Белые лилии для тех, кто не простил

Сад, где они расстались три недели назад, уже отцвел наполовину. Лепестки белых лилий, тех самых, из названия, которые Ронас так и не подарил, лежали на дорожках коричневыми лоскутами, втоптанные в гравий чужими ногами. Виктория шла к главному корпусу и чувствовала спиной взгляды. Не те, любопытные, что провожают новенькую. Другие. Липкие. Злые. Она вошла в вестибюль, и разговоры стихли. Не все сразу, а волной: ближние замолкали первыми, дальние — спустя секунду, словно кто-то выключил звук. — Слышали, — громким шепотом произнесла девушка с факультета Жизни, поправляя тяжелую брошь на груди, — Он сказал, что она для поступления… использовала кое-что. Не академичное. Виктория не обернулась. Она уже знала, что сплетни множатся быстрее кроликов, и каждая новая версия грязнее предыдущей. Её рука непроизвольно сжалась в кулак. Первая мысль была о Ронасе. Только он мог. Только он знал о ней достаточно, чтобы придумать правдоподобную ложь. И у него был повод. Она задела его гордость в саду. «Мелочно, — подумала она. — Но ему ли чужда мелочность?», Второй мыслью пришла досада. Если это он, то она сама дала ему оружие. Ронас не спал третью ночь. Он сидел в своём кабинете, где всё было разложено по местам с педантичностью, граничащей с болезнью. Каждое перо в подставке, каждая книга на полке. Порядок был единственным, что удерживало его от того, чтобы разнести кабинет в щепки. Потому что она пропала. Он перерыл всё трижды. Маленькая вещица из позолоченного серебра, лилия с крошечным аметистом в сердцевине. Последнее, что осталось от бабушки брошь.... Единственной, кто считала его не чудовищем, а просто мальчиком с тяжелым характером. Мать он ненавидел. С ней всё было просто: она заслужила каждую каплю его презрения своей ложью и жестокостью. Но бабушка… бабушка была другой. Ронас провел пальцем по пустой бархатной подушечке в ящике стола. В голове гудело. Кто посмел? Ключи от кабинета были только у него и у прислуги, которую он проверял лично. Он поднял глаза на дверь. Внутри всё кипело от глухой, тяжелой злобы, которой требовался выход. И этот выход был рядом. — Войдите, — рявкнул он раньше, чем раздался стук. Дверь открылась, и на пороге стояла Виктория. Она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, плечи напряжены. Она держалась прямо, но Ронас, привыкший читать людей, видел эту хрупкую натянутость, как струну, готовую лопнуть. Он почувствовал удовлетворение. Значит, ей тоже досталось. И в этом была своя справедливость. — Я знаю, что это ты, — сказала Виктория без приветствия. Ронас откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Ему понравилась её смелость. И это бесило его вдвойне. — Ты знаешь? — переспросил он, лениво растягивая слова. — Три недели ходишь вокруг меня кругами, молчишь, а теперь заявляешься в мой кабинет с обвинениями? С чего ты взяла? — Слухи, — Виктория сделала шаг вперед, но дверь за собой не закрыла. — Жрец Мудрости рассказывает всем, что я спала с тобой и другими ради поступления. — И ты решила, что это я? — Ронас подался вперед, положив локти на стол. Его голос стал тише, и это было страшнее крика. — После всего, что было? После сада? — После сада ты ушел, не попрощавшись. У тебя был повод. — У меня был повод? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты шутишь про доверие, когда я… — он оборвал себя. Слова «когда я начал к тебе привыкать» застряли в горле, как рыбья кость. Слишком уязвимо. Слишком слабо. Он встал из-за стола. Медленно. Так, чтобы она видела его рост, его силу. Чтобы вспомнила, кто перед ней. — Допустим, это я, — сказал он, обходя стол и сокращая расстояние. — Допустим, я рассказал Жрецу. И что ты сделаешь? Он ожидал страха. Или гнева. Но Виктория посмотрела на него с чем-то, что оказалось хуже всего остального: с разочарованием. — Ничего, — сказала она тихо. — Я просто хотела услышать это от тебя. Она повернулась к двери, и в этот момент что-то внутри Ронаса оборвалось. Не потому, что она уходила. А потому, что она уходила спокойно. Ей было всё равно. — Стой, — сказал он, и в голосе прорвалось то, что он прятал. Не злоба. Обида. — Ты пришла в мой кабинет, чтобы обвинить меня, и уходишь? Я не позволял тебе уходить. Она вышла, не закрыв за собой дверь. Ронас смотрел на пустой проем, и внутри него всё кипело. Бессильная злоба на себя. На неё. На эту треклятую брошь, которой не было на месте. Он ударил кулаком по стене. Раз. Другой. Кровь выступила на костяшках, но боль пришла не сразу. — Дурак, — сказал он вслух. Непонятно, кому. --- В тот же день, ближе к вечеру, Виктория возвращалась в общежитие через внутренний двор. Лили на долго пропала.. Она свернула за угол главного корпуса, и первое, что увидела, была толпа. Однокурсники. Семь или восемь человек, среди которых она узнала несколько лиц с факультета Жизни. — Вот она, — сказал кто-то негромко, и толпа разомкнулась. Виктория остановилась. Она не успела понять, что происходит, как первый комок грязи ударил ей в плечо. Запах гнилого лука и прелых овощей ударил в нос. — Для подразделения Жизни это знак, — громко объявила та самая девушка с тяжелой брошью. — Ты испорчена, Виктория. Сгнила изнутри. Иначе Жрец Мудрости не стал бы говорить правду. Второй комок попал в волосы. Третий — в спину. Виктория не побежала. Она стояла, опустив руки, и смотрела прямо перед собой. Унижение обжигало сильнее, чем осколки гнилых яблок. Но бежать означало признать себя виноватой. — Прекратите. Голос Ронаса прозвучал как удар хлыста. Толпа расступилась мгновенно. Он стоял в проходе между корпусами, высокий, бледный, с перебинтованной рукой. Глаза его были пустыми. Страшными. — Это её наказание, — пискнула девушка с брошью, но попятилась. — Жрец сказал… — Мне плевать, что сказал Жрец, — Ронас говорил тихо, но каждый слог был слышен. — Убирайтесь. Все. Толпа разбежалась за секунду. Двор опустел, и только гнилые ошметки валялись на камнях, источая тяжелый, сладковатый запах разложения. Ронас подошёл к Виктории. Она не смотрела на него. Он протянул руку, чтобы убрать с её волос прилипшую шелуху, но она отшатнулась. — Не трогай, — сказала она глухо. — Я не виноват, — сказал он, и в голосе прорвалось что-то, похожее на мольбу. — Это не я. Жрец… — Я знаю, — перебила Виктория. Он замер. — Знаешь? — Я думала на тебя. Сначала. — Она наконец подняла глаза. В них не было слез. Только усталость. — Потом поняла: если бы это был ты, ты бы не стал скрываться. Ты бы сказал мне в лицо. Как сейчас. — Тогда почему? — он не понимал. Если она знает, что он невиновен, почему смотрит как на чужого? — Потому что, — Виктория выдохнула, — когда я пришла к тебе, ты не спросил, как у меня дела. Ты не спросил, кто меня травит. Ты просто… набросился. Ты выбрал свою гордость. А я — себя. Она развернулась и пошла прочь. Ронас стоял посреди двора, окруженный гнилью, и смотрел ей вслед. В груди саднило. Он чувствовал себя так же, как в детстве, когда мать впервые сказала ему, что он никчемный. Но тогда ему было семь, и он не знал, что это неправда. Сейчас он знал. Но слова застряли где-то между гордостью и страхом, и он не мог выдавить их наружу. В его кабинете, в ящике стола, пустая бархатная подушечка все еще ждала брошь. А на подоконнике, там, куда он поставил её сам, когда убирал пыль три дня назад, стояла маленькая статуэтка — белая лилия, которую он хотел подарить, но так и не решился