Madre, pare un angelo!

— Madre, pare un angelo! Восторженный шёпот раздался за спиной Занзаса. Сделав глоток из рокса, мужчина скривил губы в усмешке и оглядел помещение банкетного зала. Особняк Вонголы был огромным. Занзас знал каждый закуток в этом бесконечном лабиринте, обставленном многовековыми приблудами чьих-то династий, картинами именитых фамилий и дизайнерскими решениями громких имён. Он перестал запоминать, к какому столетию относится тот или иной баснословно дорогой и выебистый, допустим, канделябр, примерно в тринадцать лет. До этого восторженно шарил глазами, впитывая окружающее его величие семьи, частью которой беспрекословно себя считал; разглядывал портреты Донов и их Хранителей, преданно вглядывался в лица людей вокруг, а после… перед глазами, стоило только переступить порог двустворчатых массивных дверей, вставал лишь мусор. Мусор в дорогом костюме, увешанный бестолковыми цацками. Мусор, размахивающий перед собой стопкой «важных» бумаг. Мусор, грозящий ему всеми муками ада. Мусор, льющий в уши приторные речи и душещипательные байки (на что рассчитывал?). Мусор, смотрящий на него как на ничтожество, молчаливо проклиная тот день, когда привёл бешеного зверя в свой дом. Мусор старше, мусор младше, мусор богаче и мусор беднее. Мусор, который он порой трахал. Всем давным-давно было место на свалке. Занзас, как только подворачивался удачный момент, неукоснительно сопровождал барахло туда, где ему место — в утиль. Всем, включая мусор, который пытался пролезть ему в жопу и вещал: «Синьор Скайрини, это выгодное соглашение! Ваша семья получит в пользование обширный участок земли, пригодный для выращивания винограда. Вам просто нужно убрать моего конкурента!» Жопу Занзас берёг смолоду и вестись на такой дешёвый пиздёж намерен не был. Он поставил пустой стакан на белую скатерть. Услужливый официант тут же подал новый, наполненный на два пальца. Вдохнув глубже аромат хмельного напитка — дуб, карамель, ваниль, — Занзас слегка потушил раздражение. Хороший запах многолетнего алкоголя. Хороший запах отлично перебивал вонь сточных помоев. Если бы кто-то из прошлого заглянул на мгновение в настоящее и увидел такого Занзаса — стоящего спокойно, без оружия в руках, терпеливо ожидающего, — вселенная бы схлопнулась, обрубив на корню миллиард проблем как внутри одного человека, так и дохуя внешних. Жаль-жаль. Занзас бы с мазохистским удовольствием глянул на охуевшие лица своих тогда ещё зелёных Хранителей. Смех да и только. Возможно (с вероятностью в сто один процент), в двадцать два Занзас достал бы свои любимые «Беретты» и, перезарядив, всадил в каждого, посмевшего косо глянуть на него или, не дай бог, встать рядом, пару грамм свинца. В тридцать шесть он понимал, что это сулит только кучу пустой писанины, над которой придётся корпеть не один час, боль в спине и заднице ради секундного удовлетворения. К чёрту. Новый глоток смыл с языка сладковато-гнилостное амбре от проходящей мимо дамочки. Та не отказала себе в удовольствии и, не стесняясь, облапала его фигуру липким взглядом. Занзас закатил глаза, отводя их в сторону, и уткнулся ими в виновника торжества. Саваде исполнилось двадцать семь. Пацан (для Занзаса он всегда будет им) вырос, заматерел, оброс невидимым слоем хитина. В янтарных глазах Цунаёши всё так же горело тёплое Пламя Небес — всеобъемлющее и всепрощающее. Отпускало оно, правда, грехи совсем иначе, чем мог представить благочестивый прихожанин ближайшей церкви. Но в мафии своё — извращённое — видение добра и зла. Дечимо пришлось этому научиться. Пришлось узнать на себе, каково это — ради сохранения жизни членов семьи забирать чужие, каково это — нести на плечах груз чужих ожиданий, держать в руках бразды правления крупнейшей мафиозной организации. Мелкий мусор не сразу, но понял. И даже в какой-то степени принял. По-дебильному, кстати, не прекращая попыток отыскать во всём и в каждом что-то хорошее. Возможно, Дечимо был ещё более чокнутый, чем Занзас, кто знает? Скайрини смотрел на Цунаёши без прежней ненависти и брезгливости. Не спустя такое количество проведённого в притирках (боях) времени. Самую малость ему было жаль мелкий мусор. Но раз выплыл и не