Выхода нет...

Сколько лет прошло – всë о том же гудят провода... Дан и Арсение сидели в звукозаписывающей студии после долгого рабочего дня. Приятную, тяжëлую, как оделяло, тишину разбаляли только приборы – старый вентилятор компьютера гудел на ноте «ре», тикали часы, а остальные звуки приглушались пыльным ковролином. Казалось, мира за пределами этой комнатки не существует – в студии не было окон, не было ничего и никого, кроме едва уловимого механического пения, окутавшего двух парней на потëртом кожаном диванчике. И время застыло для них двоих. Раду ушëл, как всегда, со своей Аной, улыбающийся и беззаботный, а двое сидели плечом к плечу, пили вино «Rose» и смеялись, болтали, слушали музыку – делали что угодно, оттягивая момент прощания. В последнее время они вообще отвыкли от одиночества – всю свою жизнь они каким-то непостижимым образом поделили на двоих. Всë того же ждут самолëты... Первые их гастроли сблизили их. Соседние кресла в самолëтах, тесное заднее сиденье автомобиля, смежные номера в гостинице, одна на всех крохотная гримëрка... и в повседневности теперь они словно бы по привычке не расставались. Им оказалось так хорошо и просто вместе. Почти каждую ночь Арсение проводил или у Дана в квартире, или вместе с Даном – где угодно. В клубах на дискотеках, в салоне автомобиля, просто на улице на прогулке – и везде их рано или поздно настигало это молчание, какое-то слишком глубокое, слишком понятное обоим, говорившее громче любых слов о том, что они значили друг для друга. Дан поднял голову, глядя на сидящего бок обок с ним юного солиста своей группы и пытался понять: как же так вышло, что даже музыка ему стала не важна, что и группой он уже руководил по инерции, лишь бы быть с Арсение? Как получилось так, что этот человек стал ему роднее всех, ближе всех, желаннее всех? Ведь он – парень, не девочка... ...с глазами из самого синего льда... Арсение тоже поднял взгляд на Дана. Его глаза... Огромные лазурные озëра, такие красивые, что у Дана невольно перехватывало дыхание. Он не помнил, как и когда утонул в них первый раз, но теперь казалось, что ему никогда не выплыть. Этот открытый, бесстрашный взгляд парализовывал душу и бередил сердце. Только Арсение умел смотреть вот так. Умел просто быть. Не навязываясь, но проникая в каждую клеточку. Становясь единственной мыслью в мозгу, единственным смыслом, ради которого стоило жить и творить музыку. Этот взгляд длился всю жизнь, то есть секунд тридцать. За это время, глядя в синющие омуты, Дан успел умереть, воскреснуть, умереть снова, родиться заново и дожить до своих двадцати трëх лет, в которых, как оказалось, не было никакого смысла, ничего настоящего, пока не появился Арсение. Он опять опустил взгляд на руки, сцепленные в замóк, лежавшие на его широко расставленных коленях, и Дан тоже отвернулся, но всë равно чувстствовал его – плечом, боком, бедром. Его тепло, его запах, смешанный с запахом студии, его размеренное дыхание, ткань его блузки на голой коже своей руки. Тает под огнëм пулемëта... Отвернулся, чтобы не облить его огнëм из нежности, что струилась из него нескончаемым, неконтролируемым потоком, и оба застыли, словно изваяния, словно две холодные снежные фигуры, ожидая, что кто-то из них первым оживëт и сделает этот первый и последний, самый желанный и самый страшный шаг. Должен же растаять хоть кто-то... Арсение кашлянул. – Тебе не кажется... Что всë зашло слишком далеко? – спросил он негромко. Его голос, басовитый, бархатистый, с лëгкой хрипотцой, удивительно хорошо сочетался с окружавшей их пыльной тишиной, не нарушая хрупкости и теплоты таких моментов, когда и молчать было невозможно, и объясниться было необходимо, и слова были совершенно лишними. Арсение был частью того, что стало