Somewhere at the End of the World

Кайзер цепляет ногтем металлическую сетку намордника, который сковывает рот Несса. Тот тупо смотрит в потолок в темноте их комнаты. Слабые струйки теплого воздуха щекочут подушечки его пальцев, медленные и ровные, как биение его сердца о сердце самого Кайзера. Тело всё еще теплое, гудящее и такое живое. Несмотря на пальцы, застывшие у его лица, Несс не делает попыток огрызнуться или укусить. Нет ни резкого движения головой, ни лязга зубов, как могли бы вести себя такие, как он, но нет и тени замешательства на его лице от того, что Кайзер добровольно подходит так близко, и руки не поднимаются, чтобы удивленно обнять его. Вместо этого - нечеловеческая неподвижность, пока он предается тому, что Кайзер надеется, для него является сном, тело безвольное, несмотря на вторгшийся сверху вес. Несс не был опасен. Когда он только обратился, возможно, и был, как и все, но сейчас нет. Он быстро успокоился, снова привыкнув к их маленькому уголку мира и постепенно, казалось, присутствие Кайзера начало сливаться с остальным пейзажем, в конечном счете став частью фонового шума. Он больше не видит в нем еду, хотя ценой этому стали глаза, которые вообще больше его не видят. Вместо этого он теперь смотрит в самые темные углы их комнаты и в окна на зеленые холмы за домом с одинаковым интересом, проявляя к птицам, возвещающим о приближении утра, ровно столько же внимания, сколько и к абсолютной пустоте - одно не более захватывающе и не более скучно, чем другое. Намордник, который Кайзер заставляет его носить, не для собственной безопасности. Несс не пытается его укусить. Иногда он чувствовал тупое давление металлической сетки на голую кожу, когда рот Несса открывался и закрывался вокруг пустоты, словно единственный способ проявлять привязанность теперь - это пытаться обхватить его ртом. Возможно, перепутанные нейроны в его мозгу всё еще позволяют сохранить подобие преданности, но для ее проявления осталось лишь понимание зубов и потребности вгрызаться, но он никогда по-настоящему не пытался укусить. Пожевать и погрызть, возможно, но никогда со злым умыслом. Намордник был не для защиты Кайзера, потому что угрозы не было. Он был ради самого Несса. А что, если какой-нибудь странник набредет на их маленькое владение? Что, если выживший пройдет мимо и увидит одного из зараженных поблизости? Непременно, он прикончит его тогда, будь то пуля в голову или какой-то другой, более жестокий способ - по праву оправданно, как акт упреждающего самосохранения. Кайзер не думал, что сможет это пережить. Поэтому он застегнул клетку вокруг самой опасной его части. Вовсе не жестокую, конечно, с достаточно большими отверстиями, чтобы можно было открывать и закрывать рот, чтобы каждый, кто увидит его, понял, что он не представляет угрозы. Чтобы каждый, кто увидит его, понял, что это чей-то питомец. То же самое касается и веревки, перекинутой через его плечо и обмотанной вокруг талии, которая на самом деле была нужна не для того, чтобы держать его «на поводке», а, чтобы посторонним казалось, будто Кайзер держит Несса под контролем. Не то чтобы было много посторонних. Да и вообще никого. По правде говоря, Кайзер не мог припомнить, чтобы видел хоть одну другую душу, кроме Несса, с тех пор как мир закончился и более того, он понимал, что его это совершенно не беспокоит. Это, конечно, было сделано по его собственной воле. Когда случилось худшее и мир пришел к своему концу, Кайзер утащил Несса в глушь, в большое заброшенное сельское поместье за пределами крошечного городка. Там он спрятал их обоих, за выцветшими белыми заборами пастбищ, чтобы оградить мир снаружи, изначально в надежде, что никто не придет их беспокоить. Теперь же, чтобы попытаться избежать возможности того, что кто-то придет и решит дать Нессу тот конец, который Кайзер сам боялся ему дать. Но на данный момент такой угрозы не было. Мир спал, и в глуши, покинутой человечеством, действительно можно