захлебнулся в глубоких и мутных водах их мира — значит, всё было сделано верно. Значит, старый мусор, давно покоящийся на глубине в два с половиной метра, знал, что делать: как вернуть этой выгребной яме хоть толику света, как сделать из этого сброда подобие интеллигентного общества времён Примо Вонголы. В какой-то степени метаморфозы и наблюдение за ними были интересными. Белый костюм как влитой сидел на мелком мусоре. Занзас оценил внешний вид Цунаёши быстрым взглядом. О нём ли так перешёптывались? Скорее всего. «Madre, pare un angelo». Девичий шепоток всплыл в голове, и, не удержавшись, Занзас хмыкнул такому сравнению. Слева что-то шевельнулось — и рядом с плечом Цунаёши возник Хранитель Тумана. Рокудо наклонился ближе и тихо сказал что-то прямо в внезапно порозовевшее ухо. В следующую секунду подлетевший Хибари нанёс удар тонфой, но оружие лишь рассекло пустоту — настоящего туманника там не оказалось. Реборн, до этого тихо стоящий справа от Цунаёши, прикрыл глаза и потянулся к Леону, преобразовывая хамелеона в пистолет, и, взведя курок, направил дуло в сторону смеющегося Тумана. Каваллоне растянул губы в широкой улыбке и, перехватив Хибари за торс, оттащил в сторону рыпающееся Облако. Вот так страсти королевского двора. А мелкий мусор подрос. Если выводы Занзаса верны, а чутьё его не подводило никогда, то девицам не прибрать к рукам десятое поколение. Ни одного из них. Цокнув одобрительно, он обернулся в желании удостовериться в собственных выводах, но, к своему удивлению обнаружил, что внимание чуть ли не капающей слюной пигалицы и её мамаши было устремлено совсем не на Цунаёши и его Хранителей. У широко распахнутой двери, ведущей на балкон, его капитан, как мог судить Занзас, вёл светскую беседу с донной Ферреро. Муженёк её стоял недалеко от говорящих в окружении одрябших донов Альбицци и Фарнезе. Пожилая дама похлопывала его по протезированной ладони и, улыбаясь, о чём-то рассказывала. Патлатый не вырывался, глядел на неё полуприкрыв глаза и, подёргивая уголком губ, отвечал. Выглядел довольным. В классическом чёрном костюме и галстуке, со своими длиннющими (как, блядь, Луссурия называл этот цвет: белый жемчужный, жемчужный блонд?.. Один хуй — блондинка) патлами, собранными в хвост… В глазах запульсировало. Вокруг тела патлатого с какого-то хуя заискрилось лёгкое свечение. «Pare un angelo!» В виске тонко треснуло. — Синьор Скайрини? — гнусавый голос оборвал его мысли. — Вы можете дать мне ответ сейчас, или мне обратиться с письменным прошением в… — Нет. — бокал опасно скрипнул в его ладони. — Что?.. Прошу простить, я… — Я сказал тебе нет. Съеби, мусор. Никаких договоров мы заключать с тобой не будем. Дерьмо своё разгребай сам. Вария не ассенизаторская служба. Патлатый склонился ближе к щебечущей донне. Занзас переключил внимание на говорящего — стекло перестало трескаться. Глаза-пуговки, бегающие туда-сюда, раздражали. Толстяк утирал платком капли пота со лба и настороженно смотрел на рокс с виски. Как его звали? Федерико, Фернандо, Фр?.. — Синьор Скайрини, но… — Слушай меня внимательно, недогадливый мусор. Если через десять секунд ты не съебёшься — я всажу пулю между твоих глаз. Comprende? Бестер, почуяв распаляющееся раздражение, приоткрыл одно веко, разглядывая помеху глазами Занзаса. В зрачках полыхнуло багровым пламенем. — Да! Да, с-синьор, я!.. Я уже у-ухожу! Свин выронил из рук сложенный платок и, не подбирая его, на трясущихся ногах начал пятиться. Спиной не оборачивался. Хоть в чём-то оказался умён. Бестер дёрнул усами и вновь засопел. Занзас проводил бесформенную фигуру взглядом и отвернулся, как только идиот скрылся в толпе людей. У выхода на балкон никто больше не разговаривал. Подушечка большого пальца заскользила по стеклу, стоило вновь пригубить напиток. Тонкая трещина царапала неровными краями кожу рук. Лизнув ароматные капли с нижней губы, Занзас отставил рокс дальше от себя и, оттолкнувшись от края стола, пошагал в сторону своих Хранителей. Виски приятно осел в животе. Хотелось бы сделать ещё пару глотков, но патлатый, учуяв хмельные ноты, снова будет орать что-то про алкоголизм на пару с отваливающейся печенью — и весь его спокойный образ пропадёт.