осязаемее и важнее самой реальности, что Дан пытался игнорировать, потому что не имел смелости признаться, себе или ему – он просто не знал, как. Он жил им, дышал им и просто откуда-то знал, что Арсение чувствует то же самое. Скоро рассвет... Ночь была на исходе. И, хотя в студии не было окон, этот предрассветный час всегда ощущался очень остро. Это тот момент, когда реальность застывает в ужасе перед осозанием быстротечности времени. Это дрожь предвкушения перед восходом солнца, полная тихого восторга и в то же время – глубинного, необъяснимого, почти мистического сожаления о том, что было упущено и что никогда не произойдëт. Это фантасмагория бесконечного числа возможностей, которые схлопнутся с первыми лучами солнца. Тонкая грань между прошлым и будущим, между прошедшим днëм и новым, которую можно застать в состоянии, когда ложиться спать уже поздно, а начинать утреннюю рутину ещë рано. Это время, когда хочется делиться самым сокровенным. Именно в этот час часто раскрываются все секреты, обнажаются сердца и ломаются стены, воздвигнутые в угоду обществу, его правилам и предрассудкам. Это момент, когда нет и не может быть никаких правил, а есть только двое, сидящие вплотную друг ко другу и слушающие бесконечный ре-минор электронного организма. – Ты прав, – вздохнул Дан. Его голос был сиплым после долгого молчания. Он сглотнул и продолжил. – Пора это прекращать. «Это» – было всем, что связало их. Книги, песни, шутки, улыбки, взгляды... Сон в одной постели, одна на двоих рубашка, общий шампунь на полочке в ванной, последний кусок вчерашней пиццы на двоих, провокационные танцы на сцене – и этого было так много, что в итоге оказалось слишком мало. – Я не сказал, что надо прекращать, – спокойно, без нажима возразил Арсение. Внезапно стало очень больно и очень, очень горько. Дан встал с дивана, дошëл до компьютерного стола, рассеянно провëл пальцами по микшеру, разглядывая обитые серым войлоком стены. – Я говорю это. Ты знаешь... Ты знаешь, что мы не можем... Что у нас ничего не может быть. Снова повисло молчание. Если бы Дану сказали раньше, что такую горячую, неизбывную нежность можно испытывать к другому парню – он бы не поверил. Но теперь он знал, что готов отдать всë за эти пронзительно-голубые глаза, что он уже отдал всего себя, и должен был отказаться от этого всего, потому что их запретное, не поддающееся описанию чувство заполонило всë пространство. Дан никогда не задумывался раньше, что значит счастье. Но сегодня он вдруг понял, что счастье – это ночь в студии после долгого рабочего дня, погружëнной в полумрак, еле уловимые звуки приборов-трудяг и он – Арсение – сидящий за его спиной на маленьком диванчике. И если это счастье, то почему так больно?.. Это предутреннее блаженство не хотелось покидать. Хотелось застыть в этом отчаянно-живом счастье, балансирующем на острие ножа. – Я хотел... Предложить тебе план. Арсение невесело усмехнулся Дану в спину – даже не видя его, Дан ощущал прикосновение этого ангельского взгляда. – План? – удивлëнно покачал головой Дан, печально улыбаясь уголками губ, чувствуя, как разрушается до основания и собирается воедино, не в силах удержать мгновение-недотрогу. – Ты ведь не гей. И я не гей. Мы... Нравимся друг другу по ошибке. На самом деле, если мы попробуем... Что-то бóльшее, нам станет неприятно. И тогда мы сможем стать просто друзьями. А, может, и вообще не захотим больше так близко... Общаться. Дан слышал, как Арсение встал, слышал его мягкие шаги, когда он приблизился. Дан всегда так боялся потерять контроль, что никого не подпускал к себе со спины – но только не его. Арсение было позволено остановиться сзади, почти вплотную, и выдохнуть в затылок Дану: – Я хочу поцеловать тебя. Дан молчал. Он