Мировое зеркало 3 - Внешний слой

Запрет по-настоящему начинается не тогда, когда его произносят. А в первый обычный день после него. На словах всё уже было решено: Саша — вне поля. Рита — вне переднего края. Поиск продолжается. Пояс у подножья Высоты 3 и 2 держится. Изумруд дал карту. Мир не собирается останавливаться ради одного человека, даже если именно этот человек помог сузить хаос до рабочих направлений. Но настоящая тяжесть приходит утром, когда остальные снова начинают двигаться, а ты впервые остаёшься в стороне не потому, что ранен, а потому, что тебя оставили. Саша понял это раньше, чем окончательно проснулся. Не по боли. К боли он уже давно привык как к фону. По тишине. Никто не спорил у двери. Никто не влетал с картой и срочной задачей. Никто не требовал у него ответ здесь и сейчас. База уже перестроилась под то, что его убрали из прямой линии. И именно это раздражало сильнее всего.

***

Он вышел в общий контур позже, чем хотел, и раньше, чем Оги сочла бы это разумным. Она стояла у центрального стола с кружкой давно остывшего кофе и видом человека, который с утра уже пожалел, что вокруг всё ещё так много живых. — Даже не начинай, — сказала она, не оборачиваясь. — Я ещё ничего не сказал. — Именно. Она перевела на него взгляд. — А лицо уже сказало всё достаточно громко. Саша остановился у стола. Бледность с него никуда не делась. Под глазами осталась та самая сухая тень, которая появляется не после одной тяжёлой ночи, а после слишком многих решений подряд. — Я не собираюсь в поле, — сказал он. — Ложь. — Я не собираюсь сегодня в поле. Оги коротко кивнула. — Уже лучше. Продолжай. Он скользнул взглядом по главному экрану. На нём висела обновлённая резонансная карта: северо-западный вектор Соника и Тейлза, нижняя восточная дуга Эмми и Наклза, закрытые кольца для Руж и Шедоу, и тот высокий отклик, который всё ещё висел отдельно, как заноза, до которой пока никто не мог дотянуться. — Мне нужен доступ в техблок, — сказал он. Оги даже не изменилась в лице. — Для чего? — Для работы. — Это слово у тебя опаснее половины диагнозов. — Для “Ангела”. Вот после этого она замолчала на секунду дольше обычного. Потому что одно дело — очередная попытка пролезть обратно в боевой контур. И совсем другое — та линия, которую ему ещё могли оставить. — Джерри знает? — спросила она. — Пока нет. — Тогда сходи сначала к нему. Пауза. — И если он согласится, я подумаю, в каком объёме ты можешь делать вид, что не пытаешься убить себя инженерией. Саша почти усмехнулся. — У тебя удивительно узкий диапазон доверия. — У тебя удивительно широкий диапазон саморазрушения. Все мы при своих.

***

Джерри выслушал его без лишних слов. Это уже было плохим знаком. Они стояли у обзорного окна верхнего яруса PeaceKeepers, откуда было видно край базы, часть моря и ту полоску воздуха, за которую ещё недавно дрались так, будто без неё вообще не останется никакого будущего. Сейчас там было относительно тихо. Относительно — ключевое слово. — Нет, — сказал Джерри, когда Саша договорил. Саша даже не дёрнулся. — Я не прошу поле. — Нет. — Я не прошу вернуть меня в вылеты. — Я понял. Джерри посмотрел на него прямо. — И всё равно нет, если под “работой” ты понимаешь ещё один обходной путь к небу. Саша выдержал этот взгляд. Потом ответил спокойно: — Я прошу не право нарушить приказ. Я прошу работу, которая сделает этот приказ временным, а не окончательным. Вот после этого Джерри действительно задумался. — Что именно? — спросил он. — ТКДР-02. — “Ангел” не готов даже как мысль. — Поэтому я и иду в техблок, а не в воздух. Джерри отвёл взгляд к морю. Потом обратно. — Только проектирование. Только испытания при базе. Без самодеятельности. Без выноса за внешний контур. Без попыток однажды “просто проверить”. Саша выдохнул через нос. — Ты умеешь убивать любую радость заранее. — Да, — ответил Джерри. — И до сих пор это часто полезно. — Значит, да? — Значит, техблок. Пауза. — И Робин с тобой. Вот это уже стало почти неожиданностью. — Зачем? Джерри посмотрел на него очень прямо. — Потому что тебе нужен кто-то, кто будет считать не только то, как ты хочешь летать. Но и то, как ты хочешь умереть по пути. Саша ничего не сказал. Но и спорить не стал. Потому что уже понял: это не ограничение. Это страховка от его собственной логики.