***

Раз, два, три, четыре, пять… — В ходе вылазки удалось обезвредить охранников и проникнуть на охраняемый объект. Внутри лаборатории не было найдено готовых образцов жидкого пламени, но… Патлатый мусор стоял перед дубовым столом Занзаса и, смаргивая налипшую на лицо кровь, громко рапортовал об итогах задания. Форма местами порвана и подпалена. Пальцы, укрытые слоем кожаных перчаток, едва заметно подрагивали. Занзас положил щеку на кулак и заскользил взглядом ниже. Шесть, семь, восемь, девять, десять… — …на минус третьем этаже было обнаружено помещение с запертыми внутри людьми. Пленники эвакуированы. После проведённых опросов удалось выяснить, что заточённые были… На правой штанине от колена до голени ткань была порвана. Перевалившись с ноги на ногу, мусор запнулся на середине предложения болезненно выдохнув, но тут же продолжил, сжав ладони до хруста перчаток. Занзас помассировал разнывшийся на переносице ожог. Под разошедшейся по краям тканью струилась кровь. Алые капли образовывали небольшие лужицы на паркете. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать… — Изъятое оборудование перемещено для дальнейшего исследования в лабораторию. Луссурия и Маммон займутся оценкой его состояния и извлечением содержимого завтра утром. До этого времени… В патлатом мусоре примерно шесть литров крови. Возможно, больше. С учётом того, что с него течёт, как с путаны при виде ожерелья «Булгари», раны он, даже если те и успели закрыться коркой, растревожил — и они открылись вновь. Кретин пиздел и тек, пачкая ковёр. Маммон говорил, что это дорогой мусор. Вообще всё, что находилось внутри особняка Варии, было дорогим мусором. Даже этот незатыкающийся идиот. Работу он делал хорошо. Платили за неё много. Так вот, патлатый мусор пиздел что-то про чертежи, формулы, оборудование и подопытных. Кого, куда, сколько и зачем. Занзасу было плевать. Чем дольше он стоял перед ним, тем больше с мусора стекало крови на ковёр, тем сильнее начинали ныть шрамы, тем громче шумело в крови пламя. Занзасу не двадцать два. Ему тридцать шесть. В прошлом он бы бросил в патлатого роксом с виски, от которого тот увернулся бы, и послал на хуй из своего кабинета: «Не хуй пачкать имущество». В тридцать шесть Занзас контролировал количество выпитого и массировал переносицу, считая до десяти. Бестер вырвался из коробочки и начал наматывать круги вокруг патлатого, обнюхивая и рыча. Занзас открыл глаза и, слегка приподнявшись, посмотрел на натёкшую лужицу крови. Ещё немного — и мусору настал бы пиздец. Какому-то из них. Глаз против воли дёрнулся. Занзас откинулся в обитом мягкой кожей резном кресле и вернулся глазами к лицу мужчины. Глаза у него серые — больные, с красными прожилками. Рот не затыкался — кривился, стискивал челюсти до желваков, но продолжал пиздеть разбитыми губами. Бестер, как и кровь в венах, бесновался. Ещё немного — и рухнул бы на пол. «Madre, pare un angelo…» Снова треск в виске. Занзас не вспоминал об этом месяц. Треск — был. Стакана в ладонях — нет. Верите или нет, он даже глотка не сделал. Занзас прищурился — свечение было не вокруг тупой светловолосой башки. Оно упрямо горело в глазах патлатого. Уставших. Кабинет босса Варии — не кружок актёрского мастерства. Театральную постановку по картине Гюстава Доре — это, пожалуйста, в другом месте. Скайрини стукнул по виску, смежив веки, и глухо выплюнул: — Достаточно. Треск на трезвую голову воспринимался странно. Мысли эти — тоже. Мусор замолчал. Занзас глаза не открыл. Не хотел. Свечение в серых