Дикая магия

За три дня до окончания семестра Рон с Гермионой вышли из больничного крыла совершенно здоровыми. Солнечный свет, падавший из высоких окон лазарета, золотил их волосы, и они щурились, как после долгого сна. Гермиона иногда пыталась заговорить о Сириусе, но стоило ей произнести его имя, как Рон сразу же начинал на неё шикать, оглядываясь по сторонам, будто кто-то мог подслушать. Гренория в этих разговорах почти не участвовала. Она сидела рядом, на подоконнике, прислонившись спиной к холодному стеклу, слушала, иногда кивала, но в её молчании было не избегание — а усталость. Та усталость, которая не проходит после сна, которая въелась под кожу и теперь напоминала о себе каждым движением. Гарри по-прежнему не знал, хочется ему поддерживать разговоры о крестном или нет; его желания менялись каждый час. То он сам начинал говорить, то обрывал на полуслове и уходил к окну, глядя на озеро. Гренория это чувствовала — и не давила. Она вообще стала тише. На занятиях в четверг, когда она всё-таки пришла в подземелья, Снейп ограничился холодным: — На каникулах мы продолжим. В поместье директора. И больше не сказал ни слова. Ни упрёка. Ни вопроса. Только взгляд — короткий, оценивающий, — и он уже отвернулся к котлу. Это почему-то тревожило сильнее, чем любой выговор. В замке было уже почти спокойно. Солнце заливало коридоры, впереди маячило лето — но внутри у Гренории ощущение было другое. Она знала, что в каникулы не будет ни отдыха, ни забытья. Будет работа. Контроль. Подземелья. И одна незакрытая вещь, которая висела в воздухе, как туман над озером. Пол подошёл к ней после ужина. Неуверенно. Он стоял в двух шагах, переминаясь с ноги на ногу, и его тень на каменном полу была длинной, колеблющейся — свечи в канделябрах догорали, отбрасывая жёлтый, умирающий свет. — Нам нужно поговорить. Она кивнула. Гарри, стоявший рядом, сразу понял и отошёл на несколько шагов, но не ушёл далеко — встал у колонны, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону, делая вид, что рассматривает гобелен. Пол выглядел измотанным. Под глазами залегли тени, рука всё ещё была перебинтована — белый бинт туго обматывал плечо, и на сгибе проступало бледно-жёлтое пятно мази. Бледность не сошла окончательно, и он держался так, будто каждое движение давалось ему с трудом. — Я… — он запнулся. — Я долго думал. Она смотрела прямо на него. Спокойно. В её взгляде не было ни надежды, ни страха — только усталое ожидание. — Если ты планируешь расстаться, — сказала она ровно, — то делай это не так долго. Я уже поняла. Он вздрогнул. Его пальцы, лежавшие вдоль тела, сжались в кулаки. — Я не боюсь тебя, — быстро сказал он. — Правда. Я не поэтому. Она чуть прищурилась. В полумраке коридора её глаза блеснули. — Тогда почему? Он сглотнул. Кадык его дёрнулся, и он провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть усталость. — Я понял, что не готов. Не готов расхлёбывать последствия. Ты… ты можешь не остановиться. Ты и сама это знаешь. Он говорил всё тише, но слова били чётко, как удары. В коридоре стало тихо — даже свечи перестали потрескивать. — Ты будешь ещё долго торчать в подземельях, пытаясь приручить свою силу. Будут ещё стычки. Орден. Война. Я… я не хочу жить, ожидая, что однажды ты не успеешь себя остановить. Тишина стала плотной. Гренория почувковала, как внутри что-то резко вспыхнуло — не боль, не гнев, а что-то более холодное, более острое. — Значит, дело не в страхе, — холодно сказала она. — А в удобстве? — Это не так, — нахмурился он. — Я просто честен. — Честен? — её голос стал жёстче, и она сделала шаг вперёд. — Ты уходишь не потому что я опасна, а потому что это сложно. — Потому что это слишком, — резко ответил он. — Я не хочу быть рядом, когда ты снова… — Когда я снова что? — ещё шаг. Он замолчал. Его лицо побледнело ещё сильнее, и он опустил взгляд. И в этот момент рядом появился Гарри. Он вышел из-за колонны и встал между ними, не заслоняя, но обозначая границу. — Достаточно, — спокойно сказал он. Пол бросил на него раздражённый взгляд. — Это не