было услышать стрекотание сверчков и ветер в высокой траве. Эта ночь была точно такой же, как и все предыдущие ночи там, достаточно тихая, чтобы различать скрип старого дерева и даже мерцание небес, если как следует сосредоточиться - те сказочные вещи, о которых говорится в волшебных историях, которые Несс обожал. И всё же Кайзер ничего этого не слышит. Он ничего этого не слышит, потому что сполз с тела Несса, чтобы осторожно положить голову ему на грудь. Голую и обманчиво теплую, чтобы лучше чувствовать пульс под кожей, потому что, ночью, когда он отдыхает, труднее всего понять, что всё еще жив. Так он может слушать вялый стук бьющегося сердца и напоминать себе, что Несс всё еще нечто живое. Но что именно представляет собой это «нечто», он никогда не узнает. Было ли то чудовище, которое пожирало его мозг, этим безымянным «нечто»? Паразит, болезнь или какой-то другой захватчик? Было ли оно вообще человеческим? Или это всё еще Несс после всего - хоть и далеко-далеко, в месте, куда Кайзер часто подумывает отправиться с ружьем, чтобы встретиться с ним там. Независимо от того, что это может быть, он позволяет этому «нечто» жить еще немного, потому что нет никакого способа по-настоящему узнать его природу и даже несмотря на то, что Несс всегда был тем, кто верил в чудеса и магию, Кайзер выбирает не действовать, полагаясь на крошечную, похожую на чудо, возможность, что это всё еще он. Кайзер всегда был эгоистичным мужчиной. Нет, это было не совсем точно. Не мужчиной. Кайзер не был мужчиной. Кайзер был скорее псом, чем каким-либо человеком. Но не так, как Несс был псом. Несс был из тех, кого люди любят, кого Кайзер любил. Непоколебимый в своей преданности, безусловно любящий и до глупости быстрый броситься в опасность, когда, скажем, забредший зараженный оказывался на их территории. Кайзер был ближе к тем грязным, презренным, эгоистичным дворнягам, которых можно встретить на улице, с глубоким голодом, но сердцем, слишком недоверчивым, чтобы принять пищу, добровольно предложенную любящей рукой. Застрявший в этом ужасном, саморазрушительном цикле желания, но неспособный признать это. И сейчас Кайзер жалеет, что не смог принять ту «любящую руку», пока она у него была, чтобы было меньше сожалений. В последнее время у него было много времени, чтобы узнать себя. Теперь он признаёт, кто он есть, и знает, чего хочет. И пока сердце Несса продолжает ровно биться под его ухом, а странное сжимающее чувство разрастается в горле, он понимает, что глубина его печали могла стать возможной только благодаря любви, которую он испытал изначально. Хороший человек, возможно, чувствовал бы себя более отвратительно, признав это, чем Кайзер, но он с самого начала не был хорошим человеком. И учитывая состояние мира, в котором он оказался, на беззаконной земле, естественно, те, кто мог бы осудить его за эту странную привязанность, больше не имеют власти. Но он не знает, что чувствовал Несс. Он никогда не узнает, что чувствовал Несс. И Кайзер, возможно, совершил много ужасных вещей, но даже в нем достаточно мужества, чтобы уважать то, что между ними всегда будет черта, которая никогда не сдвинется, не без присутствия Несса, который пригласил бы его пересечь ее и дал бы разрешение. Он это понимает. То, что отвечал бы Несс взаимностью на эти мысли, оскверняет содержание того, что должно было быть уважаемой дружбой, остается загадкой. Кажется, даже справедливо, ведь Кайзер знает, что тоже самое можно сказать и о нем самом. Он не совсем осознавал природу надежд и убеждений, которые возложил на Несса, пока тот не «ушел», и они остались не только невысказанными, но и нереализованными до конца. В этом не было ничьей вины, кроме его собственной. Кайзер осознает это сейчас. Поскольку у него больше нет возможности сказать ему об этом, он поставил себе цель быть услышанным через то, как он расчесывает и подстригает его волосы, через нежность, с которой он моет его в конце дня, и через