Дикая магия

Записка просунулась под дверь, когда озеро за окном уже потеряло цвет. Гренория сидела на подоконнике, поджав ноги к груди, на коленях была рскрыта книга по зельеварению, привезенная из России. В Колдотворце в этот час уже зажигали факелы во дворе. Записка мягко прошуршала по полу сквозь щели двери. Она развернула записку. Почерк деда — буквы летят вперёд, обгоняя друг друга, словно он всегда пишет быстрее, чем думает. «Буду рад тебе. Когда удобно. Чай, печенье, никаких отчётов. Д.» «Никаких отчётов». В этих двух словах поместилось всё, чего она боялась и ждала одновременно. Весь день — с той минуты, как вышла из подземелий с пустым карманом и дрожащими пальцами, — она мысленно составляла этот отчёт. Она сунула ноги в кеды. Шнурки затягивать не стала — просто заправила концы внутрь, как делала всегда, когда спешила. Мантию накинула на плечи и вышла. В коридоре было пусто и гулко. Её шаги отдавались от стен. В Колдотворце полы были деревянные, и половицы скрипели каждая по-своему — можно было идти с закрытыми глазами и знать, где находишься, просто по голосу дерева под ногами. Здесь камень молчал. Только холод, только эхо, только редкие факелы на стенах, отбрасывающие дрожащие тени. Она свернула за угол — и чуть не врезалась в рыцаря. Того самого, пустого, что утром указал копьём дорогу в подземелья. Сейчас он стоял в нише, опустив забрало, и казался спящим. Но когда она прошла мимо, металл едва слышно скрипнул — то ли приветствие, то ли предупреждение, то ли просто старость. Горгулья у входа в кабинет директора была на месте. Каменная, неподвижная, с оскаленной пастью и пустыми глазницами. Гренория остановилась перед ней. Утром она пробежала мимо, не глядя, занятая поисками дороги и страхом опоздать. Сейчас было время рассмотреть. Крылья сложены за спиной, но в любую секунду готовы распахнуться. Когти вцепились в постамент так, будто горгулья держится из последних сил, чтобы не сорваться и не улететь в темноту коридора. — Лимонные дольки, — сказала Гренория. Камень дрогнул. Пошёл в сторону с низким, утробным скрежетом — звуком, от которого вибрировало где-то в груди. Открылась винтовая лестница. Узкая, крутая, подсвеченная редкими факелами, которые горели ровно без дыма. Она начала подниматься. Ступени были высокими, неудобными, рассчитанными на чей-то другой шаг. Она считала ступени по привычке. Семь… восемь… девять… Счёт помогал не думать о том, что ждёт наверху. Вернее, думать, но не проваливаться в это с головой. Дверь в кабинет была приоткрыта. Из щели тянуло теплом и запахом — чай, лимоны, старая бумага, что-то сладковатое, похожее на мёд или засахаренные фрукты. Она толкнула дверь и вошла. Кабинет встретил её полумраком и огнём. Камин горел жарко — пламя плясало за чугунной решёткой, разбрасывая редкие искры, которые гасли, не долетая до ковра. Серебряные приборы на полках молчали. Только один, в дальнем углу, тихо жужжал и выпускал тонкую струйку зеленоватого дыма, которая поднималась к потолку и таяла, не оставляя следа. Фоукс сидел на жёрдочке у окна. Феникс — огромный, алый, как сгусток живого пламени, — повернул голову и посмотрел на неё. Она отвела взгляд первой. Дамблдор сидел в кресле у камина. В обычном кресле, обитом потёртой тканью, с подлокотниками, отполированными до блеска десятками ладоней. На нём был простой тёмно-синий сюртук, с рядом старых пуговиц, которые тускло блестели в свете огня. Седые волосы, обычно убранные назад, сегодня лежали свободно, и одна прядь всё время падала на лоб. Он убирал её за ухо — машинально, не глядя. Гренорию ударило будто током от этого движения. Так делала мама. Заправляла волосы за ухо, когда читала ей вслух перед сном. Точно так же — быстрым, почти незаметным движением, не отрываясь от страницы. — Садись, — сказал Дамболдор. Она села во второе кресло. Между креслами стоял низкий столик. Чайник под стёганой грелкой — синий с белым, в мелкий цветочек, совсем не «директорский». Две чашки с блюдцами, старый фарфор с потёртой золотой каймой. Тарелка с печеньем — обычным, домашним, с неровными краями и подгоревшими бочками. Таким, какое пекут не магией, а руками. — Я не голодна, — сказала она. Дамблдор ничего не ответил. Только посмотрел поверх очков — тёплым, чуть насмешливым взглядом. Он взял печенье. Самое неровное, с тёмным поджаристым краем. Откусил. И издал тихий, довольный звук — почти «ммм», почти детское удовольствие. Гренория фыркнула. И тут же прикусила губу, но было поздно — улыбка уже поползла по лицу, тёплая, неожиданная, живая. Он доел печенье, стряхнул крошки с бороды и посмотрел на неё. — Как прошло? Два слова. Девушка думала, что могла бы сказать. После занятия она наверняка знала, что он спросит её об этом. Однако она не находла исчерпывающего ответа. Снейп был строг и требователен, но и в прошлой школе с нее требовали. В педагогах было несколько различий, но подход один - стабилизировать её силу. — Медленно, — сказала