напротив и слова напомаженной барышни тянулись тонкими трещинами по виску на трезвую голову. — Притащишь письменный отчёт, когда перестанешь напоминать дохлую рыбу. Пиздуй. Патлатый заткнулся на середине предложения, но не продолжил вновь. Прерывистые выдохи и хриплые вдохи звучали в кабинете ещё пару секунд, затем мусор так же молча зашагал на выход. Занзас не открывал глаз до тех пор, пока не закрылась дверь. Рука потянулась к декантеру. Плеснула жидкость — и смуглая ладонь обхватила рокс, поднося край к губам. Короткий вдох перед тем, как глотнуть алкоголь, — и по рецепторам потекли хмельные ноты дуба, карамели и ванили. Занзас глотнул жидкость и забыл о лужицах крови, пропитавших ткань дорогого мусора. Ковёр можно было заменить.

***

Три месяца назад Занзасу было бы плевать. Три месяца назад Занзас бы на отъебись ответил согласием на приглашение одной из множества влиятельных семей, чтобы не слушать бубнёж Маммона, отсидел положенное время, пропуская сквозь уши бессмысленный пиздеж, и после даже не вспомнил бы, что творилось за столом. Но сейчас, когда донна Ферреро присылает официальное приглашение на двух персон и прописывает каллиграфическим почерком, с завитушками на буквах, что в 21:00 Занзаса и Скуало ожидают в летней резиденции на ужин, босс Варии испытывает странное желание сжечь бумагу и сделать вид, что этого не было. В конце концов, у Занзаса репутация ебанутого головореза, а с ебанутых спроса нет. Но Занзасу тридцать шесть, а не двадцать два. Он зовёт к себе патлатый мусор, не притрагиваясь к алкоголю, и когда тот встаёт напротив, молчаливо бросает в него письмо. Патлатый не кажется удивлённым, когда разворачивает письмо и читает содержимое. Только сжимает губы и сводит светлые брови. Занзасу становится интересно, о чём конкретно тот думает и о чём, блядь, сам Занзас пока ещё не знает. Какие секреты могут быть у патлатого с этой очаровательной пожилой дамой? Когда мусор кладёт письмо на дубовый стол и молчаливо таращится на него, ожидая дальнейших указаний, Занзас жалеет, что ему тридцать шесть, а не двадцать два. — Причеши патлы, старушке они понравились, — бросает Занзас в лицо капитанского мусора, и его любезно посылают на хуй. Славно. Вечером патлатый спускается к Занзасу при параде. Он и не знал, что у мусора столько костюмов (и на кой хрен ему те?). Бельфегор шипяще смеётся и просит продать капитана подороже. Патлатый смотрит на Бельфегора как на мусор (Занзасу в какой-то степени приятно). — Вой! Отброс королевской семьи подал голос — в честь чего, не постесняюсь спросить? — За тебя на рынке женихов дают большие суммы, не знал? — глаз Бельфегора не видно за волосами, но жестокая усмешка у того говорящая. До Занзаса со скрипом, но начинает доходить суть происходящего. В башке снова трещит, и Занзас жалеет, что ему тридцать шесть, а не двадцать два. — Попиздите потом, — обрывает их трёп Занзас и разворачивается в сторону припаркованной у входа тачки. Вслед ему доносится: — Если капитан с вами вернётся, босс! Занзас не хлопает дверью — машина дорогой мусор, Маммон ему мозг вытрахает, если она пострадает. Внутри салона пахнет табаком и надушенной парфюмом кожей. Запах успокаивает, и уже нет былого желания бросить в патлатого что-то тяжёлое. Шрамы начинают ныть спустя три минуты и двадцать секунд после того, как машина трогается с места. Занзас с подачи Луссурии знает, как дышать методом 4-4-4-4 и 4-7-8, чем не брезгует пользоваться каждый раз, когда скашивает взгляд на безэмоциональную рожу патлатого.

