То, что внутри зеркала

      Кенни сдерживался, чтобы не расплакаться, всю дорогу до автобуса. Он уже начал шмыгать носом, выслушивая поправляющую ему воротник куртки мать и причитающую, как же он, домашний омега, будет жить в общежитии и питаться одними перекусами.       Но внутри слегка, вот прям совсем немного, скреблось странное и пугающее чувство – свобода.       Он любил мать. Правда-правда любил. Но жить под контролем «ради его же блага» становилось невыносимо. В девятнадцать лет соблюдать комендантский час и иметь доступ в интернет под наблюдением было нормально? Кенни не знал. Он вообще мало что знал о нормальной жизни. И если бы не коллеги матери, его бы и учиться в другой город не отпустили.       На территории колледжа, среди шума голосов и кучи народа, Кенни вжал голову в плечи и быстрее зашагал к общежитию, сориентировавшись по стенду с планом, мельком взглянув на криво напечатанные объявления о вечеринках. Комната оказалась маленькой: кровать, стол, комод и уродливая картина на стене, оставленная прошлым жильцом. Кенни её даже не снял – ему тут ночевать и учиться, а не эстетику разводить.       В первый же вечер к нему вломилась соседка по блоку, Глори, бойкая бета с короткой стрижкой и пирсингом в брови. Притащила домашние пирожки и предложила рвануть на тусу, «там омеги с первого этажа что-то мутят».       — Я... нет, — Кенни залился краской, смущённо по привычке пропустив пару раз пальцы сквозь низкий хвост каштановых волос. — Я учиться приехал, а не на эти... тусы бегать.       — Учиться? — Глори закатила глаза. — Ты вообще жить собираешься? В свои-то годы?       На что Кенни промолчал, просто не зная, что отвечать.       В первые же выходные он поехал домой. Мать встретила его с порога такими рыданиями, будто он отсутствовал год, а не пять дней. Кенни гладил её по голове и чувствовал себя последней сволочью за то, что внутри него не вспыхнуло тоски, а только слабое раздражение.       — Помоги мне с гаражом, — попросила мать, вытирая слёзы. — Дедовы залежи разобрать надо. Он же не разрешал, пока жив был. А теперь хочу выбросить всё к чертям.       Гараж был забит под завязку. Машины у них никогда не было, и Кенни знал, что там просто склад барахла. Старые изношенные вещи, ржавые банки, рассыпающиеся стопки газет и сложенных картонных коробок, куча мелочи. Натянув перчатки, омега взялся за разбор. Через час он наткнулся на свёрток, перевязанный тряпками. Размотав найденное, Кенни замер.       Зеркало было красивым. Настолько красивым, что у Кенни перехватило дыхание. Тяжёлая на первый взгляд деревянная рама с затейливой резьбой, чуть потемневшее от времени стекло, но без единого скола. Почему такую вещь держали в гараже, замотанной в тряпки?       Кенни всмотрелся в своё отражение. Растрёпанные каштановые волосы, серые глаза, испуганное выражение лица. Ничего особенного.       — Возьму с собой, — решил он вдруг. — Мама не против будет, всё равно всё на свалку...       За ним заехала Глори на своём минивэне. Пока она любезно терпела расспросы матери о том, приличное ли там общежитие и не распускают ли руки альфы, Кенни заботливо укутал зеркало в газеты, перевязал и уложил на заднее сиденье.       Увлечённый настройкой радио, он не обернулся. И не увидел, как мать на мгновение замерла, глядя на свёрток, как по её лицу пробежала тень.

***

      Зеркало Кенни повесил вместо уродливой картины. Рама смотрелась богато, даже слишком богато для его комнатушки, но Кенни это почему-то не смущало. Казалось правильным, хоть он и обещал себе в первый день приезда не отвлекаться на обустройство.       Выйдя из душа, закутанный в полотенце, он встал перед зеркалом и откинул мокрые пряди, упавшие на лоб. Рука потянулась к расчёске, пока он замер, поймав своё отражение.       А ведь он симпатичный парень. Почему раньше этого не замечал? Вьющиеся волосы, если их уложить, могут смотреться очень интересно. Глаза... А глаза-то вовсе не серые. Если присмотреться, в них есть зелёные крапинки.       Кенни наклонился ближе. И резко отшатнулся, шагнув назад.       Отражение улыбнулось. Он точно видел: его собственное лицо растянуло губы в улыбке, хотя сам он, кажется, даже не шевелился.       Он махнул рукой и отражение послушно махнуло следом.       — С ума схожу, — пробормотал Кенни, подхватывая расчёску и отворачиваясь в поисках фена.       А ночью ему приснилась темнота.       Он был маленьким. Совсем крошечным, завёрнутым в одеяло. Чьи-то руки несли его куда-то. Мелькнула ванная комната, знакомая ещё с детства, и зеркало. То самое зеркало. Оно висело над раковиной, и в нём отражалась... луна ли?       Чужое лицо повернулось к Кенни из отражения. Лицо девочки. Похожей на него, но с глазами ярко-зелеными, почти светящимися. Девочка улыбнулась и прижала палец к губам.       Кенни проснулся с колотящимся сердцем. За окном серел предрассветный сумрак. Зеркало напротив кровати отражало свет ночника.       — Просто кошмар, — прошептал Кенни.       Но до утра он так и не уснул.

