Нежность, которой больше нет

Бессонница, проклятая подруга, которая уходила только под крепкими медикаментами, напоминала, что счастье — это не навсегда, что оно вообще не для Володи. Она сидела рядом в кресле, дышала в затылок, шелестела страницами непрочитанных отчетов, которые он тащил в дом, лишь бы занять голову хоть чем-то, кроме мыслей о том, что Юра болен и душа его плачет, а он, Володя, боится к нему прикоснуться. Володя закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, перекрывая доступ кислорода, заставляя делать короткие, поверхностные вдохи, от которых только кружилась голова, но легче не становилось. Он считал удары — раз, два, три, четыре — пытался выровнять ритм, но та тревожность, что сидела в нем, та боль, которая неугасимым огнем полыхала, только поднимали головы. Время спуталось, смешалось в один бесконечный ком темноты, тишины и ожидания. Володя не помнил понедельник или четверг, не помнил отметил ли он все встречи и дела, которые были выполнены. Он замер, прислушался. Юра ушел, сказал, что хочет побыть один, может быть поработать. Володя не стал спрашивать, за эти недели он выучил, что иногда вопросы делают только хуже. Юра сбегал как улитка в раковину, замыкался, и тогда достать его оттуда было невозможно. Оставалось только ждать. Сначала Володя подумал, что ему показалось, мало ли что мерещится, когда спишь урывками и едва разделяешь реальность и вымысел. В последние дни границы стерлись, сны были похожи на явь, а явь на тяжелый, душный кошмар, из которого хотелось проснуться, но не получалось. Но звук повторился. Он врезался в тишину дома, разрезал ее, как нож разрезает полотно. Громче, настойчивее, заявляя о себе, сотрясая воздух, сотрясая стены, сотрясая Володю изнутри. Ноги сами понесли его вперед. Юра играл не мелодию, он играл свою боль. Она лилась из-под пальцев, тяжелая, вязкая, как расплавленный свинец. Каждая нота падала в тишину и прожигала в ней дыру. Володя узнал и эту музыку, пускай перекореженную, уродливую, но честную. Он носил ее в сердце двадцать лет. «Колыбельная». Та самая «Колыбельная», которую Юра играл ему в лагере, краснея от собственных чувств и удовольствия Володи от неспешной, мягкой мелодии. Первая любовь, такая чистая, робкая, дрожащая от собственной смелости. Володя смотрел на своего прекрасного Юрочку и задыхался от того, что это неправильно, что нельзя, что за это — тюрьма, позор, конец всей жизни. И все равно не мог оторваться. Тогда эта мелодия была чистой, светлой, как утро после первой грозы. Тогда в ней жила надежда Сейчас в ней жила смерть. Юра играл медленно, мучительно и чувствовалось, что его пальцы срывались, находили не те клавиши, сбивались, начинали заново. Он боролся с собой, с хмелем, с инструментом, с этой проклятой мелодией, которая не хотела звучать правильно, потому что правильного больше ничего не было. Знакомая сердцу мелодия сбивалась, рассыпалась, собиралась заново и снова рассыпалась. Юра играл медленно, тяжело, будто камень в гору тащил каждую ноту. В ней не осталось ничего от того летнего вечера. Ни света, ни надежды, только боль. Володя слушал и чувствовал, как боль эта перетекает в него, заполняет грудь, ломает ребра, добирается до сердца. Юра не играл, он выворачивал себя наизнанку каждой нотой, каждым сбившимся аккордом, каждой паузой, в которой угадывался всхлип. Володя стоял в проеме двери, скрытый темнотой, и смотрел. Юра сидел спиной к нему, его худые лопатки ходили ходуном под мятой рубашкой, голова опущена, пальцы все еще лежат на клавишах, но не давят, не играют, просто лежат, будто сил не осталось даже убрать их. В свете одной-единственной лампы, горевшей где-то в углу, его силуэт казался призрачным, почти нереальным. Володя смотрел и думал: вот он, тот самый мальчик, который двадцать лет назад украл его сердце и унес с собой, даже не спросив разрешения. Тот самый, из-за которого Володя научился ненавидеть себя так сильно, что этой ненависти хватило бы на десять жизней. Тот самый, ради которого он готов был разорвать себя на части, если бы это могло помочь. И тот самый, к которому он сейчас боялся подойти. Потому что если подойти — что сказать? Что сделать? Как прикоснуться к человеку, который рассыпается на части и не рассыпаться самому? Володя слышал эту музыку и заложенную в нее пустоту и понимал с ужасающей ясностью: это не та боль, которую можно унять объятиями. Юра сейчас кричал о том, что Володя знал наизусть: об одиночестве, которое не лечится ничем; о попытках быть нормальным и провале этих попыток; о ненависти к себе, которая разъедает изнутри. Володя смотрел на сгорбленную спину, на опущенные