Выбрать легкий путь

Петя всегда им восхищался. Илья был недосягаемой звездой, которая могла светить только издалека, с экрана телефона или центра льда в свете самых ярких софитов. Впервые они встретились в четырнадцать лет. Казалось, что Малинин сиял с рождения: вобрав самые лучшие черты обоих родителей, он поражал публику своими великолепными прокатами. Петю он тоже удивил прокатами. И золотыми кудрями. И чистейшими голубыми глазами. И еще многими мелочами, которые сложно обратить в слова во время важнейших соревнований. Вторая их встреча была уже на Олимпиаде. Для Пети не прошло ни дня: Илья выглядел все также превосходно изящно и великолепно. Он все также поражал зрителей своими навыками. Он также поражал Петю своими голубыми глазами, которые смотрели не просто в душу, а в самые чистые ее части. Казалось, что Малинин способен видеть в людях лишь их свет, иначе его чистейший взгляд объяснить было невозможно. Не хотелось даже дышать, когда блондин был на льду. Хотелось замереть и срастись со льдом, стать его полноправной частью и дать Илье трамплин для выполнения его очередного гениального трюка. Петя стоял на трибуне и смотрел. Илья односекундно прыгнул сальто, и время замерло. Илья был хрустальным ангелом на полке отца, которого нельзя было трогать, только смотреть. Илья был снежинкой, которая растает, если подойти ближе. Сам Петя был свечой, дунув на которую нельзя было избежать пожара, ибо в ход пошли бы скатерти и шторы его чувств. Он и дома не особо проявлял эмоций – импульсивность всегда казалась лишней в повседневной жизни, а эмоции были первым к ней шагу. Здесь же глубоко внутри было зажжено то, что не могло загореться никогда. Хотелось схватить этот огонь пальцами, обжечься, но потушить его, пока не сгорел весь дом, но одновременно и поставить еще пару свечей рядом, чтобы он хранился в душе примерно вечно. Может, рядом со свечами стояла бы фотография Ильи Малинина в рамке, чтобы Петя мог обращаться внутрь себя за молитвой именно ему, но это было уж совсем богохульством. Петя верил, что Бог есть, но никогда не думал посвящать жизнь тому, чтобы доказать ему свою веру. Все заповеди были в голове, но, стоя на трибуне и видя, как Илья делает слайд на коленях, казалось, что он бы хотел, чтобы тот был его Богом. И Илья тоже этого хотел. Он все чаще оказывался рядом, все чаще интересовался. Петя уходил на автопилот: он отвечал спокойно и размеренно, как и обычно, но в мыслях он не мог избавиться от огня, поглощающего все слова, и оставляющего только немой крик. В последний день Олимпиады Илья был непривычно загадочным. Начал разговор издалека: – Какие планы после Олимпиады? – Кататься дальше. Повисло неловкое молчание. Петя понял, что диалог все таки остановился на нем. – А у тебя? – У меня будет немного свободного времени, пока не знаю. Малинин смотрел своими голубыми, ожидая реакции. Он знал, что хотел. И Петя тоже знал, чего хотел Малинин. Знал, чего хотел и он сам. Гуменник поджал губы и увел глаза подальше в пол. Постоял так недолго, затем снова глянул на Малинина. Он выглядел растерянным, будто не ожидал, что Петя будет молчать. – Мне пора. Петя убежал. Вернее, скорее быстро ушел, с его длинными ногами и спокойный шаг ощущается марафоном. Петя убежал от себя, убежал в Россию. Убрал свечу под стеклянный купол, лишил кислорода. Хотел потушить. Когда-нибудь эта свеча загорится при виде милой, кроткой девушки, безумно увлеченной своим делом. Никогда не загоралась, но должна. Она должна загорется, и тогда он позволит гореть и шторам, и всем фотографиям. Но фотографию Малинина в рамке сжечь не даст. Нельзя выбирать Илью. Нельзя выбирать трудный, бездуховный путь. Но если этот путь бездуховен, то как свеча смогла продолжить гореть и под куполом? Как так вышло, что она продолжает прожигать под собой скатерть и стол? Быть может, Малинин все таки стал Богом его чувств и мыслей. Дом вспыхнул, и также вспыхнул экран телефона. Петя быстро набирал в поиске знакомый аккаунт. Привет, не хочешь приехать погостить у меня, пока у тебя свободное время? 02:32 прочитано