время, которое тратит, чтобы убедиться, что он ест. И, возможно, именно эта потребность доказать себе что-то удерживает его от того, чтобы отпустить Несса. Эта горечь от того факта, ведь, он знает, что могло бы у них быть, если бы он осознал всё раньше. Может быть, это источник эгоизма, который заставляет его цепляться, несмотря на знание морально правильного. Но он не осознал, и он не отпускает. Однажды он словно попробовал это на вкус, и это только разожгло в нем еще больший голод по тому, что могло бы быть. Когда мир рушился, все эти глупые общественные и социальные нормы, которым учили людей, начали исчезать. Больше не было ожидаемого этикета, больше не было манер, больше не было табу потому что, всепоглощающий страх перед самим миром перекрыл их все. Вместе с ними ушло и представление о том, что мужчины не должны быть близки, ибо, как учит выживание: в количестве безопасность. Ночное время приходило с вполне обоснованным страхом спать в одиночестве, и Кайзер часто оказывался под одним одеялом, на одних подушках с Нессом, чья рука лежала на плече Кайзера или на его торсе, пока тот спал. Ощущая его, словно желание всегда быть уверенным, что он рядом. Это, конечно, не было ни романтичным, ни непристойным, ничем-то из других ярлыков, традиционно связанных с актом сна с другим мужчиной. Это просто родилось из естественного влечения быть ближе во времена необходимости. Несс всегда держал дистанцию, и Кайзер смутно помнил ощущение его лба, прижатого к своей спине, чувство легкого дыхания Несса вдоль позвоночника. Но он никогда не осмеливался зайти дальше, чем это. Не было сплетения тел или руки, крепко обвившей его талию. Просто рука, положенная на плечо или поперек тела, и лоб между лопаток. Так было каждую ночь, и теперь, лежа напротив этого, всё еще теплого тела, он страстно желает знать, каково это - быть обнятым в ответ. Рука Несса теперь безвольно свисает с края кровати. Даже когда Кайзер пересекает эту невысказанную линию, прижимая его к себе, вцепившись руками в голую кожу тела, некогда принадлежавшего его лучшему другу, нет никакого ответного движения. Он надеется, что, если когда-нибудь обретет тот же сон, что и с обнадеживающим прикосновением Несса, напоминающим, что он не один, ему приснится жизнь, в которой их близость могла бы вызвать шок на этих красивых чертах лица, как и должно быть. В том далеком сне выбор Кайзера устроиться на Нессе и разделить тепло одного тела вместо этого вызвал бы горящие щеки и замешательство. Там его руки, возможно, удивленно приподнялись бы, когда он спрашивает, что делает Кайзер, на что тот мог бы шикнуть на него и молча устроиться в изгибе его шеи. А затем, когда руки Несса легли бы ему на спину, напряженные и неуверенные в том, что могло найти на человека, которого он знает, как кого угодно, но только не такого, Кайзер открыл бы рот и рассказал бы ему всё, что хотел бы сказать сейчас. Начиная с тихого «прости, что никогда не давал понять, как много для меня значит то, что ты делаешь» и «кажется, я испытываю к тебе чувства, которых не должен испытывать, просто хочу, чтобы ты знал». Или, может быть, что более вероятно, он опустил бы последнюю половину ради Несса. Чтобы избавить его от дискомфорта из-за неспособности Кайзера быть просто другом и никем больше. Естественно, это была его фантазия, но в ней Несс смеялся бы и говорил, что чувствует то же самое. И где-то на краю света, где люди больше не задерживаются и осуждение больше не властно, Кайзер, возможно, впервые попробовал бы эту волшебную вещь, о которой читал в книгах и видел в фильмах, но никогда не чувствовал, что она предназначена для него. Тогда они делили бы жизнь здесь, на краю света. Кайзер проводил бы свои утра, кормя перепелов, уток и других птиц, которых они поймали. Несс заботился о саде. Кайзер уходил бы проверять владения, а когда он возвращался, его ждала бы еда на столе, Несс, радостный вопреки всему, счастливый разделить трапезу. С