То(же)

— Спорная хуйня, Кис, — разливая остатки соджу по стопкам, Сукуна выглядит почти довольным жизнью. — Прости, фигура у тебя секси, но… Этот выдох. Точь в точь неделя назад в сервисе, когда Сугуру первый раз обвел глазами разлет ключиц и татуировки, огибающие трапецию. Крашенный ёжик волос, цепь на шее и намек на смоки из машинного масла. Мол вау. Как красиво. Как красиво. И как же плевать. — Но не то? Сукуна ставит две стопки на стол, и с многозначительной улыбкой уходит назад, к мойке. Посуда летит в кучу, пакеты из доставки гнездятся рядом, ожидая сортировки. Единственная лампочка освещает достаточно, чтобы было видно стакан и не видно стоп-крана. — И какой он? — был, есть. Сугуру, в целом, плевать, у него у самого в полугодичной давности облако светлых волос и обиженный взгляд в спину. — Он… — о, Сугуру знает эту улыбку. Даже через плечо, в контуре жёлтого света вытяжки и без комментариев. Знает. — Худой, как глиста, — хмыкает Сукуна, смеясь. Щёлкает вытяжкой, включая мерный гул забора воздуха и прикуривает на автомате, щелкая зажигалкой. — Хер откормишь, как бездонная дыра. Высокий, жопа с гулькин нос и ручки-веточки. Мерз как сфинкс, вечно кутался в термушку и жался ко всем обогревателям, как к родным. «И к тебе тоже.» — мелькает и пропадает мысль. Сукуна же тёплый. Стоит посреди крохотной кухни в одних брюках, не стесняясь обнаженной спины и бочины в шрамах. Сугуру знает, что тёплый, сам снимал с него футболку и обводил ладонями гуляющие под кожей мышцы. — Значит, твинки? — смешок вырывается сам собой. — Что за осуждение? — длинно выдыхает в сторону вытяжки Сукуна, опираясь поясницей о столешницу. — Ну как же. Типичная парочка из бульварного романа, — фыркает Сугуру, отворачиваясь и отпивая из стопки. — Один — брутальный мачо, а второй — маленький зашуганный твинк. Сукуну распирает от хохота до слез, а Сугуру слизывает с губ капли соджу, следя за ходящей ходуном грудной клеткой. Эту грудь, да смять бы в ладонях. Она точно не будет ощущаться, как туго натянутая на тонкий слой мышц жёсткая кожа. — Что-то в этом есть, но мимо по обоим фронтам, — снова затягиваясь, ворчит под нос Сукуна. — Да и, давай честно, господин альтернативный взгляд на мир, — хмыкает Сукуна, обводя взглядом испирсингованные уши, — Готов спорить, твой бывший — нежная принцесса с зефиром вместо мозгов, как иначе объяснить такой твой на нем затык — я без понятия. Сугуру фыркает. И мелочно прибирает к рукам и вторую стопку. // С Сукуной хорошо. Он сгребает руками тело целиком, притягивает к себе, как магнит, и целует жадно, не оставляя места для мыслей. Пахнет, как грех, кусается, сверкая клыками в полумраке и тащит на себя, усаживая целиком на бедра. У Сугуру колени отнимаются от одной мысли, что его могут взять на весу. Он держит плотно за спину, не давая уползти, впивается пальцами в задницу, заставляя прогибаться и скулить в рот. Он подставляется наглым ладоням, улыбается, чувствуя, как Сугуру впивается ногтями в чертову трапецию и утягивает на самое дно сексуальных фантазий, от которых развозило еще в пубертат. Не милый, не осторожный. Не улыбается боязливо, пытаясь соприкоснуться губами, не дрожит в руках, боясь надавить сильнее. Не реагирует ярким взрывом, если выкрутить соски и не лепечет в ухо чушь, сбивая с волны возбуждения. Хочет — берет. И Сугуру это нравится. — Уплываешь, — укоряющий шепот в ухо. Сукуна тянет пальцем мочку за плаг, лижет раковину и подаётся бёдрами, напоминая о себе. Точно, Сугуру ведь сам этого хотел. У Сукуны выпуклый шрам на виске и брови с одной стороны, шершавые губы и торчащие клыки. Сугуру, обведя его лицо по контуру, давит на них подушечками пальцев, будто пытаясь напороться, и ему это позволяют. Как и лечь всем весом на грудь, тереться о живот пахом и кусать за губы, в попытках отхватить кусок плоти. Кожа почти горячая, ладони гуляют по спине и бедрам, прижимая все сильнее, и Сугуру держится за эти касания, стараясь не уплывать в череду воспоминаний. Когда пытался держать брыкающееся тело так же, когда ему заехали локтем в грудь, когда… Воздух исчезает из лёгких, и Сугуру задыхается. Раскрывает рот и дрожит, цепляясь ладонями за шею. Сукуна сдавливает