знал, что, наверное, Арсение прав – просто им нужно разобраться в себе. Нужно понять, что их чувства обманули их, но Дан малодушно желал продлить это мучительное ничто на грани между дружбой и любовью, затянувшееся так надолго, похожее на серые предрассветные сумерки. Он хотел затеряться в этом тумане навечно. Ничего не решать. Не быть Даном Бэланом, вечным двигателем, неугомонным лидером, гениальным композитором. Раствориться в тишине между «да» и «нет», сделать вечностью минуты, где был только Арсение – просто был рядом. – Ты точно уверен?.. – У тебя есть предложение получше? Арсение низко усмехнулся. Дан развернулся на него всем телом, оказываясь близко, непозволительно близко. Он так старательно возводил стену между ними, но неужели, чтобы расставить все точки над «і», нужно было наоборот – сблизиться ещë сильнее? Не пытаться выплыть из этих озëрных глаз, а нырнуть ещë глубже, чтобы потом оттолкнуться от дна и выскочить сразу на берег? – Нету, – признал Дан. – Давай попробуем твой план. Что-то зажглось в глубине ясных глаз Арсение, какая-то болезненная решимость, когда он шагнул ещë ближе, обхватывая затылок Дана горячей мозолистой ладонью. Он медлил, давая Дану время отстраниться – но Дан не хотел. Вопреки здравому смыслу близость Арсение воспринималась естественно и даже приятно. Его немного рваное, нервое дыхание опалило чувствительную кожу губ, посылая по всему телу мурашки. Его пальцы сжались чуть сильнее, надавливая на затылок и вынуждая Дана склонить голову, чтобы сократить последние сантиметры между ними. Их рты почти сомкнулись, дыхание смешалось, и Дан, покорно смежив веки, подался навстречу этому прикосновению, накрывая пухлые губы Арсение. По телу прошла неконтролируемая волна дрожи. Руки сами легли на талию Арсение, рот доверчиво приоткрылся, позволяя молодому мужчине напротив захватить нижнюю губу Дана своими с тихим влажным чмоком. В этом простом движении, в этом звуке словно сошлась вся жизнь Дана, сжимаясь до точки, в которой сущестовали только губы Арсение, мягкие, тëплые, ласковые, такие родные, будто бы всë это время он жил только ради того, чтобы однажды поцеловать их. Дан не мог удержаться и углубил поцелуй, теперь уже сам перехватывая чувственную влажную плоть, начисто забыв о том, что это было нужно для того, чтобы отвратить их друг от друга. Смутно осознавая, кто он и где находится, Дан с усилием отстранился, чтобы судорожно глотнуть воздуха – и ощутил, что Арсение тоже это даëтся с большим трудом. – Кажется... Твой план провалился... – выдавил Дан, сжимая Арсение в своих руках как единственную опору. Студия никак не хотела приобретать отчëтливые очертания, а к звукам уютной студийной почти-тишины прибавилось тяжëлое дыхание двоих. – Похоже на то. Арсение сглотнул. Его синие глаза всë ещë смотрели вниз, обращëнные на губы, которые он только что целовал с упоением и страхом одновременно, и от этого томного взгляда Дана будто бы пронзали тысячи игл. – Мы... Мы должны это прекратить. У нас нет другого выхода... – пробормотал Дан горько. Выхода нет... Арсение тут же поднял свой взор, и Дану показалось, что его ослепило софитами от сияния бирюзы напротив. – Выход есть всегда. Дан жадно всматривался в юное, но брутальное лицо, такое серьëзное и сосредоточенное. – Разве?.. – Мы можем разойтись, но... Это мы всегда успеем сделать. Что если... попробовать ещë? Мы можем остаться вместе. – Не можем, – шепнул Дан сипло и надломленно. Сердце заколотилось сильнее, руки против воли притиснули Арсение ещë ближе – всë его существо протестовало против того, чтобы отпускать его, этого чудесного человека, даже несмотря на то, что он был парнем. – Не можем. Я... Могу потерять голову. – Так давай. Давай сделаем это вместе, если мы не можем