наступлением ночи Кайзер, возможно, наконец узнал бы, каково это - быть обнятым не просто отметиной на плече, а теплыми руками, пробирающимися к его талии и притягивающими близко. Или, может быть, было бы так же, пока они разговаривают, с его сердцем, бьющимся ровно в унисон с сердцем Несса, пока он слушает его бормотание в ночи, будь то истории, мысли или тревоги. Кайзеру было бы всё равно, с отяжелевшими веками и головой на его плече. Эта фантазия разрушается, когда его макушка ударяется о прохладную металлическую сетку намордника на рту Несса. Его глаза распахиваются, обнаруживая, что всё так же темно, комната неподвижна и тиха, если не считать тихого дыхания. Внезапная и глубокая горечь поднимается в нем, отравляя кровь в жилах и сжимая горло. Он мучительно жалеет, что не был более восприимчив к привязанности Несса, когда она у него была, чтобы, возможно, это могло стать какой-то привычной рутиной. Тогда, возможно, самая больная, одинокая часть его могла бы позволить себе надеяться, что какой-то странный сбой в том, что осталось от его мозга, когда его нейроны перепутаются, заставит его действовать по привычке, предлагая ему мельчайший остаток его преданности и напоминая на мгновение, каково это - чувствовать его версию любви, неважно какой. На мгновение он мог бы притвориться, что он всё еще там, и испытать самый мимолетный момент передышки, прежде чем одиночество вернется с новой силой. Кайзер любит Несса. Активно, в настоящем времени, всем сердцем. И каким бы страшным ни было это слово, каким бы отвратительным оно ни казалось, как бы он ни боялся признавать это - именно поэтому он использует его сейчас. Оставшись наедине с самим собой, он ненавидит себя больше, чем когда-либо. Вынужденный оставаться где-то на краю света только с собой и тем, что осталось от лучшего, что когда-либо с ним случалось. Он думает, нет лучшего способа наказать себя, чем поднять глаза и встретиться с этим ужасным словом лицом к лицу. Итак, он поднимает голову, чтобы вглядеться в лицо того, кого он глубоко любит, кто теперь существует лишь где-то далеко-далеко, куда Кайзер знает, что мог бы добраться, если бы захотел достаточно сильно, но он слишком труслив. Глаза Несса сейчас закрыты, и действительно кажется, будто он спит. Кайзер надеется, что так и есть. Итак, дрожащими руками он медленно поднимает руки, чтобы нащупать за головой Несса пряжки, которые его сковывают. Слабый щелчок раздается, когда ремни поддаются, он осторожно откладывает намордник в сторону. Несс не шевелится, и Кайзер позволяет себе на мгновение подивиться тому, как нормально он выглядит. Он мог бы почти обмануть себя, заставив думать, что это тот же человек, который плакал, когда мир рухнул, сокрушаясь о потере семьи, которая никогда его не любила, и беспокоился об их безопасности вместо того, чтобы сосредоточиться на своей собственной. У Кайзера тогда были для него только резкие слова, но сейчас, лежа здесь, он думает, что, кажется, понимает. Он переплетает свои пальцы с пальцами Несса, которые покоятся на простыне, и снова опускает голову ему на плечо. Если Несс решит укусить его, когда проснется, то так тому и быть. Это даст ему мотивацию сделать правильную вещь, и с последним проблеском сознания он покончит с ними обоими. Риск казался оправданным хотя бы ради мгновения, когда он мог притвориться, что он снова там, во времена, когда всё было просто правильно. С глубоким дрожащим вдохом он сосредотачивается на тепле под своей щекой и закрывает глаза в надежде обрести покой. Примечания автора: Песня, которую я выбрал для прослушивания во время написания, была демоверсией Mystery of Love - Sufjan Stevens, и писал я это просто чтобы снова войти в писательский настрой. Поэтому это не совсем история, а скорее... мои мысли об этой вселенной, я полагаю? Я написал это на одном дыхании, как разминку, особо не вычитывая, так что, пожалуйста, будьте снисходительны, если это выглядит не очень хорошо!!