она. Дамблдор медленно кивнул. — Слава Мерлину, — сказал он, глядя в огонь. — Быстрое всегда ломается. Она смотрела на него. На то, как огонь отражается в его очках двумя дрожащими точками. На то, как он держит чашку . — Ты правда так думаешь? — спросила она. — Или просто меня успокаиваешь? Он повернул голову и посмотрел на неё — долго, внимательно, без обычной лукавой искры. — Я так живу, Гренория. Уже очень, очень давно. — Голос его был тихим, почти усталым. — И мне хотелось бы, чтобы ты тоже жила. А не горела. Слова попали в нее. После обретения силы, она действительно потеряла покой и жизнью это было тяжело назвать. От гнева она буквально могла гореть. Несколько раз приходилось залечивать сильнейшие ожоги. Она вдруг увидела, что он действительно боится ее потерять. Из-за ее дара. — Он был очень строг, — сказала она. Гренория пыталась вспомнить фамилию профессора, но в голову приходило, только первое бращение дедушки к нему — Твой Северус. — Он всегда строг, — ответил дед с лёгкой улыбкой. — Даже когда пытается быть добрым. У него такой… стиль. — Он не умеет быть мягким? Дамблдор помолчал. Взял ещё одно печенье, повертел в пальцах, глядя куда-то в пространство между ними. — Умеет, — сказал он наконец. — Но не со всеми. И не сразу. И не там, где на кону чья-то безопасность. Там он непробиваем. И это, как ни странно, делает его одним из лучших учителей, которых я знаю. Она хотела возразить. Сказать, что от его взгляда хочется сжаться в точку и исчезнуть. Но вместо этого она взяла печенье. Откусила. Сладость разошлась по языку — рассыпчатая, тёплая, с лёгкой горчинкой подгоревшей корочки и привкусом ванили. Домашняя. Настоящая. — Я не знаю, где окажусь в сентябре, — сказала она. — Факультет. Все будут смотреть. Шептаться. Кто я, откуда, особенно, если узнают, что я твоя внучка… — Будут, — мягко перебил он. — Обязательно будут. Люди всегда говорят о том, что им непонятно. Это их способ справляться с собственным страхом. — И что мне делать? — Ничего особенного. — Он пожал плечами — просто, по-домашнему. — Быть. Она нахмурилась. — Этого мало. — Достаточно. Факультет — не приговор. Это инструмент. А инструмент выбирают не по тому, что красиво или престижно. По тому, что полезно. Что помогает работать. — А что полезно мне? — То место, где ты сможешь дышать, даже когда вокруг шумно. Где ты не будешь ломаться под давлением. Если Шляпа даст тебе выбор — а она иногда даёт, — слушай не страх. И не амбиции. Слушай то, что делает тебя устойчивой. Она кивнула. Хотела спросить «а если я сорвусь?» — но дед опередил. — Если что-то случится, — сказал он, и голос его стал на тон ниже, — это не значит, что ты плохая. Не значит, что ты не справилась. Это значит только одно: мы продолжаем учиться. И я рядом. Гренория ненавидела это слово. Слишком много людей говорили ей «всегда», а потом исчезали. Родители — после той самой столовой, взрыва, в котором постарадала вся столовая и несколько человек. Бывшие друзья, с которыми она была знакома с первого курса, которые отвернулись сразу увидев проявление ее силы. «Всегда» было пустым звуком, обещанием, которое рассыпается при первом же ветре. Но почему-то ему она верила, рядом с ним ей хотелось верить, иначе тогда она становится совершенно одинокой. В незнакомой для себе стране, без малочисленных, но оставшихся с ней двух подруг, без родителей, пусть и сторонившихся её последнее время. — Хорошо, — сказала она. Они сидели молча. Огонь трещал, Фоукс перебирал когтями по жёрдочке, где-то далеко, в глубине замка, ухнула сова. Гренория доела печенье, допила чай — остывший, но всё ещё вкусный, с бергамотом и чем-то ещё, похожим на апельсиновую цедру. И вдруг поняла, что за годы переписки они ни разу не говорили вот так. Они очень редко виделись, она могла бы по пальцам пересчитать все их встречи. Они постоянно вели переписку. А сейчас он сидел напротив, в старом сюртуке, с крошками в бороде, и смотрел на неё так, будто ждал этого разговора гораздо дольше, чем она могла представить. Когда она вышла из кабинета, коридоры уже спали. Факелы горели вполсилы — ровный, приглушённый свет, от которого тени становились длинными и мягкими. Она остановилась у окна, выходящего на озеро. Гренория коснулась пальцами холодного стекла — и улыбнулась. Не кому-то. Себе. Этой ночи. Этому замку, который начинал казаться чуть менее чужим. Завтра снова будет шесть утра. Снова подземелья. Снова холодный голос и «с начала». Снова пустой карман и дрожащие пальцы. Но сегодня — сегодня у неё было печенье. И чай. И человек, который сказал «я рядом» так, что она почти поверила. Она пошла к себе. В свою башню. В свою комнату. Но теперь в этой тишине было что-то ещё. То, чему она пока не знала названия. Может быть, покой. Может быть, надежда. А может — просто мысль о том, что где-то наверху, в кабинете за горгульей, старый человек в потёртом сюртуке сидит у огня и думает о ней. И от этой мысли было тепло.