сопротивляться этому, – низким, утробным голосом произнëс Арсение. – Давай потеряем голову. Пол под ногами вибрировал, когда он говорил эти слова, и Дан не мог перестать трястись, как в лихорадке, ощущая, как остатки разумных доводов растворяются в воздухе, словно последние звëзды тают в первых лучах солнца. Где-то там, за стенами студии, наверняка уже занимался рассвет... – Ты, может, не понимаешь... – Дан снова покачал головой. – Я не только поцелуев хочу. – Я тоже, – с готовностью отозвался Арсение. Дан почувствовал жар тела напротив, исходящий откуда-то снизу, прикасающийся к его бедру – и от это стало так хорошо-хорошо, что закружилась голова. – У тебя когда-нибудь было... С парнями?.. – Не-а, – Арсение помотал головой. – А у тебя? – Нет, – тоскливо ответил Дан. У него было множество постельных приключений за его недолгую жизнь, но сейчас он ощущал себя абсолютным девственником – не знающим, что сказать или сделать дальше, чтобы преодолеть неловкость, чтобы излить на человека напротив своë безграничное обожание. – Ты... боишься? – спросил Арсение осторожно. – Очень. Но не того, что ты можешь со мной сделать. Я боюсь тебя потерять, если мы... – Не потеряешь, – заверил Арсение, снова сближая их лица. – Не потеряешь... Иди сюда... Дан беспомощно приоткрыл рот, позволяя Арсение вновь завладеть его губами – и всем его естеством, заслонить собой весь мир... Ключ поверни – и полетели... Дану казалось, что он взлетает, что от восторга он парит над землëй. Он никогда так не целовался раньше – так отчаянно, словно высшие силы отберут у него Арсение в любой момент, и нужно успевать насладиться его громкими выдохами с привкусом дешëвого табака, его языком, что дразняще ласкал губы, проникая в рот Дана, его шершавой щекой под пальцами, осторожными, но чувствительными укусами, которыми Арсение от избытка чувств награждал нижнюю губу Дана... Они потеряли счëт времени, вцеловываясь друг в друга медленно и жадно, не в силах остановиться. В голове Дана было пусто – ни единой связной мысли – только вспышки света мелькали перед глазами, когда Арсение наиболее чувственно оттягивал его губу, посасывая еë, как мармеладку, или склонял голову, приникая так близко, что казалось, они сейчас срастутся воедино. И Дан мечтал об этом больше всего на свете. Присвоить. Отдаться. Никогда не отпускать. – Аааааарс... – простонал Дан прямо в ласкающий его рот. – Дааааа... – утробно пророкотал Арсение. Было это «да» или было это «Дан»? Мольба или приказ? Отчаяние или страсть? Дан не знал. Наверное, всë вместе. Пальцы Арсение нашли ладонь Дана и несильно сжали еë, он отступил на шаг назад, прерывая поцелуй, и потянул Дана за собой, обратно к дивану, на котором они просидели до самого утра. Дан упал на потëртое сидение, откидываясь на невысокую спинку дивана, а Арсение забрался с ногами, склоняясь к лицу Дана и возобновляя поцелуй, ещë более глубокий и ненасытный. Сейчас, когда он вот так нависал над Даном, он распалялся, низко постанывая и жадно вылизывая рот Дана, спускаясь ниже, чтобы поцеловать шею, оставляя на ней красную метку... Дан вздрогнул от этого ощущения, и Арсение, видимо, испугавшись собственной смелости, тут же попытался отстраниться, но Дан удержал двумя руками его тяжëлую вихрастую голову, запрокидывая голову сам и обнажая ещë больше пергаментно-тонкой кожи для засосов и укусов. Тикали часы. Жужжал вентилятор компьютера. Чуть скрипела кожаная обивка дивана. С губ двоих срывались негромкие, сдавленные стоны и шумные выдохи. С нежностью прижимались друг ко другу два горячих тела, с недоумением и любовью смотрели друг на друга чëрные и синие глаза, сами не понимающие, как их угораздило пропасть друг в друге. – Ты можешь снять рубашку?.. – запыхавшись, спросил Дан, теребя