Просыпайся, дорогая

      Берте снятся бесконечные коридоры, узкие каменные проходы, тесные грудные клетки. Она бежит от зверей — сама становится монстром. Люди орут отнюдь не от удовольствия — Берта не стонет, а задыхается, пока кошмары врастают в её мышцы, как тонкие корни, шлют друг другу сигналы, словно подвижный мицелий. Ужас хрипло смеётся и обретает тело, сдирает с добычи кожу — чтобы ответить, нет голоса. Нет сил, чтобы выбраться. Берту швыряет в ад сна, стоит сомкнуть глаза, снова и снова.       Она просыпается от кошмаров, как возвращается с войны, как вырывается из комы. Мадлен крепко держит за руки и опускает повыше бровей полотенце с холодной жидкостью — капли стекают по вискам и, Берта боится, прорежут борозды на её шее. Боится, что ничего больше не останется, кроме снов, сжимается до одной мысли, до трупного запаха в подсознании.       Они женаты пять месяцев. Мадлен расчерчивает комнату силуэтом, как текучее золото вспыхивает сквозь мрак. Дневные лучи из окон теряются, путаются в её растрёпанных локонах. И нет никакой смерти. Когда Берта смотрит на неё, всё кажется выносимым.       Мадлен говорит:       — Сегодня особенно пахнут травы.       И не ждёт реакции. Берта слизывает жидкий мёд со столовой ложки, совсем не чувствуя вкуса, кроме сухой земли. Из кухни распахнута дверь прямо в цветущий сад, и впереди только лето.       Нежно целуя в лоб, Берта медленно щупает щёки Мадлен, как жёлтые скулы голого черепа. Сегодня аромат её жены есть сырое мясо.       К обеду возникает священник, румяный от свежих булок. Напоминает, что всем воздастся, как следует. Потрепав Берту по голове, читает молитву, всё шепчет: «Дитя, как же это…» Dies irae, дорогая.       Половицы под ногами хрустят спинами толстых жуков. Берта выходит на воздух, как развевающаяся ткань. Подол белого ночного платья волочится, собирая грязь. Берте всё позволено, как тяжелобольной.       Священник бубнит, что от её недуга нет лекарств, и удаляется есть пирожки с капустой. Берта совсем приходит в чувство и видит себя почти живой, когда согревается солнцем и плотным кобальтовым небом.       Позвоночник гнётся в кровати, когда вечер рвётся звёздами. Берте не справиться с невыносимой тяжестью век.       Ей снятся детство в концлагере, змеи колючей проволоки, жестокие удары током, как у преступницы перед казнью. В фарш превращаются прохожие и добрая бабушка Симона. Берту накалывают на вилки и частоколы, хоронят без гроба. Она видит тысячи скелетов, гремящих фалангами, пытающимися отнять её язык. Хуже всего, что у части из них есть глаза — где сгнившие взяли их?!       Она спасается на колыбельной: Мадлен играет на лютне. Обещает, что до рассвета совсем не много, и поправляет тяжёлое одеяло — Берта смотрит стеклянно и благодарно. Решительно не представляет себя без Мадлен, совсем истощённая после снов.       Нищий мальчишка крадётся по кромке зари и ворует у дома лимоны, суёт по карманам. Берта пьёт вязкий имбирный отвар из глиняной кружки. Замечает:       — Гроза будет фиолетовой.       Мадлен собирает ей бусы из бледного олеандра. Снаружи большая пчела грузно впечатывается в окно, молния бьёт в острый шпиль церкви цвета слоновой кости. Округа искрит малахитово. Нынче не ожидается визитёров.       Очистив руки розовым мылом, Берта приближается сзади, слабо прикусывает плечо, отодвигает шёлковый халат с раскалённых бёдер Мадлен. Та тихо дразнит:       — Я никого не умею любить, если не тебя.       Нервной подушечкой пальца Берта изучает её выступающую тазовую кость, как геолог — отколотые минералы, как остриё топора — дрожащую жертву. Знает, что всё это правильно и естественно. Берта ощущает Мадлен в постели долго и больно.       Новые видения несут обрушение древних построек, булыжники прямо в лицо, раздробленные запястья. Горгульи, демоны, черви. Плеть рассекает её губы и обнажённую грудь — Берта плюётся комками собственных лёгких. Ей выжигают клеймо алым железом — Мадлен будит её криком и гладит, как в извинение.       Утра тянутся похожие и искусственные. Для Берты нет существования, если без супруги, нет утешения, кроме её неизбывного присутствия. Мадлен полагает, вплетая ей в волосы ленту, что всё образуется.       Она молчит, что знакома с когтями кошмаров, о том, что не является человеком. Чтоб уцелеть, ей приходится делиться страданием, переливать его, словно воду из кувшина. Берта ничего не понимает, но заранее на всё согласна. Мадлен суть есть ужас и высшее наслаждение. Она всегда рядом. И нет никакой смерти.