МИЛЛИМЕТР ТИШИНЫ МЕЖДУ НАМИ, ДЛИНОЮ В ТЫСЯЧУ ЛЕТ

Тёплый сентябрьский вечер 2010 года в Сторибруке заканчивался. Центральная площадь, вымощенная старинным булыжником, пустела, отражая в своих мокрых от недавнего дождя пятнах золото витрин «Бель-Флёр» и пунцовые буквы вывески «Тайной Пекарни Генри». Воздух пах влажной листвой, кофе и обещанием осени. Из-под арочного входа в кондитерскую вышла Эмма Свон. Её появление не было громким, но его было невозможно не заметить. На ней была не косуха, а хорошо скроенный шерстяной тренч песочного цвета — винтажная вещь, найденная на блошином рынке где-то в Европе лет двадцать назад и выглядевшая на ней безупречно. Под ним — простые тёмные джинсы-скинни (пик моды того года) и мягкие замшевые ботильоны на низком каблуке. Её светлые волосы были собраны в небрежный, но удивительно элегантный пучок, из которого выбивалось несколько прядей. Она несла бумажный стаканчик с каким-то травяным чаем (кофеин на неё давно не действовал) и смотрела на часы на ратуше с видом человека, у которого впереди вечность, и её можно потратить на созерцание стрелок. У неё не было «прекрасного вкуса» по меркам журналов. У неё было чувство. Чувство удобства, практичности и какой-то внутренней, неосознанной грации, которая превращала случайный набор вещей в стиль. Она просто носила то, что нравилось и не сковывало движений, если вдруг придётся быстро двигаться. Она и не подозревала, что со стороны это выглядело как мастер-класс по casual-шику. Она потянулась, и тень от фонаря легла на мостовую, на миг показавшись неестественно вытянутой и острой. Эмма нахмурилась, поправила ремень тренча. Всё было спокойно. Слишком спокойно. И тут её обдало волной. Не звука. Присутствия. По другой стороне площади, выходя из подъезда мэрии, появилась Реджина Миллс. Если Эмма была элегантной невзначай, то Реджина была элегантностью как оружием, отточенным до блеска. На ней было строгое, но безумно сексуальное пальто-халат насыщенного винного оттенка, подпоясанное тонким кожаным ремнём, который подчёркивал её осиную талию. Из-под полы мелькали чуть расклёшенные брюки со стрелками и туфли-лодочки на шпильке цвета венге. В руках — не зонт, а дорогая кожаная папка-портфель и ключи от явно не скромного седана. Её чёрные волосы были уложены в безупречную, гладкую причёску с лёгкой волной. Губы — алые, как яблоко из самого тёмного сада. Она осматривала свою площадь взглядом хозяйки, и этот взгляд упал на Эмму. И задержался. Эмма почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не страх, а реакция на вызов, на эту концентрированную, упакованную в шёлк и шерсть власть. Реджина изменила курс и направилась к ней. Её каблуки отстукивали по мокрому камню чёткий, властный ритм, знакомый каждому жителю города по советам и пресс-конференциям. Она остановилась, нарушая личное пространство с уверенностью человека, для которого все пространства — её. — Поздний час для прогулок в одиночестве, — произнесла Реджина. Её голос был ровным, профессионально-вежливым, но в нём слышалось стальное лезвие мэра, привыкшего задавать вопросы. — Не часто вижу здесь новых лиц после восьми. Туризмом интересуетесь? Или… что-то ищете? Эмма сделала глоток чая, оценивая взглядом безупречный ансамбль перед ней. Чёрт, а ведь она умеет одеваться. Настолько, что даже немного бесит. — Просто воздухом дышу. Ваш город очень… ухоженный, — ответила Эмма, сделав акцент на последнем слове. — Чувствуется твёрдая рука у руля. Вы, случайно, не мэр? Искра узнавания и лёгкого раздражения мелькнула в тёмных глазах Реджины. Её губы растянулись в дежурно-официальной улыбке, которой она отвечала на вопросы о нелегальных свалках. — Реджина Миллс. Да, я возглавляю этот город. И я ценю заботу о его имидже. Поэтому вечерние бдения одиноких… незнакомок меня несколько настораживают. Всё в порядке? Не заблудились? — Эмма. Эмма Свон. И нет, не заблудилась. Просто нравятся ваши фонари, — Эмма кивнула на старинные фонари в стиле газовых рожков. Она почувствовала, как по коже пробежала волна силы — древней, скучающей. Она сжала стаканчик, и бумага слегка промялась. «Успокойся. Она просто мэр в дорогом пальто». — Эмма Свон, — повторила Реджина, как бы занося имя в невидимый реестр. Её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по тренчу, по джинсам, по ботильонам. В нём было не презрение, а холодный анализ. «Качественно, но неброско. Не