край блузки Арсение. Он просто кивнул и стянул с себя означенный предмет одежды, демонстрируя подкачанную грудь, по которой Дану нестерпимо захотелось провести языком, что он и сделал, ощущая даже не стон – отзвук удовольствия, отдающийся дрожью под его прикосновением. Руки Арсение скользнули к бëдрам Дана, нащупывая горячий бугорок желания между широко разведëнных ног. – Хочешь?.. – уточнил он, внимательно глядя на Дана сверху вниз. – Да... Пальцы ловко расстегнули ширинку джинсов, и Дан приподнял бëдра, помогая Арсение спустить вниз штаны вместе с бельëм. Арсение смотрел на эрегированный член своего друга и товарища – спокойно и заинтересованно, без какого-либо отвращения. – Не похож на мой, – прокомментировал юноша, и Дан невольно фыркнул, но его мимолëтное веселье тут же испарилось, когда загрубевшая от спортзала и контрабаса ладонь обхватила его чувствительный орган. – О, боже!!! – вырвалось у него. – В порядке? – тут же переспросил Арсение. Дан кивнул, пытаясь вспомнить человеческую речь. Сам факт того, что это Арсение вот так, интимно прикасался к нему, совершенно выбивал из колеи. Как будто не трогали Дана за член сотни рук до него, как будто он и сам никогда не дрочил, как будто это был и в самом деле первый раз... Рука Арсение начала двигаться, медленно и невесомо оглаживая бархатную кожу и вздувшиеся венки, приспуская крайнюю плоть и обнажая красную, блестящую головку. Дан во все глаза смотрел на собственный орган, сжатый в молочно-белой ладони. Смотрел на мосластое запястье, так непохожее на женское, на перекатывающиеся под кожей мышцы предплечья – и пытался осознать происходящее. Арсение был парнем, а Дану никогда не нравились парни. Он никогда не хотел заниматься с ними сексом. Но сейчас он не мог представить на месте Арсение никого другого. Он желал, чтобы именно его ладонь ласкала его, ускоряя движения, заставляя подаваться бëдрами навстречу и хрипло стонать от расползающихся по телу ощущений. Дан уже был близко, опасно близко... – Погоди... – выдохнул Дан еле слышно, накрывая ладонь Арсение своей. Арсение тут же замер, внимательно вглядываясь в лицо Дана. – Тебе не нравится? Мы можем прекратить и сделать вид, будто ничего этого не было, – произнëс Арсение быстро. – Нет! Нет, мне нравится. Очень нравится! – воскликнул Дан. – Просто... Арс, я... Мне так хорошо, и я уже очень близко, но я хочу сказать тебе кое-что. Дан искал его голубые глаза своим нервным взглядом. – Я не знаю, что это значит для тебя, но... Я просто понял, что хочу сказать тебе это. Что это... Вообще всë это... – Дан облизнул губы, часто и поверхностно дыша. – Мне необходимо. Ты нужен мне, я... Я люблю тебя, понимаешь? Арсение сидел неподвижно и смотрел на Дана несколько долгих, мучительных секунд в полной тишине, потом обхватил его лицо ладонями и, склоняясь к губам Дана, низко прошептал, опаляя их своим дыханием: – Это значит для меня больше жизни. Я тоже люблю тебя – и сам не понимаю, почему. Не знаю, как это возможно, но... Дан погладил Арсение по голой груди, ощущая мягкость кучерявых волос подушечками пальцев. Не имея слов для выражения своих сложных чувств, Арсение вновь развратно и влажно поцеловал Дана – и Дан понял. Он всë понимал, потому что чувствовал то же самое. – Прикажи мне кончить, – дрожащим, тонким голосом попросил Дан. Унизительная мольба вырвалась из горла сама собой, но Дану не было стыдно за эти слова. Пелена любви и страсти застилала ему глаза – казалось, больше нет в мире ничего и никого в этот миг, кроме Арсение, с тревогой и нежностью глядевшего на Дана, и его широкой ладони, что снова накрыла член, сразу задавая умопомрачительно быстрый темп. К глазам Дана подкатили слëзы, обжигая веки изнутри. Горло сдавило. В ушах шумела кровь, заглушая