***

За красиво украшенным столом сидят четверо: Занзас, патлатый, донна Ферреро и её вну-у-учка. Вот так неожиданность. Как начало какого-то анекдота. Занзас прикладывает титанические усилия, чтобы не растянуть губы в пугающем оскале — и это улыбка, поняли? Просто рожа у Занзаса далеко не ангельская. Патлатый медленно жуёт и отвечает на вопросы, представляя собой образец любезности и воспитанности — где только нахватался? Занзас чувствует себя ебаной дуэньей. От этого ещё смешнее: за непорочность патлатого он не ручается в случае проверки девственности. Девушка напротив — не та пигалица с текущими слюнями. Он смотрит на неё в упор, но его взгляд её совершенно не смущает. Её голос не режет слух. Занзас ловит себя на мысли, что внешность у девушки — Беллы — красивая. И Занзасу впервые даже мысленно не хочется назвать кого-то мусором. Скайрини приходит к выводу, что если патлатый согласится — это будет отличная сделка. Звон раздаётся сбоку — это прислуга уронила бокал с шампанским. Занзас, к сожалению, сегодня не пьёт. Когда смотрины (ёбнуться можно, старик Тимотео в гробу переворачивается от смеха) подходят к концу, донна Ферреро вновь стискивает в своих тонких ладошках протезированную ладонь, словно не замечает недуга Скуало, и шепчет что-то в ухо склонившемуся к ней мужчине.

***

У девушки, которая сидит на коленях Занзаса, светлые волосы и глаза. Она улыбается ровными белыми зубами, мнёт ткань рубашки на его плечах тонкими пальцами. Пахнет она чем-то кондитерским — от этого запаха в носу чешется, нестерпимо хочется чихнуть. Девушку зовут… Сильвия? Саманта? Стелла? Не суть важно. Занзас подносит бокал к лицу и вдыхает запах алкоголя — в нём нет нот карамели, ванили и дуба. Глоток он не делает, отставляет стакан в сторону. Девушка плавно раскачивается на нём и тянется к губам. Целовать её не хочется: Занзас запускает ладонь в волосы и оттягивает голову назад. Девушку это совершенно не обижает — она отвечает хриплым смехом и начинает расстёгивать его рубашку. На ощупь волосы жестковаты. Занзас приглядывается — у корней они темнее, цвет по длине неравномерный, в полумраке это было не так заметно. Он тянет её ближе, вглядываясь в глаза — линзы, за ними сложно угадать, какой цвет настоящий. Раздражение вспыхивает, но сразу же гасится волной возбуждения: умелые пальцы, пока Занзас созерцал прекрасное, уже расстегнули ширинку и забрались под резинку белья. Нежные пальцы Сильвии? Саманты? Стеллы? Не суть важно — с оттягом проходятся по длине и дразнят уздечку; пухлые губы выцеловывают узоры на шее, опускаясь к груди. Занзас откидывает голову на спинку кожаного дивана и кладёт руки на тонкую талию. А в момент, когда девушка плавным движением садится на всю длину и звонко вскрикивает, Занзасу плевать на то, какого цвета её глаза и волосы и как её зовут. Внутри горячо и влажно, пальцы мнут нежную кожу и натягивают девушку сильнее — до громких шлепков и сорванного голоса. В голове Занзаса пусто: кроме шума, отскакивающего от стен комнаты, в ней нет ничего — ни треска стекла, ни мыслей о ёбаном свечении, ни-че-го. Занзас кончает внутрь — девочки у Авроры знают, как не нужно делать, чтобы остаться в живых: красивые, чистые. «I miei angeli» — так она их называла. Самое близкое к ангельскому, что он видел, в итоге выкрашивало волосы в блонд и носило линзы. Глаза у ангела Авроры оказались карими. Когда Занзас переступает порог особняка, патлатый бредёт вверх по лестнице, слегка прихрамывая. Занзас ровняется с ним и замедляет шаг. Он не пил сегодня, но странное стремление наклониться ближе