плечи, на пальцы, мертвым грузом лежащие на клавишах, и думал: это я. Это я сделал. Отрезал Юру от всего, что было его жизнью, я решил, что знаю лучше, как ему надо и что ему нужно. В Германии у Юры была свобода, он мог дышать, мог писать, мог быть собой, а не этим сломленным, запертым в четырех стенах существом, которое сейчас плачет над разбитым пианино. А здесь? Здесь только Володя, его любовь, забота, постоянное, давящее, душащее присутствие и взгляды, полные тревоги. И вечный страх Володи, что Юра уйдет. От этого страха он сжимал хватку еще сильнее, сам не замечая, как перекрывает кислород тому, кто стал самым прекрасным в жизни. Юра хочет быть с Володей. Володя знал это по тому, как Юра льнет к нему по утрам, когда только проснулся и по тому, как Юра сжимает его руку, когда они сидят вечером на диване и смотрят какой-то дурацкий фильм. Но теперь Юра потерялся. Он метался между желанием быть с Володей и потребностью в свободе. Между любовью, которая держит, и жизнью, которая зовет. Между тем, кем он был, и тем, кем пытается стать. И музыка, его музыка, которая всегда была голосом, дыханием, способом говорить с миром, — она умерла. Юрина музыка раньше дышала, летала, была легкой и свободной, как он сам в те моменты, когда забывал бояться и отдавался чувствам. Юрина музыка раньше… Володя помнил это так отчетливо, будто не двадцать лет прошло, а всего один день. В ней не было ни надрыва, ни боли, ни той чудовищной тяжести, что звучала сейчас. В ней было только одно — нежность. Юра играл, и его пальцы касались клавиш так, будто гладили что-то очень дорогое, очень любимое. Он чуть склонял голову набок и свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным, почти неземным. Иногда он закрывал глаза и тогда музыка становилась еще чище, еще прозрачнее, будто он не играл, а просто выпускал наружу то, что жило у него внутри. Там, внутри у Юры, тогда жил свет. Володя помнил, как смотрел на него и не мог оторваться. Как в груди разрасталось что-то теплое, огромное, пугающее своей силой. Володе хотелось подойти, коснуться, провести рукой по смешным хулиганистым вихрам, по щеке, по губам, которые чуть заметно шевелились, будто Юра разговаривал с музыкой на каком-то своем, только им двоим понятном языке. Годами, десятилетиями та самая «Колыбельная» была тем светом, который Володя нес в себе через всю свою долгую, холодную, во многом одинокую жизнь. Сейчас из-под Юриных пальцев лилось нечто чудовищное. Та же мелодия, те же ноты, но они звучали так, будто кто-то взял прекрасную, живую птицу и сломал ей крылья, а потом заставил лететь. Юра боролся с инструментом, с хмелем, с собой, и проигрывал каждую секунду этой борьбы. В попытке наиграть «Колыбельную» Юра не мог пролить нежность, только боль и отчаяние. Тьма разрасталась с каждым аккордом, но попытка вспомнить ту, прежнюю легкость делала эту тьму еще страшнее. Володя смотрел и понимал: Юра не просто играет, а пытается вернуться в прошлое, где было светло и музыка была продолжением дыхания, а не этой судорожной агонией. Юра искал ту самую нежность, что жила в нем когда-то, но пальцы находили только осколки и рваные края. И чем отчаяннее Юра пытался вспомнить, тем отчетливее становилась пропасть между тем, что было, и тем, что есть. Прикосновение к клавишам превращалось в пытку, ноты давались с кровью. Юра не играл, а вырывал из себя звуки, и они выходили искореженными, потому что внутри у него давно уже ничего не осталось, кроме черной дыры. Володя смотрел, как Юра сидел, уронив руки на клавиши, и чувствовал, что эта черная дыра внутри Юры засасывает и его тоже. Он хотел подойти и обнять, сказать, что все будет хорошо. Но врать Володя не умел. Особенно Юре. Потому что внутри у самого Володи не было никакой уверенности, что «хорошо» вообще существует и что они смогут выбраться из этой тьмы, которая с каждым днем становилась все гуще, все беспросветнее. Володя оцепенело смотрел на сгорбленную спину, на опущенные плечи, на пальцы, которые так и лежали на клавишах мертвым грузом, и думал о том, как же они оба сломаны. Двадцать лет разлуки не вылечили никого, любовь, которую они пронесли через годы, оказалась не лекарством, а дополнительной тяжестью. Володя медленно, осторожно шагнул вперед, будто подходил к раненому зверю, который мог не выдержать любого резкого движения. Он протянул руку, осторожно коснулся плеча, но Юра даже не вздрогнул. Он вообще никак не отреагировал. Сидел, уставившись в одну точку перед собой, и, кажется, даже не замечал, что Володя рядом. Юра долго молчал. А потом тихо, почти беззвучно сказал: — Кажется, я потерял себя по дороге к тебе.