даже собственное суматошное дыхание. Сердце неистово билось, устремившись навстречу парню, что сейчас доводил его до сумасшествия. Дан широко раскрыл рот, его лицо исказилось от сладкой му́ки, и Арсение, видя приближение его пика, тихо рыкнул: – Кончи для меня. Волна дрожи прошлась от кончиков пальцев ног Дана вдоль позвоночника, кровь ударила в голову, тело выгнулось, яйца поджались – и струя горячего семени наградила ласкавшую его руку, пока Дан взлетал на вершину своего наслаждения. Арсение жадно смотрел на него, словно пытаясь запечатлеть в памяти посекундно оргазм парня, несмотря на то, что его самого никогда не тянуло на парней – до встречи с Даном. Это был тот самый уровень откровения, которого им не хватало. Уровень абсолютного доверия, когда стираются границы между телами и душами. Когда ночь становится днëм. Пытаясь отдышаться, Дан обхватил Арсение за плечи двумя руками и уткнулся лицом в шею, впитывая в себя его мужской, терпкий, мускусный запах. – Оххх... Хорошо... – проговорил Дан невнятно. – Не отпускай... – Я здесь. Ещë несколько минут они посидели в тишине, а потом Арсение мягко отстранился, глядя на свою испачканную руку. – Ты когда-нибудь пробовал на вкус свою сперму? – спросил он вдруг. Дан шокированно уставился на Арсение. – Нет, а что? Ч-что ты... Дан задохнулся от восторга, когда Арсение поднëс пальцы к своим губам и слизнул белëсую капельку. Какая-то дикая решимость, почти животная потребность резко пробудилась в душé Дана. Не отдавая себе отчëта в том, что он делает, он стëк с дивана, разворачивая парня к себе, влюблëнно глядя на него снизу вверх. – Дай мне... Можно мне... Взять тебя в рот? – спросил Дан, устраиваясь между ног Арсение. – Ты ведь никогда этого не делал, – с сомнением и обеспокоенностью протянул Арсение. – Но я хочу. Хочу попробовать, – упрямо отозвался Дан, проходясь широко раскрытыми ладонями по внутренней стороне его подрагивающих от возбуждения бëдер. Арсение, помедлив ещë пару мгновений, расстегнул молнию, помогая Дану избавить его от мешающей ткани. Дан посмотрел на налитой орган и, внутренне усмехнувшись, кивнул сам себе: он и правда другой, не похожий на его собственный. Но это не вызывало отвращения, напротив, пробуждало смесь любопытства и нежности, желание доставить наслаждение, так что Дан подался вперëд и обхватил головку губами, давая себе время привыкнуть к вкусу и ощущению. Арсение низко, протяжно застонал, зарываясь пальцами в волосы Дана. Он не торопил, но Дан видел его нетерпение – и решил качнуть головой, тут же поперхнувшись и выпуская член изо рта. По подбородку потекла слюна, и Дан утëрся рукавом. – Чëрт, прости, я сейчас... – Не надо. Арсение мягко взял Дана пальцами за подбородок, заставляя его поднять голову. – Я хочу твой вкус... – проговорил Дан умоляюще. – Я скажу тебе, когда, – ответил Арсение, обхватывая себя и начиная двигаться. Дан заворожëнно смотрел, как сжимаются на стволе пальцы, как скользит ладонь, как появляется и исчезает в руке тëмная головка, источающая смазку с тяжëлым ароматом мужского возбуждения – и представлял, что когда-нибудь научится также виртуозно делать это своими губами, чтобы ледяные глаза Арсение закатывались от наслаждения, и щëки покрывались очаровательным румянцем, который хотелось сцеловать. Дан поднял руку, оглаживая грудные мышцы Арсение, дразня пальцем сосок, и Арсение закусил губу, сладко жмурясь. – Мгм, да... Сейчас, я близко... – Пожалуйста... – застонал Дан и склонился к члену, и, когда рука Арсение сделала быстрое, резкое движение, приник губами к щели уретры, ощущая, как бьëтся в судорогах удовольствия под ладонями юное, упругое тело, непривычно-твëрдое, мужское, но такое родное и необходимое... Семя, изливаясь, попало Дану в