и узнать, чем пахнет патлатый, возникает в трезвом сознании. Противиться ему желания нет — короткое движение и глубокий вдох: ни капли сладости, только горечь цитрусового одеколона и запах океана. Супербиа шарахается в сторону и чуть не валится вниз по лестнице. Занзас придерживает его за локоть и тянет на себя. Он не пил, но мысль узнать, каково на ощупь чужое тело, прижатое к его, возникает в трезвом сознании — и противиться ей желания также нет. У мужчины охуевшее выражение лица и широко раскрытые глаза. Серые. Тело у него жёсткое, стройное и рельефное. Занзас делает вывод, что ощущать его так близко — приятно. Смотреть на патлатого с такого расстояния приятно тоже. Занзасу тридцать шесть, а не двадцать два, и понимание происходящего внутри себя не страшит: треск в ушах — под ладонями не стекло рокса, а тёплая сквозь ткань рубашки кожа — не раздражает, и глаза от лёгкого сияния закрывать не хочется. У патлатого слегка приоткрыт рот (Занзас всё ещё трезв, помните?), но переступить грань и узнать, какие на ощупь чужие губы, он не может — не из-за боли от прилетевшего бы в рожу удара, а по другой причине. Мусор всё ещё молчит и пялится. У Занзаса между ребрами пузырится давно забытое ощущение: он растягивает губы в широкой улыбке и тихо смеётся. Лицо акулы вытягивается сильнее. Он отшатывается и вырывает из рук своё плечо, быстро поднимается наверх и, не оборачиваясь, шипит не хуже бродячего кота: — Ёбнутый! Как есть ёбнутый! Занзасу тридцать шесть, а не двадцать два, но вслед бегущему капитану хочется бросить какую-то глупость. И этого он тоже не делает.

***

Патлатый снова стоит у его стола и зачитывает нудятину из отчёта. В этот раз он цел. Ковёр под его обувью тихо и облегчённо выдыхает — или это Занзасу мерещится? Занзас перестал слушать на втором листе. Сейчас он просто блуждает глазами по мужскому телу. Во рту привкус ванили, дуба и карамели. В виске больше не трещит — звенит тонко, но звук не раздражает, а наоборот успокаивает. Занзас медленно моргает и уже минуту неотрывно смотрит на не прикрытые тонкой тканью рубашки ключицы. Кожа там светлая, даром что итальянец. Ему интересно узнать, какая она на вкус. Бестер, разлёгшись в стороне, не обращает внимания на шёпот мыслей в голове хозяина — он мерно посапывает под полуденным солнцем, совершенно не заинтересованный в том, какова на вкус акула. Занзас не замечает, как патлатый прекращает свою речь и подходит ближе, как, расставив руки, опирается на них и наклоняется к нему. Возвращает его обратно хриплое: — Какого хуя? Занзас смаргивает невольные картины и поднимает взгляд с маячащих перед ним ключиц на лицо. Супербиа щурит серые глаза и сжимает губы. От его тела тянет теплом и разогретым запахом цитрусового одеколона и океанической соли. Занзас слизывает этот запах с губ. — «Какого хуя» что? Он не отводит глаз, смотрит прямо, отслеживая малейшие изменения эмоций на лице. Занзасу не нравится, что их разделяет стол, поэтому он встаёт и, огибая тёмное дерево, становится рядом. Так лучше. Занзасу не приходится нагибаться или задирать голову, чтобы смотреть в лицо мужчины. — Смотришь на меня. Глазами облизываешь. Что, в сердце запал? В лучах солнца патлатый сверкает ещё ярче. Он вновь смотрит в серые глаза и кривит губы. Слова патлатого и его язвительный тон Занзаса не бесят. Занзас этому мусору всегда позволял больше, чем остальным. Для Занзаса эта орущая сирена — мусор с большой буквы. Артефакт. Ёбнуться можно, если вспомнить, сколько лет они знакомы. Занзас с Тимотео столько рядом не был, сколько с патлатым. И знал его