твоё дело. — Если ты собираешься говорить ей, что она — ходячая катастрофа, — ровно ответил Гарри, — то моё. — Я этого не говорил. — Но подразумевал, — вмешался Рон, появившись рядом с Гарри. Он стоял, сунув руки в карманы, и его лицо было серьёзным. — И вообще, если ты не справляешься, это не повод сваливать всё на неё. Гермиона подошла следом. Она встала чуть позади Гренории, и её рука легла на плечо подруги — легонько, ободряюще. — Ты имеешь право не быть с ней, — твёрдо сказала она Полу. — Но ты не имеешь права превращать её дар в обвинение. Пол выдохнул, раздражённо провёл рукой по волосам. Его лицо стало красным — от злости или от стыда, трудно было разобрать. — Да и чёрт с вами, — бросил он. — Делайте что хотите. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Его шаги зазвучали по коридору, удаляясь, затихая, и через несколько секунд в вестибюле остались только они. Повисла тишина. Гренория стояла неподвижно, глядя в ту сторону, куда исчез Пол. Лицо её было спокойным — слишком спокойным. Только пальцы, сжатые в кулак, чуть заметно дрожали. Гарри первым заговорил: — Он просто… — Я знаю, — тихо перебила она. Рон неловко почесал затылок. — Если он не выдерживает, значит, не тот. Гермиона мягко коснулась её плеча. Прикосновение было тёплым, и Гренория на секунду закрыла глаза. Она посмотрела на них. На Гарри, который стоял, скрестив руки, но в его взгляде было что-то тёплое. На Рона, который прятал неловкость за привычной ворчливостью. На Гермиону, которая не говорила лишних слов, но была рядом. В глазах Гренории не было слёз — только усталость и что-то вроде принятия. — Спасибо, — сказала она. Обратный путь из школы в «Хогвартс-экспрессе» ознаменовался сразу несколькими событиями. Во-первых, Малфой, Крэбб и Гойл, которые всю неделю дожидались случая нанести удар тайком от преподавателей, устроили Гарри засаду, когда он возвращался из туалета. Но они просчитались. За стеклом соседнего купе это заметили члены ОД — и первыми выскочили не только Эрни, Ханна и Сьюзен, но и Гренория. Она двигалась быстрее, чем обычно, почти без звука. Гарри успел лишь заметить её лицо — спокойное, сосредоточенное. — Остолбеней! — Инкарцеро! — Импедимента! Заклятия посыпались градом. Малфой успел только зло выдохнуть её имя, но уже через несколько секунд он, Крэбб и Гойл стали похожи на трёх гигантских слизняков, втиснутых в школьную форму. — Неплохая компенсация за кабинет Амбридж, — тихо сказала Гренория, глядя на Малфоя снизу вверх. Он попытался что-то прошипеть, но изо рта вырвалась лишь вязкая коричневая жижа. Гарри с Эрни и Джастином взгромоздили их на багажную полку и оставили там корчиться. — Честно говоря, мне не терпится увидеть, какое у мамаши Малфоя будет лицо, когда он сойдет с поезда, — с удовлетворением сказал Эрни. — Зато мамаша Гойла наверняка обрадуется, — заметил Рон, пришедший на шум. — По-моему, он сильно похорошел… Кстати, Гарри, только что подъехала тележка с едой — может, хочешь чего-нибудь? Гренория усмехнулась, но ничего не добавила. Она стояла чуть в стороне, пальцы всё ещё сжимали палочку — как будто привычка быть готовой к следующему удару не отпускала её. Вернувшись в своё купе, они расселись как обычно. Гарри и Рон принялись за шахматы. Гермиона углубилась в «Ежедневный пророк», Джинни решала кроссворд из «Придиры», Невилл гладил свою Мимбулус мимблетонию. Гренория устроилась у окна. Солнце скользило по стеклу, отражаясь в её глазах. Она почти не участвовала в разговорах, но слушала всё. Когда Гермиона мрачно вздохнула: — Всерьёз ещё ничего не началось… но ждать уже недолго… Гренория тихо сказала: — Мы уже знаем, как это выглядит. Это хуже, когда не знаешь. Гарри коротко посмотрел на неё. Он понял, о чём она. — Эй, Гарри, — Рон кивнул на стеклянную дверь. По вагону шла Чжоу. Гренория заметила, как Гарри на секунду замер, но потом снова опустил взгляд на доску. В его лице не было прежнего смятения — только усталость. Когда разговор коснулся Майкла Корнера и Джинни, Гренория едва заметно улыбнулась. Впервые за весь путь её