подтвердил нашу правоту быстрее любых судов. Эдвард моргнул. — Я… — голос сорвался. — Я не думал… — Конечно не думал, — сказал Александр без злости, почти устало. — Тебя учили думать так, чтобы не видеть. Это очень удобно для семейного бизнеса. Эдвард посмотрел на него резко. — Ты думаешь, мне легко? — выдохнул он. Александр повернулся к нему, и в его взгляде было холодно и честно одновременно. — Нет, — сказал он. — Я думаю, тебе больно. Но угадай что? Больно было и тем, кого ваш отец убрал с дороги. Эдвард сжал челюсть так, что побелели губы. — Что вы будете делать? — спросил он. Александр достал телефон, проверил фотографии, убедился, что всё сохранено. — Мы пойдём до конца, — сказал он тихо. — И теперь ты решаешь, Эдик… ты с нами или ты с ним. Эдвард опустил взгляд. Потом поднял и сказал медленно, будто вырывал слова из горла: — Я… с вами. Александр усмехнулся — впервые за этот час почти по-человечески. — Сомнительное удовольствие, — сказал он. — У нас, знаешь ли, семейные вечера обычно заканчиваются погоней. Эдвард коротко выдохнул — что-то вроде смешка, но без радости. — Я уже понял, что у вас весело. Александр повернулся к Агате, сжал её руку. — Мы едем домой, — сказал он мягко. — А потом… — его лицо снова стало собранным, — потом начнём правильно. Полиция. Адвокаты. Доказательства. Шаги. Агата кивнула. Её голос наконец вернулся: — И Рейчел? Александр достал телефон, набрал. Рейчел ответила почти сразу, шёпотом — где-то далеко ещё звучала музыка. — Вы где?! — шепнула она. — Я уже думала, что мне придётся играть вдову на публике! — Рейчел, — сказал Александр, — ты жива? — Это единственное, что меня сейчас волнует? — огрызнулась она. — Конечно жива! Я настолько жива, что готова убить кого-нибудь, но тихо! — Уезжай, — коротко сказал Александр. — Сейчас. Отдельно. — Поняла. Уезжаю. — И да, — добавил Александр, — если тебя остановят — улыбайся. Ты умеешь. — Я рождена, чтобы улыбаться в лицо беде, — прошипела Рейчел. — Еду. Связь оборвалась. Александр посмотрел на Эдварда. — Эдик, — сказал он, — сейчас ты поедешь с нами. А потом ты расскажешь всё, что знаешь о схемах отца. Про охрану. Про людей. Про “случайности”. Эдвард кивнул, почти механически. — Хорошо. Агата смотрела на них обоих и чувствовала странное: внутри всё ещё дрожал страх, но поверх страха начинало подниматься другое. Сила. Не громкая. Тихая. Та, что появляется, когда ты понимаешь: тебя пытались сломать — и не смогли. Александр завёл двигатель. — Домой, — сказал он. И они поехали — не просто прочь от крепости, а к будущему, где у лжи наконец появится конец. Но пока они выезжали с заправки, Агата поймала себя на мысли: Лукас Кадоган не тот человек, который сдаётся после первой неудачи. Значит, их ждёт не просто расследование. Их ждёт настоящая война — в белых перчатках, с улыбками, с “несчастными случаями”. Александр сжал её ладонь. Утро застало их в полицейском участке — измотанных, грязных, но живых. Улики — фотографии и письмо — лежали на столе у следователя. Эдвард давал показания, его лицо было каменным. — Я подтверждаю всё, — сказал он. — Мой отец... Лукас Кадоган... виновен в убийствах, подкупе, организации преступного синдиката. Вот его письмо, вот фотографии. Я готов свидетельствовать в суде. Следователь кивнул и вышел. Через час пришла новость: ордер на арест выдан, но Лукас Кадоган исчез. Его особняк пуст, счета заморожены, но сам он — как сквозь землю провалился. — Сбежал, — выдохнула Агата. — Ненадолго, — твёрдо сказал Александр. — Его найдут. Объявят в международный розыск. Теперь у него нет защиты. — Эдвард, — тихо сказала Рейчел, касаясь его руки. — Ты как? — Не знаю, — честно ответил он. — Я только что сдал собственного отца полиции. Я должен чувствовать себя предателем. А чувствую... облегчение. — Потому что ты на правильной стороне, — сказала Агата. Он посмотрел на неё, и в его глазах блеснули слёзы. — Простите меня, — прошептал он. — За то, что мой отец сделал с вашими семьями. Если бы я знал... если бы я мог... — Ты не виноват, — перебил Александр. — И ты всё исправил. Спасибо. Эдвард кивнул и отвернулся к окну, чтобы никто не видел его слёз. Суд состоялся через несколько дней. Лукаса Кадогана поймали в аэропорту Франкфурта — он пытался улететь в Южную Америку с фальшивым паспортом. Процесс был громким, журналисты оккупировали все подходы к зданию суда, а в зале яблоку негде было упасть. Аннет и Оливия сидели рядом, держась за руки. За двадцать лет они стали друг другу ближе сестёр — сёстрами по общей боли, по общей утрате. Теперь, глядя на человека, разрушившего их семьи, они не плакали. Они смотрели с холодным спокойствием людей, которые дождались справедливости. Лукас Кадоган в клетке для подсудимых выглядел постаревшим, сломленным. Его ледяные глаза потухли, плечи опустились. Когда зачитывали приговор — пожизненное заключение без права на досрочное освобождение — он даже не вздрогнул. — Справедливость восторжествовала, — сказала Аннет, выходя из зала. — Нет, — покачала головой Оливия. — Справедливость не может восторжествовать, когда мёртвых не вернуть. Но мы сделали всё, что могли. — И мы сделали это вместе, — добавила Агата, обнимая их обеих. Эдвард Кадоган вышел из зала суда последним. Он избегал журналистов, не давал комментариев, но у выхода его ждала Рейчел. — Ты как? — спросила она просто. — Странно, — ответил он. — Я должен ненавидеть его. Но он мой отец. Даже после всего... он мой отец. — Это нормально, — сказала она. — Ты имеешь право чувствовать всё, что чувствуешь. — Ты поэтому здесь? Чтобы сказать мне это? — Я здесь, — она взяла его за руку, — потому что ты поступил правильно, хотя это было тяжело. Эдвард посмотрел на неё — на эту яркую, шумную, невозможную девушку — и вдруг улыбнулся. Впервые за долгое время. — Знаешь, — сказал он, — я решил порвать с бизнесом отца. Продам всё, открою благотворительный фонд. В память о тех, кого он убил. — Я помогу, — ответила Рейчел.