Скуало лучше. Поэтому вопрос Занзаса не раздражает. Скорее веселит. — В печёнках у меня сидишь. Когда Занзас делает ещё один шаг, Скуало не отходит. Злость из глаз пропадает, лицо расслабляется. Смотрит только странно — Занзас раньше такой взгляд у него не видел. — Всё-таки цирроз. А я просил не лакать столько виски. Скуало качает головой, волосы стекают по плечам. Занзас смотрит, как светлая кисть откидывает их за спину. Скуало волосы не красит. У Скуало они не будут жёсткими? Пальцы слегка покалывают от желания запустить их в блондинистые патлы. Немного подумав, Скайрини всё же отвечает: — Нравится. Скуало непонимающе смотрит и, качнув вопросительно головой, отзывается: — Чего? — Смотреть нравится, идиот. Поэтому, как ты говоришь, «облизываю», — спокойно объясняет Занзас, вновь делая шаг вперёд. Скуало отступает назад и упирается в край деревянного стола. Занзас впервые видит такое выражение лица у Скуало. Не шок. Не страх. Что-то другое. Что-то, что заставляет его вытянуть протезированную ладонь и упереться ею в грудь. — Хуевая шутка, босс, — рычит Скуало со стальным блеском в глазах. — Клянусь пламенем, я не шучу. Покрытая шрамами ладонь ложится на протез. Скуало вздрагивает, словно может чувствовать ей прикосновение, и мнёт ткань рубашки на груди Занзаса. — Ты ёбнутый, босс… — сипло выдавливает Скуало и таращится на него. — Верно. Ёбнутый, но не лгун. — Он аккуратно приближает лицо к чужому уху. — Тебе ли не знать, Скуало. Супербиа рвано выдыхает ему в шею, и Занзас делает то, чего хочет уже давно — касается губами кожи за ухом и улавливает первый хриплый выдох. От этого ведёт сильнее, чем от крепкого алкоголя. Хочется лизнуть широко и узнать вкус кожи, но Скуало не парень с улицы, а его капитан. И если он скажет Занзасу отъебаться — Занзас будет держать руки и рот подальше от этой светлой кожи. Оторваться стоит усилий. На лице у Скуало ёбаный румянец. Это красиво. Глаза у него серые — это красиво тоже. И губы сейчас не сжатые, а влажные и с виду мягкие. Занзас вдруг понимает, что видит на его лице смущение. От этого пламя воет в грудине. — Если ты мне въебёшь и пожелаешь сдохнуть в адских муках — я больше не притронусь. Сдерживаться с каждой секундой всё труднее. Ещё мгновение — и он откатится до двадцати двух лет, и тогда пиздец всему. Скуало скользит розовым языком по приоткрытым губам. «Чувственные. А раньше и не замечал, — думает Занзас и сглатывает слюну. — У ангелов Авроры таких не было». Хлопает ресницами. «Светлые и длинные. Наверняка мягкие, — шумит в голове, словно сломанный радиоприёмник. — Как у девчонки». Стискивает до треска несчастную рубашку и полушёпотом, практически у самых губ, выдыхает: — Дашь заднюю — я тебе член отрежу, Занзас. Следующее, что делает Занзас — запускает ладони в волосы. «Шелковистые», — тарабанит в ушах. И целует эти — ну надо же — мягкие губы. Мягкие губы, неуступчивый рот и острые клыки — запоминает он, слизывая со своих губ капли крови, и тянется снова. Скуало громкий. Он не затыкается, кажется, никогда. Занзасу в целом плевать, если мимо кабинета кто-то пройдёт и услышит, чем здесь занимаются босс и его капитан. Скуало, видимо, тоже. Тем лучше. Кожа у того чувствительная и солёная. Занзасу от неё срывает последние ограничители. Он глушит очередной громкий звук своим ртом и начинает двигать языком. Со стола что-то летит на пол и разбивается, когда оба валятся на лакированную поверхность. Мусор. Занзас уже стащил со Скуало рубашку, облапав кожу под ней. Шрамы и ожоги не меньше, чем у Занзаса, но ему нравится. В штанах давно стоит