Vessel

— Формальности, — Кенни собирает короткие волосы в подобие хвостика. — Тебе же нужен сосуд? Нет. У него есть тело, которое не стареет и живет достаточно долго. Сосуд — подстраховка, на случай если что-то пойдет не так. Если, он не сможет пойти по пути реинкaрнации. Если… есть много разных факторов. И он не хочет, чтобы хоть один из них привел его к тому, чтобы паразитировать в теле собственного родственника. В частности, сына. У Кендзяку идея фикс. Стоит во главе угла, ему нравится эксперементировать, ему доставляет удовольствие сама мысль о том, что он может вопроизвести на свет что-то. Сшить из лоскутов старого. Или создать из ошметков тела, которое занимает. — Нет. А если тянет потрахаться без защиты, сходи к своему благоверному, — и понеси дитя от него. — Джинн слегка обеспокоен тем, что я не так давно вышла из комы, — походка, плавность движений, застывшая на губах невинная улыбка. Если не знать куда смотреть, то можно подумать, что Каори Итадори жива. И никто не занимал ее место, но… Сукуна знает. Сукуна видит, как в интонациях сквозит сталь обернутая шелком и как маниакально блестят глаза Кенни каждый раз, когда речь заходит о сосуде. И почему его надо выращивать именно в себе? — О, так тебя просто не берут в койке, как следует, — сочувственные ноты, о грани стакана, внутри плещется янтарный чай. Сукуна глотает насмешку и устраивает ладонь на покатом женском бедре. — Поэтому ластишься ко мне как мартовская кошка? — Я могла бы опоить тебя так, что нужная часть твоего тела, все еще функционировала бы для меня и моего плана, — тихий шелест морских волн, едва заметный румянец на щеках. — Но это было бы скучно. Как с Джином. Он… чересчур нежен? Так вот оно что. Нежен, носит защиту, не ведется на манипуляции. Удивительно, насколько людское горе непрошибаемо. Он же наверняка видит все звонки, как и его параноидальный папаша, считающий Сукуну тем, из-за кого на их семейство валится столько несчастья. Включая неожиданно воскресшую невестку. — Ты любишь, когда тебя сжимают в руках до хруста в костях и когда ноги заставляют трястись, — пальцы тянуться к ремню на джинсах. — А нежный секс? Как ты со скуки не засыпаешь? Кенни закатывает глаза и стекает к нему на колени, обнимая за шею. И правда, как кошка жмется, чуть ли не в голос мурлычет. — Хочу, чтобы меня вжали в стенку, укусили и сделали со мной такое… — Будто тебя взял не один человек, а толпа? — Каори невысокая. Была. Ее тело легче развернуть к себе спиной, вжаться в лопатки грудью и чмокнуть за ушком. Кенни ведется. Расставляет колени шире и сам расстегивает пояс и ширинку джинс. — На тебе ж после меня и так пробы негде ставить, как «муженьку» объяснишься? — А ты не ставь где подозрительно, — Кендзяку плавится как воск. Тут надави, немного сожми и согрей в руках грудь. Никакого лифчика, лишь небольшие упругие сиськи, которые приятно ласкать. — Трогай и… меть где непонятно. Внутри. Это довольно ясный намек, в сочетании с тем, как активно Кенни трется задницей о стояк. Хуже потаскушки из подворотни с улиц красных фонарей. — И никакой резинки? — фиолетовая футболка небрежно остается валяться на полу, больше никакой преграды. Кенни горячий, как при температуре. — А если понесешь от меня многорукое дитятко? Джинну Итадори такое не объяснишь… — А я объясню, — Кендзяку запрокидывает голову. Смотрит глаза в глаза и улыбается. Жутко. И самодовольно. // — Знаешь, что количество серого вещества уменьшается во время беременности? Статьи во всемирной паутине расписывают в красках скачки гормонов, кости таза, которые расходятся, трещат и болят, пока плод созревает внутри. Исследования о милой «забывчивости беременных». Количество серого вещества сокращается в среднем от двух до трех процентов. Примерное восстановление от трех лет. И дольше… Предусмотрел ли Кенни и это? — Переживаешь за меня? — лукавство девятихвостой лисы и довольный прищур. Живота толком не видно под слоями одежды, но если сдернуть к хренам все эти тряпки, то можно понять, что Каори Итадори носит под сердцем дитя. — Станешь чуть тупее. С тебя не убудет, — тупее, слабее, кости станут трухой, позвоночник начнет разваливаться, а еще придется постоянно лечить зубы потому что паразит высасывает жизненные силы формируясь внутри все девять месяцев. Люди все еще занимаются подобным добровольно. Омерзительно. К Кендзяку вопросы разрушены и отпали ошметками, еще со времен падения Берлинской стены. Каждая его идея фикс окончивается очередным глобальным пиздецом для всего мира и Сукуна, кажется, от части рад, что вечную скуку рассеивают чужие эксперементы. — Хочешь потрогать меня? — отпечаток алой помады на подбородке. У Кенни неплохо отрасли волосы. Небрежный темный пучок, чуть потряси головой и густые пряди рассыпятся по плечам. — Или может… Ладонь фальшиво невинно накрывает пах. — Я потрогаю тебя? — Насколько плохо у Джинна с супружеским долгом, что ты вечно трешься о мой член? Кенни закатывает глаза, отступая шаг назад. — Он боится навредить, — старая сказка, верится с трудом. — Дитя зачато с таким трудом. А вдруг он что-то сломает во мне, когда в очередной раз усадит сверху. На боку скучно. В коленно-локтевой затекает поясница. — Бедняжка, — ни грамма сочувствия, Сукуна перехватает кофе со столешницы. Милый домик. Голубые занавески, светлые тона кухни, намек на весенее тепло из приоткрытых форточек и увядающие лилии в вазе. Удивительно, что без домашних животных, но идиотина Итадори небось слишком трясется, что у верной женушки разыграется аллергия на кошку, собаку или хрен знает кого еще. — Хотя бы сделай вид что тебе жаль меня, — Кендзяку стекает на диван, чуть шире, чем надо расставляет ноги и неспешно тянет ткань темной юбки вверх, оголяя распухшие лолыжки, острые колени и мягкие ляжки. — Или что хочешь помочь… И да. И нет. Такая помощь чревата последствиями. И уж кто может навредить этому телу таким способом, так это точно Сукуна. — И это тоже придумаешь, как объяснить «мужу»? — нет намека на белье. Гладко выбритый лобок и покрасневшие половые губы. Кенни не отрывая взгляда касается себя, обводит двумя пальцами возбужденный клитор, скользит ниже собирая вязкую влагу и едва-едва ведет бедрами. Каждое действие, каждое движение, неприкрытый соблазн и зов. Подойди. Потрогай. Возьми. Чашка с шумом отправляется на столешницу. — Придумаю, — легкости, с которой Кенни позволяет словам упасть на мягкие подушки дивана, можно позавидовать. Сукуна качает головой и неспешно подходит ближе, останавливаясь аккурат между раздвинутых ног. — Ведешь себя хуже шлюшки на сносях. — Может быть, — отблеск драгоценных камней, сытость домашней кошки в каждом звуке. — Но своего я добиваюсь. // Март в этом году на удивление жаркий. — Если он выйдет совсем провальным, просто отправлю его в банку с формалином, — Кендзяку укачивает пищащий комок в колыбели рук, неспешно расхаживает по детской. И в каждом его нарочито медленном шаге чувствуется что-то… отталкивающее. Или, может, это просто реакция на дитя в его ладонях. Розовый, пухлый, здоровый, он мяукает на манер бездомного котенка и пытается стянуть с аппетитной груди Кенни кофту. Сукуна хотел бы уточнить, чье конкретно это дитя, потому что кто-кто, а коварный мозжечок точно знает от кого понес младенца. Но определенность даст ненужные