Tears

Саша часто плакал. В детстве от вселенской несправедливости (Михаил Юрьевич на неделю лишил сладкого), в 1725 – от смерти Петра I, в 1812 – от страха и боли за Москву. Был еще двадцатый век. Были пьяные слезы, были слезы от передозировок и ломок… Очевидно, Саша умел плакать. Иногда, если постановка в театре его особенно восхищала, он испытывал катарсис; на такие случаи всегда имел белоснежный платочек в кармане пиджака. И, что ж, делая вывод, у Петербурга не было проблем с выражением эмоций через слезы. Зато такие проблемы были у Москвы. В детстве он плакал (много), но у этих слез были нехорошие, страшные причины: пожары, болючие ожоги на теле, монгольские нашествия и разорения… Так что, не прожив и три века, Миша плакать разучился. Вообще. Последующие проблемы в стране воспринимал с сухими глазами, предпочитая действовать. Был, правда, один момент в 1612 году, когда Москва едва не расплакался. Он тогда ощутил удивительное, никогда доселе не испытанное чувство облегчения. Увидев под стенами Кремля народное ополчение во главе с Мининым и Пожарским, а рядом с ними – Нижний Новгород… Он, ослабленный, со стекающей по подбородку кровью, слезы сдержал по той только причине, что потерял сознание. Нижний выносил его на руках, тактично делая вид, что не видит катящуюся по виску слезинку. Почти четыреста лет после Москва не плакал совсем. Даже когда предавал себя чудовищному пламени в 1812, защищая свою столицу. Даже когда боялся, помня, как больно лечить ожоги. Нет, он думал в тот момент не о себе. Он думал о Санкт-Петербурге. А затем так вышло, что все последующие слезы были связаны с одним только Сашей Романовым. В девяностые годы – от глубокой боли и едва заметного отчаяния; Миша ведь не надеялся, почти утратил веру, что сможет снять Петербург с иглы. Еще, правда, был две тысячи четырнадцатый, а потом двадцать второй… Но это, как говорится, совсем другая история. И если Саша спокойно позволял себе выплакаться в надёжных Мишиных руках, то сам Миша… Что ж, да, отпускать себя через слезы – не его.

***

В начале четырнадцатого века, выползая из Есугейского шатра, избитый и зареванный Миша намертво пообещал себе, что более никогда не прольет слез. Это ведь высшее проявление слабости. Это недопустимо. В целом, обещание он сдержал.

***

Из окон Сити виднелись огни ночной Москвы. Кончился небольшой дождь, в напоминание о нем по панорамным окнам стекали тоненькие струйки. Миша их даже не замечал. Часы недавно показали одиннадцать вечера, глаза адски сушило из-за постоянной работы с ноутбуком, строчки аналитики двоились. Так было уже недели три, не меньше. На прошлых выходных он даже не смог вырваться в Петербург: его завалили отчётами, собраниями, встречами, заседаниями… Миша забыл, как выглядит кровать. Спал он максимум часа три. Когда смог поспать пять, был вне себя от радости. Честно, сдай он сейчас анализы крови, не удивился бы, увидев вместо плазмы кофеин. Там еще обнаружились бы энергетики и алкоголь. Водка, если конкретнее. Да, узнай бы об этом Саша… Но Саши рядом не было. Так что пришлось Москве ползти в сторону дивана, мешком падать на принесенную из квартиры подушку и забываться коротким сном. Пахло горелой плотью и сожженным деревом. Догорали изуродованные колосья пшеницы. Поле выжгли основательно, уничтожили жизнь, редкие желтоватые травинки бездумно колыхались на ветру, но остальное все было залито бордовой, уже черной во многих местах кровью. Повсюду были тела. Порубленные на части, опалённые огнем, задавленные ногами. Просто куски мяса. Миша рвано выдохнул и открыл глаза. По конечностям разливался мерзкий холодок, грудь стянуло тревогой. Часы показывали половину второго. Кажется, он не успел прочитать отчёт Новосибирска? Ну так самое время!

***

Саша заканчивал печь пышки, когда раздался долгожданный звонок в дверь. Он торопливо обмыл руки и вышел в коридор, принимая спокойный, совершенно не тревожный вид. Последние недели Миша его очень беспокоил: отвечал редко, не приехал на выходных, вяло реагировал на флирт. Саша дураком не был, читал новости и понимал обстановку в стране, но видеть, как отражается оно на любимом человеке… Сердце тревожно сжималось и ныло, но поделать ничего Петербург не мог. Когда дверь открылась, Саша приготовился тепло улыбнуться, но едва успел раскрыть руки – ему в объятия рухнул Миша. – Саш… – прошептал. Все внутри перевернулось. Саша даже осознать ничего толком не успел, просто на автоматизме начал гладить чужую спину. Миша тяжело дышал и едва держался на ногах. – Давай разденем тебя, да? – смог сложить буквы в слова Петербург. Волнение – прочь, нужно было позаботиться о разбитом Москве. Стянув с Миши пальто, Саша помог расправиться и с обувью. – Голодный? – уточнил. – Пойдем, что хочешь? Есть суп, пышки… – Саш. Не отпускай меня, – вполголоса прошелестел Миша. Петербург замер. В груди тяжело ударилось о ребра сердце, замедлилось… И забилось в бешеном темпе. Пальцы мелко задрожали. Выполняя Мишину просьбу, Саша крепко обвил его руками, прижимая к себе, легонько укачивая. – Ты дома, все хорошо, слышишь меня? – зашептал, чувствуя, как подкатывает к горлу ком. – Ты дома, милый. Они простояли так некоторое время, пока Миша совсем не начал наваливаться на Питер. Осознав это, Саша направил их в спальню. Москве нужен сон. Желательно, долгий. Желательно, часов восемь.