выражение стало по-настоящему живым. — Я уже выбрала Дина Томаса — одобряешь? — рассеянно сказала Джинни. — Чего?! — взревел Рон, опрокидывая доску. Фигуры разлетелись, Живоглот ринулся за ними, совы захлопали крыльями. Гренория тихо рассмеялась. Смех был коротким — но настоящим. Поезд мчался к Лондону. Война начиналась. Мир менялся. Когда поезд замедлил ход, приближаясь к вокзалу Кингс-Кросс, Гарри почувствовал, что ему будет невероятно трудно заставить себя выйти из вагона. У него даже мелькнула мысль — не отказаться ли от этого вовсе, просидеть на месте до первого сентября и уехать обратно в Хогвартс. Гренория сидела напротив, сложив руки на коленях. Она не смотрела ни на кого — только на отражение собственного лица в стекле. За последние недели оно стало старше. Когда поезд остановился, Гарри взял клетку с Буклей, подхватил чемодан. Гренория поднялась одновременно с ним. Они вышли вместе. По знаку контролера Гарри, Рон, Гермиона и Джинни прошли через барьер между девятой и десятой платформами. Гренория шагнула следом — и едва не замерла. По другую сторону их ожидал сюрприз. Здесь был Грозный Глаз Грюм в просторном плаще и котелке; Тонкс — в заплатанных джинсах и фиолетовой майке с эмблемой «Ведуний», её ярко-розовые волосы сияли в солнечном свете; Люпин — бледный, уставший, но спокойный. Рядом стояли мистер и миссис Уизли и близнецы в новых, ослепительно зелёных куртках. И чуть поодаль — высокий мужчина в тёмном безупречном костюме, сдержанный, с прямой осанкой. Адам. Дворецкий дома Дамблдора. Он держался чуть в стороне, но взгляд его сразу нашёл Гренорию. Он коротко склонил голову. Без спешки. Он ждал. — Рон, Джинни! — миссис Уизли обняла детей. — Гарри, дорогой! Гарри пробормотал, что у него всё нормально. Миссис Уизли обняла и его, и Гренорию — последнюю чуть дольше, чем требовали приличия. — Береги себя, милая, — прошептала она. Голос Молли Уизли дрогнул, и она на секунду прижала Гренорию к себе сильнее, чем обычно. В её объятиях пахло выпечкой и дымом из камина — тем особенным, домашним теплом, которого так не хватало последние дни. Гренория кивнула, чувствуя, как комок подступает к горлу, но сдерживаясь. — Привет, Гарри, — сказал Люпин. Он стоял чуть поодаль, в поношенном дорожном плаще, и его лицо, бледное и усталое, было серьёзным. Потом перевёл взгляд на неё. — Гренория. Он не улыбался. Ветер с платформы трепал его седеющие волосы, и в глазах, тёмных и внимательных, не было привычной мягкости — только усталое, настороженное участие. — Как ты? Вопрос прозвучал тихо — без лишних ушей. Паровоз Хогвартс-экспресса шипел где-то в конце перрона, и в этом шипении терялись чужие голоса. Она пожала плечами. Жест вышел вялым, почти безразличным, но Люпин смотрел не на движение — на её лицо. — Нормально. Он посмотрел на её руки — на едва заметные следы ожогов, на тонкие белые полоски ещё не заживших рубцов на костяшках, на то, как напряжены пальцы, даже когда она опустила их в карманы. — Ты спишь? Она не ответила сразу. Где-то за спиной кто-то громко прощался, хлопали двери купе, и в этом шуме её пауза почти потерялась. — Иногда. Люпин кивнул. В его взгляде не было ни жалости, ни допроса — только понимание. Он сам знал, что значит не спать ночами. — Если станет тяжело — напиши, — сказал он спокойно. — Не жди. Тонкс, стоявшая рядом, чуть коснулась локтя Гренории. Её волосы сегодня были пепельно-серыми — под цвет пасмурного неба, и в глазах светилось что-то тёплое, несмотря на обычную резкость. — Мы рядом, ладно? Гренория снова кивнула. Движение было коротким, почти незаметным. Адам тем временем приблизился на шаг. Он стоял в стороне, но его фигура, высокая и прямая, привлекала внимание. Свет фонарей падал на его бледное лицо, делая тени под глазами ещё глубже. — Мисс, экипаж подан, — произнёс он ровно. — Сейчас, — ответила она так же ровно. — Я договорю. Он отступил. Он не торопил её. Тем временем Грюм уже заметил Дурслей. Его магический глаз вращался бешено, заглядывая за спины, под скамейки, в самые тёмные углы платформы. — Это ведь