его член в ладони сильнее, брюки мешают ощутить прикосновение ярче. Он рокочет что-то осуждающее, пялясь неотрывно снизу. Сугуру стоило бы устыдится, но он теряется в ощущениях, надеясь только на то, что это давление не исчезнет до самого конца, особенно, когда он прогнется в спине, уткнувшись носом в подушку, и даст толкнуться пальцами внутрь. // Сукуна скользит пальцами по шее, груди и ниже. Обводит косые и, встретившись с углом одеяла, поднимается обратно. Продавливает одному ему понятные точки, пока Сугуру не морщит нос от неприятного ощущения. Будто на синяки давит, а может, так оно и есть. Сугуру приподнимает голову, разглядывая россыпь пятнышек на коже и падает обратно, понятливо хмыкая. — Я теперь леопард? Наверняка на бедрах картина не лучше. По ощущениям его ели, как главное блюдо ужина. Долго и со вкусом. Никаких минусов, Сугуру кончил ему в рот, растянутый на пальцах и ни разу не пожалел, подмахивая каждому толчку. Сукуна мычит что-то похожее на согласие, спустя неловкую длинную паузу. Проходится ладонью по коже, сжимает мышцы, задумчиво обводит соски по кругу. — Сравниваешь? Сукуна замирает, как пойманный с поличным вор, и наконец возвращается мыслями назад, приоткрывая рот. Подбирает слова, смеется глухо, пряча лицо в ладони и качает головой, падая носом вниз, укладываясь на животе. — И да и нет. Сугуру бы, вероятно, стоило обидеться. Психануть, закатить истерику, влепить пощёчину. А может, наоборот. Опустить за голову ниже, заставить взять в рот и не давать закрыть глаза и переставать смотреть. На Сугуру. На то, как он будет дрожать, выгибаться и просить больше. Но он просто засчитывает в голове один-один и закатывает глаза, смиряясь. — Не знаю злиться или обижаться, — фыркает Сукуна, наконец разворачиваясь лицом к лицу, — столько старался, а на тебе едва что-то осталось. — Едва?! Да на нем в лучшие времена едва пятнышко оставалось. Толстая кожа, даже синяки от тренировок иногда не успевали появиться, уже исчезая до бледного желтого оттенка. А тут… Сугуру видит смазанные темные пятна, где-то даже больше, чем йена, и давится вздохом, хмурясь в ответ на насмешливый взгляд. — А… — хочет ли он знать? Сам ведь знает, на белой коже было легко оставить и царапины и засосы. Ему особенно нравилось дарить цветы камелий, оставляя красные соцветия у розовых сосков. Было красиво. Сугуру вздыхает, качая головой, мол, не важно и слышит тихий смешок, когда Сукуна все же поднимается выше, соприкасаясь кончиками носа. Целоваться с ним тоже здорово. И темп, и техника, и игривость. Будто созданный для него, даёт кусать и оттягивать губу, медленно, позволяя прочувствовать натяжение, лижет в самый подходящий момент и отвечает так, что Сугуру неосознанно подаётся бёдрами вперёд, ища больше контакта. Тяжелый, он прижимает всем телом к постели, сжимает талию и разрывает поцелуй только чтобы лечь рядом и сгрести руками в объятия, не выпуская из морока полузабытья. // Утро, в противовес ночи, отдает кислым привкусом желудочного сока во рту и тысячей сожалений в расцвете сил. — Серьёзно, смотреть на меня не можешь? Сугуру даже не уверен, что хочет открывать глаза. Тошнота подкатывает к глотке, в голове шум помех, а желание отскрести себя в душе до мяса горит на кончиках пальцев до трясучки. Сукуна — все еще Сукуна. За ночь не изменилось ровным счётом ничего, только появились красноватые полосы на плечах и груди. Такой же обаятельный, такой же игривый, такой же, как был вчера, но Сугуру его больше — не хочет. Либидо словно помахало ручкой, забрав с собой любые эмоции, граничащие с сексуальностью. Его не хочется слушать, целовать, трогать. Видеть тоже — не хочется. Сугуру нужно отмыться, лечь в свою постель и скулить в подушку, трясясь, как побитая собака сутки, без посторонних взглядов, мыслей и шума. Ему нужно пространство, ему нужно одиночество и спокойствие. Невыносимо хочется выблевать из себя внутренности, закрывшись в туалете на замок. Но он выдавливает из себя скупую улыбку, едва не давится кофе и бормочет что-то про: «Надо идти». А Сукуна и не держит. «Надо», так «надо». Только пялится, щурясь, куда-то за грудину, улыбается криво в ответ и кивает, едва не разводя руками.