***

      — Слушай, ты чего такой скучный эти дни? — Глори ввалилась в комнату без стука. — На тебя смотреть тоскливо. Держи. — Она бросила на стол пакет.       — Что это? — насторожился Кенни, захлопнув книгу. — Косметика. Мне подружка как-то на день рождения накидала всякого, а я не крашусь почти. Тебе нужнее. Будешь красивым.       Кенни хотел отказаться, но Глори уже унеслась. Он повертел в руках тюбик туши, карандаш и маленькие румяна. Смешно. Он и в зеркало-то старается лишний раз не смотреться.       В эту ночь он проснулся от холода, скорее от ощущения, что в комнате кто-то есть. Кенни сел на кровати и обвёл комнату. Никого. Только свет ночника на зеркале, и в нём фигура.       Кенни не сразу понял, что фигура – это он сам. Его отражение стояло в зеркале, хотя Кенни сидел на кровати. И оно смотрело прямо на него – чёткие чёрные стрелки, тушь на ресницах, родинка, нарисованная над губой, и улыбалось странной дерзкой улыбкой.       — Ну же, — шепнул голос, будто изнутри головы. — Попробуй. Ты же хочешь быть красивым.       Кенни хотел закричать, но тело не слушалось. Рука сама потянулась к прикроватной тумбочке, нащупала карандаш. Ноги подняли его и понесли к зеркалу.       Он стоял перед стеклом и чувствовал, как чужая воля ведёт его руку. Карандаш легко скользнул по веку ровной стрелкой.       — Умница, — прошептал голос.       Кенни зажмурился, оступился, рванув назад, упал на пол. Он дополз до ванной и трясущимися руками смыл с себя всё, натирая до красноты кожу вокруг глаз. Вернувшись в комнату, заглянул в зеркало – это был просто страшный сон. Он сгрёб косметику в ящик тумбочки, задержав взгляд на карандаше: «Был ли он заточен?»

***

      К концу следующего дня Кенни не выдержал.       Он подошёл к зеркалу уже сознательно. Всматривался долго, изучая черты. Обычное, привычное ему лицо. Но отражение вдруг качнулось, секундой явив насмешливую улыбку.       — Я могу быть таким, — Кенни удивился собственным словам.       Но руки сами взяли карандаш. Теперь он не сопротивлялся. Стрелки легли ровно, словно он делал это тысячу раз. Тушь, румяна, чуть прикусить губы, чтобы стали ярче.       Из зеркала на него смотрел другой – красивый и свободный парень.       — Так-то лучше, — шепнул голос почти ласково.       Кенни обрезал старые брюки, подвернул, кое-где схватил нитками. Надел растянутый свитер, спустил с плеча. Длинные ноги, тонкая талия, каштановые волосы. Он подмигнул своему отражению.       Отражение подмигнуло в ответ одновременно с ним.       — Глори! — крикнул Кенни, выходя в коридор. — Где там твоя вечеринка?       Глори, сидя на кровати, выронила телефон, увидев его.

***

      Вечеринка гудела: музыка, запах пива, феромонов и духов. Кенни плыл сквозь толпу, и на него оглядывались. Старшекурсники провожали взглядами, омежки шипели, альфы откровенно пялились.       А ему было всё равно. Хотя кого обманывать – ему это нравилось.       Он пил что-то сладкое, потом ещё, потом чья-то рука легла на талию.       — Рой, — представился высокий темноволосый альфа. — Ты тут новенький? Я бы запомнил такую мордашку.       Омега улыбнулся.       — Кенни.       Пара треков, и вот они уже целуются в коридоре. Сильные ладони сжимали омежье тело, поплывший феромон дыма от костра и мускуса вскружил хмельную голову, и Кенни растаял.       А потом вдруг испугался. Вывернулся из объятий и убежал, петляя сквозь гудящую толпу студентов. Влетел в свою комнату, рухнул на кровать и прорыдал до утра, сам не зная отчего.       Утром подошёл к зеркалу. Оно ласково отразило его опухшее лицо и шепнуло:       — Ну чего ты? Всё хорошо. Ты красивый. Он сам тебя найдёт.       И Кенни выдохнул: если он сходит с ума, пусть так, он не чувствовал от этого осознания горечи.       Рой действительно нашёл его – уже через два дня караулил у входа в общежитие с букетом и извинениями за настойчивость. Кенни согласился на прогулку, а потом ещё на одну.       Кенни менялся с каждым днём. Он мог час отстоять перед зеркалом, в отражении находя ответ, как одеться, как говорить, как красить губы. В зеркале он был собой – настоящим, смелым, красивым, каким хотел быть, читая украдкой от матери романы.       — Кенни, у тебя глаза иногда зеленеют, — сказала как-то Глори. — И от тебя холодом веет, когда ты из ванны заходишь ко мне. Ты как...       — Как кто? — улыбнулся криво Кенни.       Глори отступила на шаг и отмахнулась.       — Никак. Забей.