до боли. Скуало ведёт ладонями по бокам до застёжки на брюках, дрожащими пальцами расстёгивает пуговицу и тянет бегунок на ширинке вниз. Занзас опирается на согнутую в локте руку и повторяет действия с его брюками. Стоило только стянуть бельё ниже и взять в ладонь чужой член, сделать первое медленное движение по всей длине, как Скуало выгибается, хватая ртом воздух. Глаза у него распахнуты и смотрят безумно прямо на Занзаса. Он скрещивает лодыжки за спиной мужчины и тянет ближе. Занзас чертыхается в его рот и заканчивает то, что пытался сделать Скуало — стягивает собственное бельё и обхватывает кулаком уже оба члена. Теперь крышу сносит обоим. Скуало вновь кусает его за нижнюю губу и помогает Занзасу, добавляя свою ладонь. Движения даются легко. Пальцы уже намокли. Сдерживаться с каждой секундой всё труднее и труднее. Занзас замедляет движения и вырывает недовольное мычание из Скуало. Он поднимает голову от чужой шеи и сквозь мутную пелену всматривается в полуприкрытые глаза напротив. Свечение сильное, яркое. От него, от румянца на светлых щеках, от стонов, льющихся в уши, всё сложнее дышать. Ещё пара движений кулаком — и Скуало кончает, пачкая пальцы и живот. Занзас смотрит, как откидывается светлая шея, как ходит ходуном грудная клетка мужчины, как он стискивает зубы. Занзас спускает следом, смежив веки до боли в глазах. Он валится сверху на содрогающееся тело — рука больше не держит — и утыкается носом во влажную кожу на виске. Ему хорошо. Тихо и спокойно. Хочется лежать так ещё и ещё. Скуало хлопает его по спине, и Занзас нехотя поднимается, сжигая пламенем потёки спермы с обоих тел. Он кое-как застёгивает ширинку, поправляет штаны и рубашку. У стола лежит разбитый декантер, жидкость пропитала ковёр. Скуало, успевший одеться, смотрит туда же. — От крови очищать сложнее, чем от виски, — сипит Скуало, медленно моргая. — Может, новый? — Маммон шкуру сдерёт за трату бюджета на всякую хуйню. Скуало отрицательно качает головой и приглаживает растрёпанные волосы. Ворот рубашки еле прикрывает алеющие следы. Ключицы теперь закрыты. Занзас смотрит. И смотрит. — Девчонка была права. Скуало поворачивается к нему и поднимает брови в немом вопросе. На лице отпечаталось выражение: «Ты всё-таки крышей двинулся?» Занзас отмахивается и подходит ближе. Скуало с интересом наблюдает за его движениями и остаётся на месте, когда смуглая ладонь Занзаса подхватывает выбившуюся прядку волос и подносит к губам. Скуало открывает рот, но Занзас опережает: — Madre, pare un angelo. Мужчина вспыхивает румянцем и заходится в гневной тираде. Занзас сотрясается в смехе и, уворачиваясь от очередного удара, перехватывает Скуало и прижимает к себе. Тот ещё недолго трепыхается, но скоро успокаивается. — Я не вру. Никогда тебе не врал, патлатый, — в висок шепчет Занзас, кладя ладони на бёдра. — Я знаю, скотина, — он беззлобно огрызается и, помедлив, спрашивает: — Что это за хуйня с ангелом? — О… — Занзас растягивает искусанные губы. — Возможно, когда-нибудь после вашей с Беллой свадьбы я расскажу тебе эту занимательную историю. — Да пошёл ты на хуй, больно надо! — Скуало вновь рычит и брыкается в его руках, как строптивый жеребец, а стоит выбраться из объятий — не оглядываясь идёт к выходу. — Засунь себе в глотку и свадьбу, и никому не нужный трёп! Занзасу не обидно. Он провожает Скуало взглядом и набирает номер Маммона. Для чудесной внучки донны Ферреро у Занзаса есть более приличный кандидат в мужья. Этот мусор клялся в верности только ему. Ковёр обиженно пыхтит и недовольно смотрит. Или это Занзасу кажется.