они, правильно, Поттер? Он ткнул большим пальцем через плечо. Гарри обернулся — да, Дурсли стояли неподалёку, выглядя так, словно их загнали в угол. Вернон Дурсль побагровел, Петуния сжимала сумочку, а Дадли прятался за их спинами. — Ну вот, Гарри! — сказал мистер Уизли. Он потирал руки, и в его голосе слышалось облегчение. — Приступим, пожалуй? — Давай, Артур, — согласился Грюм, и его палочка уже была наготове. Они двинулись к Дурслям. Солнце, пробивавшееся сквозь клубы пара от Хогвартс-экспресса, ложилось на перрон неровными, колеблющимися пятнами, и в этом свете фигуры магов и маглов казались вырезанными из разного материала — одни из тепла, другие из льда. Гермиона мягко высвободилась из объятий родителей и пошла следом, её кеды почти бесшумно ступали по бетону. Гренория осталась на месте, наблюдая. Она чувствовала, как чемодан в руке Адама оттягивает плечо, как ветер с путей треплет волосы, как запах угля и озона смешивается с далёким ароматом цветов с клумбы у входа. Она видела, как дядя Вернон багровеет — краска заливает его толстую шею, поднимается к щекам, к лысеющей макушке. Как тётя Петунья отворачивается от Тонкс, делая вид, что рассматривает что-то на противоположной стороне платформы. Как Дадли пытается сделаться меньше, втягивая голову в плечи и прячась за спину матери. Сцена была почти абсурдной — маги и маглы, столкнувшиеся лицом к лицу на залитой солнцем платформе, где ещё минуту назад студенты прощались и плакали. — Если записать всё, чего вы не знаете, Дурсль, получится целая библиотека, — прорычал Грюм. Его магический глаз вращался, задерживаясь на каждом из Дурслей, и в его механическом блеске было что-то от хищника, оценивающего добычу. Гренория невольно фыркнула. Звук вырвался коротко, почти незаметно, но Люпин бросил на неё быстрый взгляд — и впервые за утро чуть улыбнулся. Уголки его губ дрогнули, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, усталое. Когда разговор подошёл к концу и Грюм сжал плечо Гарри — крепко, по-отечески, — Гренория шагнула ближе. Её кеды тихо скрипнули по бетону. — Ты напишешь, — сказала она Гарри тихо, без вопроса. — Ты тоже, — ответил он. На мгновение они просто посмотрели друг на друга. Пар от паровоза окутывал их лёгкой дымкой, и в этой дымке лица казались чуть размытыми, как старые фотографии. Они оба знали — впереди лето. Разные дома. Разные тишины. Разные битвы, о которых не расскажешь в письме. — Береги себя, — добавила она. — И ты. Рон хлопнул Гарри по плечу — крепко, по-дружески. Гермиона сжала его руку — быстро, почти украдкой. Миссис Уизли снова обняла его, и в её объятиях Гарри на секунду стал маленьким. Люпин наклонился к Гренории чуть ближе, чем к остальным. От него пахло пылью и лесом, и в его голосе, когда он заговорил, не было привычной учительской нотки. — Ты не обязана быть сильной всё время, — сказал он негромко. Она кивнула. Не споря. Просто кивнула, чувствуя, как этот кивок даётся тяжелее, чем любое заклинание. Адам сделал ещё шаг. Он стоял так, чтобы не мешать, но его присутствие было ощутимым — спокойным, надёжным. — Мисс. Она глубоко вдохнула — воздух был пропитан углём и прощанием, — потом развернулась к нему. — Идём. Он взял её чемодан без лишних слов. Только кивнул и пошёл вперёд, и Гренория двинулась за ним, чувствуя, как бетон платформы сменяется асфальтом парковки. Когда Гренория отходила от платформы, она не оглянулась сразу. Только когда шум голосов остался позади — смешался с гудками машин и криками чаек, — она позволила себе короткий взгляд через плечо. Гарри стоял рядом с Дурслями. Его плечи были опущены, и он смотрел в землю. Люпин — чуть поодаль, положив руку на плечо Тонкс. Тонкс что-то оживлённо говорила миссис Уизли, и та кивала, вытирая глаза платком. Мир продолжал двигаться. Асфальт под ногами был тёплым от июньского солнца, и Гренория вдруг подумала, что, наверное, это и есть взросление — когда прощаешься, не зная, увидишь ли снова. Когда идёшь вперёд, потому что остановиться нельзя. Когда внутри пустота, а снаружи — обычный, солнечный день.