***

      Рой оказался заботливым. Может, слишком заботливым, но Кенни это нравилось. Альфа водил его в кафе, дарил цветы, смотрел так, будто Кенни был самым ценным в его жизни.       — Ты странный, — сказал однажды альфа, гладя его по волосам. — Иногда ты пахнешь как обычный омега, тепло и сладко. А иногда безлико, словно стерильная пустота. Ты что-то принимаешь?       Кенни рассмеялся, отнекиваясь.       — Тебе кажется, проверься у лора.

***

      Перед зеркалом он проводил всё больше времени, теперь уже разговаривал с ним, с отражением.       Оно учило ненавидеть соперниц. Стоило какой-то омежке слишком долго засмотреться на Роя, как внутри поднималась такая злость, которой Кенни иногда сам пугался. Но отражение твердило: «Правильно, так и надо. Он твой».       Жизнь стала насыщенной, но иногда Кенни ловил себя на том, что не помнит, как оказался в том или ином месте. Провалы в памяти становились всё длиннее.       Однажды он очнулся в ванной с карандашом в руке, глядя в зеркало. Отражение улыбалось.       — Устал? — спросило оно. — Отдохни. Я пока похожу.       Кенни захотел закричать, но сознание уплыло.       Он очнулся через три часа в постели Роя, не помня, как туда попал. Рой удивлённо смотрел на него.       — Ты какой-то особенно странный сегодня, — альфа прижал его, коснувшись губами виска. — Более... живой, что ли. Ревновал меня к той блондинке. Пригрозил «выдрать последние волосёнки». Я даже не знал, что ты так умеешь.       Кенни похолодел.       — Я... Я пошутил.

***

      На очередные выходные Кенни поехал домой.       Мать открыла дверь и застыла на пороге, сразу изменившись в лице.       — Кенни? — её голос дрогнул. — Что... что с тобой?       — А что не так? — омега усмехнулся. Он прибыл при полном параде: стрелки, помада, облегающая водолазка. Волосы перекрашены в темно-бордовый, как советовало зеркало. — Тебе не нравится? Жаль. Мне нравится.       — Ты уезжал две недели назад и не выглядела как кукла размалёванная! — выпалила мать и осеклась.       — «Выглядела»? — Кенни прищурился. — Я вообще-то парень.       — Ты... ты не так себя ведёшь. — Мать схватилась за сердце. — Глаза у тебя... зелёные. У тебя всегда были серые, Кенни.       — У куклы и то больше смелости, чем у меня было, — огрызнулся Кенни. — Попробовать раскрыть себя, а не так, как ты всю жизнь ходила зачуханная.       — Я зачуханная ходила, потому что мне надо было тебя воспитывать. Потому что я тянула всю нашу семью и деда-алкоголика!! Потому что твой батя бросил нас, когда узнал, что я залетела двойней! — выкрикнула мать и тут же зажала рот рукой.       Повисла тишина.       — Что? — переспросил Кенни медленно. — Какая двойня?       Мать внезапно залившись слезами, осела на пол.       — Прости... я не хотела... не надо было...       — Говори.       Они сидели на кухне. Кенни не знал, что мать курит. Она рассказывала сбивчиво, захлёбываясь словами.       — У вас был дед... он пил и руки распускал. Бабку твою считал ведьмой. Глаза у неё были зелёные, яркие, как изумруды. А когда вы родились... у твоей сестры были такие же. Точь-в-точь. А у тебя – серые, мои.       Она затянулась, выдохнула дым.       — Я рожала дома, в своей комнате. Дед в белой горячке ворвался, схватил её и понёс в ванную... перед этим зеркалом. Сказал: «Глаза бабкины, значит, и ей туда же». Убил её. Прямо там, над раковиной. Зеркало упало, но не разбилось.       Кенни молчал. Внутри что-то ворочалось, просыпалось, тянуло лапы.       — А потом... — мать подняла на него красные глаза. — Когда тебе было три года, я нашла это зеркало на чердаке, повесила обратно в ванной. Хотела показать тебе, какой ты красивый. Поднесла к стеклу. Ты посмотрел в него, улыбнулся, поцеловал своё отражение... А потом развернулся с зелёными глазами и полез меня душить. Ты был мелкий, а сил было – не оторвать. А потом упал без сознания. Я спрятала зеркало в гараж и поклялась, что ты никогда его не увидишь.       — Не увидел, — криво усмехнулся Кенни. — Нашёл.       — Избавься от него! — мать схватила его за руку. — Кенни, прошу! Оно хочет тебя забрать! Оно всегда хотело!       Кенни выдернул руку. Встал.       — Поздно, мама.       Он вышел, хлопнув дверью.       По дороге в общежитие он даже не достал наушники. Кенни смотрел в окно автобуса и чувствовал, как внутри него растёт пустота. Или наоборот – кто-то заполняет её собой.