местная. Не туристка. Опасность?» — Вы выглядите… собранной. Обычно те, кто «просто дышит воздухом», выглядят иначе. — Это вы выглядите как обложка журнала «Forbes» после фотосессии, — парировала Эмма, не удержавшись. — Вы всегда так… эффектно патрулируете? Или сегодня особый повод? Реджина слегка приподняла идеально очерченную бровь. Эта дерзость была свежей. Неприятной. Интригующей. — Я забочусь о своём городе. Днём и ночью. А вы, мисс Свон, откуда? Что привело вас именно в Сторибрук? У нас нет ни пляжей, ни казино, ни яркой ночной жизни. Разговор висел на лезвии ножа. И в этот момент лезвие дрогнуло. С другой стороны площади, из переулка рядом с «Тайной Пекарней», выскочил запыхавшийся, небритый мужчина в помятой дорогой рубашке — Теодор Кэвендиш, владелец сети закусочных. Увидев их, он буквально остолбенел. Его взгляд, полный животного, немого ужаса, был прикован не к мэру в её грозном великолепии, а к Эмме в её скромном тренче. Он узнал в ней не чужую. Он узнал судьбу. Реджина заметила это мгновенно. Всё её внимание, всё её охотничье нутро, которое она так тщательно маскировала под костюмами от кутюр и политическими манёврами, сфокусировалось в одну точку. Она медленно перевела взгляд с бледного лица Теодора на спокойное, чуть усталое лицо Эммы. Всё встало на свои места. Не все детали. Но достаточно. Её собственная, изысканная улыбка исчезла, сменившись холодной, опасной маской. Глаза потемнели. — Что вы с ним сделали? — её голос потерял всякую светскость. В нём звучала тихая, готовая взорваться ярость мэра, чей порядок кто-то осмелился нарушить. — Я? Ничего. Ещё, — Эмма пожала плечами, но внутри всё замерло. Игра окончена. Теперь будет что-то другое. Она почувствовала, как пространство вокруг неё сгущается, как воздух становится тяжелее. Фонари над ними слегка, почти незаметно, померкли и замигали. — Это личное дело между мной и мистером Кэвендишем. Мэрские дела, полагаю, в другом. — Всё, что происходит в этом городе — моё дело, — отрезала Реджина. Она не полезла в портфель за перцем или телефоном. Её рука просто повисла в воздухе, пальцы слегка согнуты, будто готовая сжать невидимую рукоять. Эмма знала — где-то на поясе, под идеально сидящим пальто, был нож. Серебряный, старинный, смертельный. — И я не позволю каким-то… скитальцам вершить здесь своё правосудие. Сила рванула в Эмме волной. Она не сделала ни шага. Просто выпрямилась во весь рост, и её тень на мокром булыжнике чётко и резко дернулась, став на миг огромной и бесформенной. Голос Эммы, когда она заговорила, приобрёл лёгкое, зловещее эхо, будто его накладывали в студии. — А я не позволю, чтобы мне мешали, — произнесла она тихо, но так, что слова, казалось, отдавались в самых камнях площади. Она смотрела прямо в глаза Реджине, и в её зелёных глазах вспыхнули золотые искры — отблеск силы, которой не было в этом мире. — У вас красивый город, мисс Миллс. Не портите его сценой, которую не сможете контролировать. Уходите. Сейчас. Реджина Миллс, мэр Сторибрука, женщина, чья воля была сильнее стали, ощутила это. Не угрозу. Давление. Физическое, подавляющее, как внезапно свалившаяся на плечи атмосфера другой планеты. Её собственный гламурный, смертоносный образ вдруг показался бутафорией перед этой тихой, сокрушительной реальностью. Сердце её бешено заколотилось — от ярости, от унижения, от дикого, незнакомого азарта. Она отступила. Всего на полшага. Но это был крах её непоколебимости. Её взгляд, полный ненависти, восхищения и жгучего любопытства, на секунду скользнул к перепуганному Теодору, потом снова к Эмме. — Это не конец, — выдохнула она. В её голосе дрожали не от страха, а от чистой, непереваренной ярости и… странного восторга. Наконец-то, настоящий вызов. — Это только начало. И когда мы встретимся снова… будьте готовы, мисс Свон. Она развернулась, и её каблуки, всё так же чётко, но с какой-то новой, взвинченной энергией, застучали по мостовой. Она ушла, не оглядываясь, её винное пальто слилось с ночью. Но обещание висело в воздухе гуще, чем запах дождя. Эмма выдохнула. Фонари снова горели ровно. Она допила остывший чай и смяла стаканчик. Потом посмотрела на переулок, куда снова юркнул Теодор. — Начинается, — пробормотала она себе под нос. И, поправив ремень своего немодного, но прекрасного тренча, медленно пошла за своей настоящей целью, оставляя пустую площадь и эхо несостоявшейся, но возможно лишь отложенной войны.