рот, горьковатое, совершенно ни на что привычное не похожее, и Дан жадно слизал его с кожи члена. Арсение тихонько зашипел. – Боже, так хорошо... – выдохнул он надломленно. Дан забрался обратно на диван и, пока Арсение приходил в себя, опрокинул его на спину, прижимаясь к нему всем телом и обхватывая парня руками и ногами. Остатки удовольствия ещë владели Арсение, он коротко, мелко вздрагивал, и Дан упивался этими ощущениями, впитывая их кожей. Солнце взошло. И их любовь сияла, как солнце, наполняя маленькую пыльную комнатку отчаянным, почти невыносимым счастьем. Их губы встретились, лениво обмениваясь полученным вкусом, а потом Дан улëгся на голую грудь щекой, устраиваясь удобнее в тëплых объятиях Арсение. Он никогда так не любил, никогда и никого в жизни... *** Нужно писать в чью-то тетрадь... Дан сидел над пустым листом бумаги. Он из последних сил пытался написать хоть что-то стóящее, а не песню для детского шоу, которая вышла, может, и неплохой, но ничего не значащей. Не уровня Дана Бэлана. Не гениальной, не затрагивающей глубинных струн души. Он не писал ничего подобного, наверное, без малого года четыре... Раньше в его сольных песнях была мощь, был глубокий смысл, в них отражалась вся его жизнь. А теперь в голове была пустота, выжженная дотла расставанием с любимым человеком и веществами. Кровью, как в метрополитене... На лист перед Даном упало несколько капель крови. Снова кровотечение, и кажется, что не из раненой носоглотки идëт кровь, а из самого разбитого сердца. Поняв, что и сегодня не сможет выдавить из себя ни строчки, Дан направился в ванную, ощущая абсолютную, звенящую безысходность. Выхода нет... С лица стекали холодные капли, а на смену эйфории приходило бессилие. Надо было закинуться порошком снова, как можно быстрее, но несколько ночей – Дан сбился со счëту, сколько, может быть, уже неделя – без сна и бесконтрольное употребление, которое было призвано заполнить зияющую дыру в груди, брали своë. Он в изнеможении опустился на пол, чувствуя, как дрожат ноги, а голову заполняют образы, которые раньше наполняли его творчество. Не имея выхода в музыке, его чувства обратились внутрь, против него самого, убивая его изнутри. Выхода нет... Эти образы были столь яркими, словно всë это происходило наяву, с Даном, снова, они повторяли самые приятные и одновременно самые ранящие воспоминания, связанные с тем самым человеком. Его Арсение. Его любовь, его жизнь, тот, кому он однажды, в предрассветном тумане двадцать три года назад отдал всего себя – и так и не смог забрать назад, но жизни их разошлись... Дан пытался вернуть его несколько раз, и у них бывали счастливые моменты и после распада группы – как минимум, они были счастливы вместе ещë даже в конце две тысячи девятнадцатого, но пандемия и собственная бесхребетность Дана разлучили их окончательно. А теперь Арсение женат, у него ребëнок, а Дан остался для него навсегда в прошлом. Где-то мы расстались, не помню в каких городах... Дан и сам не понимал, как такое могло произойти. Когда-то они были друг для друга всем, а теперь он лежал на холодном кафеле в сотнях и тысячах километров от возлюбленного, не умеющий справиться с этой болью потери. В ушах гулко пульсировало, в трубах журчала вода, где-то вдалеке, за окнами спальни, шуршали редкие автомобили... Царило почти полное безмолвие. Это был холодный утренний час, самый тихий для Нью-Йорка – города, который никогда не спит. Уже начинали гаснуть звëзды и сереть небосвод, но ещë не было солнца – и Дан не хотел его видеть. Он не хотел думать о том, что где-то там жизнь проходит мимо него, пока он балансирует между искусственной, созданной мефедроном жизнью и настоящей, ужасающей душевной смертью. Не хотел знать, что этот мир продолжает двигаться