***

      Он решил избавиться от зеркала. Сам. Пока ещё мог что-то решать.       Как приехал, вечером, заскочив в комнату, снял зеркало со стены дрожащими руками.       — Заткнись, — прошипел вслух на всплывшее в голове «Не надо».       Зажмурился, когда подходил, чтобы не увидеть своё отражение. Отвернув от себя, вынес в коридор, по лестнице из здания, на задний двор к мусорным бакам.       — Эй, ты чего тащишь? — окликнули его.       Та самая старшекурсница, что как-то глазела на Роя на вечеринке, стояла и курила в тени, прячась от камер.       — Ничего, — буркнул Кенни. — Выбросить.       — Такую красоту? — девушка подошла ближе. — Ого, рама какая... Стекло целое?       — Вроде.       — А это что? Трещина! Смотри, сбоку трещина.       Кенни замер. Он не видел раньше никакой трещины. Машинально повернул зеркало к себе, чтобы рассмотреть.       Свет восходящей на ночное небо Луны упал на стекло. Из глубины на него смотрели зелёные глаза. Не его глаза.       На губах отражения расплылась широкая, счастливая улыбка. Голос, который последние недели шептал из зеркала, теперь зазвучал в полную силу внутри головы Кенни, заполняя каждую клетку.       — Ты всё знаешь, братец. Хватит прятаться. Пора и место уступить. Я так долго ждала.       — Нет, — выдохнул Кенни.       Но руки уже разжались сами.       Зеркало грохнулось об асфальт и разлетелось на сотни осколков. Старшекурсница взвизгнула и отскочила. Лунный свет заплясал на битом стекле.       Кенни пошатнулся.       Мир вокруг поплыл, звуки стали глухими. Он видел свои руки, свои ноги, но не чувствовал их. В голове звенела пустота.       Последнее, что он увидел своими глазами – осколок у ног. В нём отражалось его лицо. Красивое, с идеальными стрелками, с хитрой родинкой над губой.       — Спи... — одними губами.       Лицо девочки из сна.       Его сестры.       А потом Кенни моргнул, и внутри него не осталось никого.

***

      Она подняла голову.       Прекрасный мир. Можно дышать, можно двигаться, можно трогать. Столько лет расти взаперти, в холодном стекле, и вот она – свобода.       Она поднесла руки к лицу. Сильные, мужские, хоть и с длинными омежьими пальцами. Хорошие руки. Подвинула чёлку – бордовый цвет ей нравился.       Старшекурсница всё ещё стояла рядом, таращась на осколки и на неё.       — Ты... ты в порядке? — пролепетала девушка. — Зеркало разбилось... Ты как?       Она повернулась к ней. Улыбнулась той самой дерзкой улыбкой с лисьим прищуром.       — В полном, — ответила она.       Голос Кенни звучал теперь по-другому. В нём появились мягкость, которой раньше не было.       Она шагнул к старшекурснице, и та попятилась.       — Ты на моего Роя засматривалась, да? — ласково спросила она. — Видела я твои гляделки на вечеринке. Думала, не замечу?       — Я... я не...       — Чтобы больше я этого не видела, не видел... — Она наклонился к самому уху старшекурсницы. — Иначе выдеру последние волосёнки и специально наращу ногти — глазёнки выцарапать. Поняла?       Побледневшая девица закивала и тут же зашипела, откинув истлевшую сигарету.       А она выпрямилась, откинула волосы и, насвистывая, пошла обратно к общежитию.       В кармане завибрировал входящим сообщением телефон.       «Малыш, ты где? Скучаю».       Прочитав сообщение от Роя, Кенни набрал ответ, даже не глядя на экран. Пальцы сами выстучали:       «Иду, милый. Целую».       У входа в общежитие он остановился на секунду, посмотрел на своё отражение в тёмном стекле двери. Оттуда смотрел красивый молодой омега. Нет, не омега. Она.       — Спасибо, братец, — шепнул одними губами. — Отдохни. Теперь я поживу.       И шагнул внутрь.

***