***

Миша лежал на кровати и пытался осознать этот факт. Ничего себе. Целая кровать. Он даже рукой подвигал, чтобы почувствовать мягкую простынь и край одеяла. Здесь все пахло Сашей, и от одного этого запаха хотелось закрыть глаза и уснуть. Но, какими бы тяжелыми ни были веки, какой бы свинцовой не ощущалась голова от усталости, засыпать Миша не хотел. Отказывался. Глупо это, да и по-детски, но от чудовищного перенапряжения он, видимо, утратил функцию «быть взрослым и адекватным». – Миша? – в спальню вошел Саша, проверяя, спит ли Москва. Он осторожно закрыл за собой дверь и сел на край кровати. Миша перевернулся на левый бок, чтобы лучше Петербург видеть. Саша, поддаваясь порыву, переплел их пальцы и оставил на костяшках Москвы невесомый поцелуй. Не получив никакой реакции, хотел было отстраниться, но тело вдруг пробила сладостная дрожь: на предплечьях Москвы рассыпались мурашки. Питер как-то подсознательно понимал, что степень заебанности Миши сейчас – максимальная. Он не видел такую очень, очень давно, даже и не вспомнить последний раз. Москва лежал перед ним выжатый, едва соображающий, и так жалостливо тянулся к чужим рукам, неловко пытаясь ластиться и притираться щекой. Сразу на ум пришла ассоциация с кошкой Москвой: та ведь тоже любила ласку и всегда за ней тянулась. – Ну чего ты? – Саша нежно погладил большим пальцем Мишину щеку. Обычно Миша отключался в такие моменты. Он засыпал, разморенный, в ощущении тепла и безопасности. Но сейчас почему-то глаза не закрывал. На них больно было смотреть: с огромными темными мешками, покрасневшие, вот-вот лопнут капилляры. Петербург как-то упустил момент, что они наливались все большей краснотой; он как раз задумчиво глянул в окно, думая, что ему делать дальше. А когда вернул взгляд к Москве… – Ми… ша? С головы до кончиков пальцев схлынуло что-то ледяное, пальцы дернулись, сердце вновь пропустило удар. Саша трясущимися руками потянулся к Мишиным мокрым щекам. Москва первые секунды и сам не осознавал, что случилось, что так шокировало Питер. – Миша, Мишенька, – судорожно, будто захлебываясь, зашептал Саша. – Что-то болит? Миша… А на Москву накатывало. Впервые за несколько веков от груди до горла поднималась волна, колола внутренности, царапала стенки. В носу защипало, горло сдавило и разжало вновь. Недоумение. Непонимание. Ведь обещал же… себе? Давно обещал, клялся навечно, намертво. Но невозможно, невозможно было не сдаться рукам его милого Петербурга, никак было нельзя сдержать рвущееся наружу. Он ведь был здесь, сидел рядом, дарил заботу. Он только с ним такой: тёплый и нежный, чуткий и ласковый. Он готов не отпускать его руки до самой смерти, он готов любить любого Москву: с алыми радужками, наглого и дерзкого, безумного, страстного, строгого, испуганного. И все стало так… ненужно. Все установки треснули, рассыпались. Ежели Бог помиловал его и за страдания подарил Сашу, то разве может Миша не благодарить Его? Разве может не принять Его подарок? Волна достигла апогея, Миша уткнулся лбом в Сашино бедро, мелко дрогнул… Поражённый до глубины души, Саша перехватил Москву, поднял и слитным движением прижал к себе. Он не соображал, его мозги превратились в кисель, он мыслил – и нет теперь мыслей. А когда Миша растерянно вцепился в Сашину одежду, спрятал лицо на его груди и мелко-мелко задрожал, Сашу накрыло. – Мишенька, – голос безбожно дрожал, – я здесь, родной мой, я тут, слышишь меня? Миша, может, и слышал. Миша, может, и чувствовал эту всеобъемлющую поддержку. И даже, может быть, в первые секунды хотел сбежать. Он не умел, совсем не умел проявлять такие эмоции. А сейчас они проявлялись сами собой. И становилось… легче? Петербург не мог прийти в себя. Он помнил, как повлияли на него слезы Миши в девяностые. Серьёзно, он ведь из-за них с иглы слез. В моменте появилось желание выбросить весь алкоголь из квартиры и некоторые заначки. Саша уже начал мысленно себе обещать, что перестанет вести себя по-сучьи, что будет вежливее с Софочкой, не будет никогда обижаться на Москву. Хотя нет, иногда всё-таки будет. Для баланса. А Миша плакал в его руках, совсем не подозревая об этих размышлениях.