вперëд, бессмысленный без их с Арсение любви. Он хотел погребсти себя в этой сумеречной, безликой серости, потому что знал – счастье ушло, ушло навсегда. Тот день в студии, их неловкие движения, тëплое дыхание – одно на двоих, пронзительные взгляды, запах секса и чего-то неуловимо-ностальгического... оно ускользало, как песок сквозь пальцы, утекало, как время на картине Дали. Словно это было в похмелье... Появление ребëнка у Арсение разделило жизнь Дана на «до» и «после». С тех пор он знал только два состояния: нервную, полубезумную энергию, выжигающую всë живое и настоящее внутри – и ломку, дикое похмелье, смешанное с тяжëлым сожалением о несбыточном, потерянном, никогда не бывшем. Сейчас он и вправду не понимал, как мог оставить Арсение, не понимал, как вообще могла наступить такая минута, секунда, когда он мог произнести роковые слова, или купить билеты до Лос-Анжелеса на одного, или написать песню, в которой не будет звучать его низкого, сексуального голоса. Словно он тогда был в каком-то помрачëнном состоянии сознания. С тех пор началась странная жизнь, похожая на гонку. Дан словно пытался убежать от самого себя. Через мои песни идут и идут поезда... Жизнь, полная приключений, интересных людей и захватывающих проектов, неожиданных поворотов судьбы, таких, как возвращение на сцену его старой, как мир, группы O-Zone, которую, как он думал, уже должны были забыть, но продолжали любить. Двадцать лет прошло с тех пор, как они втроëм пошли своей дорогой, и с тех пор в сольных песнях Дана сквозили воспоминания об этих юных, взлелеянных им годах (как бы он ни пытался доказывать обратное на интервью) – и о человеке, который шëл с ним бок обок, то появляясь, то исчезая, но присутствуя незримо все эти два десятка лет – в самом укромном уголке его мыслей и сердца. В этих песнях было всë: и бесконечные переезды-перелëты с гулом и суетой вокзалов, и уединëнная, полная нежности тишина, и жар страсти, и холод отчуждения, и невозможность высказать словами всë то, что он чувствовал и годами скрывал от мира. А потом всë постепенно начало замолкать. Этот голос любви в душé больше не смог зазвучать снова, чтобы перекрыть собой пустоту, понадобились стимуляторы, которые постепенно забирали с собой даже те крупицы Арсение, которые оставались у Дана. Исчезая в тëмном тоннеле... Всë покрывалось мглой. Дан ощущал, что теряет сознание, но ему было всë равно, как дальше влачить своë существование. Его разум покрывался мраком, как одеялом, временами проясняясь, временами снова угасая – и Дан не знал, сколько минут или часов провëл на полу ванной в этом мерцании. Как бы он желал, чтобы Арсение сейчас появился прямо здесь, чтобы увидел Дана – жалкого, слабого, худого, лежащего щекой в лужице собственной крови... Чтобы обнял, умыл и, шепча что-нибудь невообразимо ласковое, помог добраться до кровати. Чтобы лëг рядом, заглядывая Дану в глаза, как когда-то в две тысячи втором в той студии, и Дан бы смог уснуть – не потеряться в болезненном забытье, а именно погрузиться в сон, уютный, приносящий успокоение разбитому сердцу. Лишь бы мы проснулись в одной постели... Дан обхватил себя руками за плечи, представляя себе, что это могли бы быть руки Арсение. Грубые и одновременно нежные. Закусил губу, воображая, что это Арсение мог бы целовать его. Мир снаружи пробуждался ото сна. Слышались чьи-то голоса, отдалëнная музыка, бодрые шаги в квартире внизу, гул города, жужжание электроприборов, а Дан застыл в том мгновении, в котором чëртово солнце ещë не взошло, знаменуя начало нового дня. Скоро рассвет, Выхода нет, Ключ поверни – и полетели! Нужно писать В чью-то тетрадь Кровью, как в метрополитене: Выхода нет... И Дан знал, что такое – настоящая, непритворная безысходность. Выхода нет...