эмоции, а Сукуна и так слишком устал от жизни, для подобного. — Провальным? — У меня была пара экспепементов до него, — у тела Каори Итадори стали чуть шире бедра и волосы гуще. От нее пахнет… по другому, чем до того, как на свет появился эксперимент. — В плане, живорождения. Они были дефектными, а женские тела… слабыми. Современная медицина все-таки творит чудеса. Ковер проглатывает его шаги, абсолютная тишина дома. Старик и идиот Джинн где-то далеко, а значит все потрясающие диалоги в духе: ты проклятье человечества, — откладываются до следующей стычки с ними. Сукуна убил бы их, особенно деда, слишком много проблем. Джинн-то не представляет угрозы… Но у Кенни пока что план в самом разгаре, а значит смертных трогать и пальцем нельзя. — Предыдущие тела тоже утопил в баночках? Кенни мурлычет неопределенность звуков и растягивает рот в довольной улыбке. — Что-то разобрал на части, а что-то похоронил, — тихая песнь, древний язык, устаревшая форма. А в таком варианте колыбельную помнят только те, кому прилично перевалило за сотню лет. Кендзяку опускается в кресло качалку, прямок рядом с люлькой и наконец сдвигает растянутый ворот кофты в сторону, поднося пищащий сверток к оголенной груди. — Я могу показать, как-нибудь. Его отпрыски — зачастую сборище уродцев, кривые формы, больше проклятье, меньше люди. Застывшие в колбах эмбрионы, разложившиеся гнилые мозги в очередной баночке, скляночке, хуй пойми в чем. Сукуна наведывался в чужую обитель чересчур давно. То, что там было сокрыто вызывает внутри только глухое отвращение и желание сгрести с мгогочисленных полок каждый из неудавшизся эксперементов в мусорку. Пусть воняют и разлагаются на атомы в очередном мешке или сырой земле. Младенец наконец замолкает. Сукуна рассматривает мелочь, кажется, впервые за все то время, как Кенни воспроизвел его на свет… Торчащий нежно розовый хохолок волос на почти лысом черепе и толстые щеки. Без второй пары рук. Уже хорошая новость. — В сосок впивается почти также, как ты, — насмешка такая очевидная. Кенни приспускает кофту достаточно чтобы оголить и вторую грудь. — Не хочешь присоединиться? Как в прошлый четверг? Или может за месяц до родов? А может, как позавчера вечером? — Воздержусь, — коготь упирается в висок мелкого паразита. Едва поддеть острием плоть, а лучше сдавить черепушку ладонью и не будет никакого сосуда. Просто провальный эксперемент. А вот Кенни… Кенни он бы прижал к этой уродской покачивающейся люльке, обхватил бы руками тяжелые сиськи, до боли, чтобы молоко испачкало кожу и осталось неровными каплями брызг на ткани кроватки. Он бы спустил с этих бедер светлые джинсы в облипку и снял бы белье. Все равно там уже все промокло, даже проверять не надо. Быстрый варварский секс, что больше напоминает что-то первородно неправильное. Что-то отвратительно грязное, животное. Кенни сейчас гораздо чувствительнее и реагирует даже на скупую ласку. Кенни бы позволил ему кончить в себя без капризов и прочего выноса мозга. Сукуна поддается вперед, когда крошечные пальцы обхватывают коготь, недоуменно ощупывая его. Сопляк изучает. Лапает-лапает-лапает, но никак не порежется, смотрит до тупого востороженно, а потом заливается задорным хохотом. Хохотом подозрительно напоминающим то, как смеется Кендзяку в особенно удачные дни. На мелких пухлых губах подсыхает жирная белая капля молока. — Смотри-ка, малыш Ю признает в тебе родственника, — Кендзяку продолжает неспешно покачиваться в кресле качалке. — Как мило. Глаза у его эксперемента… все-таки оттенка расплавленого золота. Не красные. Напоминает цвет радужки самого Сукуны, до того как он обратился в Короля проклятий.