***

О том, что их с Ритой переводят из общего жилого яруса в отдельный блок при базе, Саша узнал уже после обеда. Не от Джерри. От Оги. Она вошла в техблок с планшетом и тем выражением лица, с которым обычно либо запрещают, либо переводят в другую категорию жизни. — Сегодня вечером вы переезжаете, — сказала она. Саша оторвался от каркаса ТКДР-01. — Куда? — В отдельный жилой блок при базе. Две комнаты, санитарный контур, отдельный доступ, ближе к медсекции и дальше от общего шума. Он смотрел на неё несколько секунд. — Это приказ? — Да. — Или забота, оформленная как приказ? — Ты так спрашиваешь, будто одно отменяет другое. Он медленно выпрямился. — PeaceKeepers, значит, уже официально решил, что я больше не боевая единица, а хрупкий внутренний фонд. Оги даже не вздохнула. — PeaceKeepers официально решил, что у Риты должен быть нормальный жилой режим, а у тебя — пространство, где ты хотя бы теоретически способен не работать двадцать четыре часа подряд. Пауза. — И да, это приказ. Саша скосил взгляд на разобранный контур. — Прекрасно. — Нет. Она перевела взгляд на каркас “Ангела”. — Прекрасно будет, если ты хоть раз не начнёшь считать любой человеческий шаг против себя посягательством на свободу. И ушла, не дожидаясь ответа. Саша ничего не сказал. Только очень медленно провёл ладонью по холодному краю стола. Робин, не поднимая головы, произнёс: — Не делай вид, что тебя это бесит больше, чем устраивает. — А ты не делай вид, что тебе вообще есть дело. — Мне есть дело до того, чтобы ты не спал в техблоке между кабелями и собственной злостью. Это портит рабочую атмосферу. Саша сухо усмехнулся. — Удивительная форма поддержки. — Другой у меня нет.

***

Робин встретил его в техблоке так, будто всё это время ждал не человека, а проблему, которую надо заранее урезать до рабочих размеров. — Прекрасно, — сказал он, даже не поднимая головы от схем. — Мне официально разрешили помогать тебе делать то, что потом я же и буду вынужден запрещать. — Рад, что ты умеешь вдохновлять. — Я не вдохновляю. Робин наконец посмотрел на него. — Я уменьшаю вероятность того, что следующая версия тебя развалится в воздухе слишком рано. На столе уже лежали части старого каркаса ТКДР-01. Не всё. Только то, что после последнего боя ещё имело смысл изучать, а не просто отправить в металлолом. Снятые пластины. Фрагмент тягового блока. Перебранный контур стабилизации. Разобранный узел мониторинга. И рядом — пустая рама, на которой уже начинала рождаться новая версия. — Я думал, ты откажешься, — сказал Саша. Робин пожал плечом. — Я и отказался бы, если бы ты собирался делать из этого культ личной мести. Пауза. — Но если ты действительно хочешь собрать ТКДР-02 как систему, а не как истерику в металле, у нас есть работа. Так и началось. Не как разговор пилота и техника. Как спор двух людей, которые слишком хорошо знали цену ошибки и потому не собирались уступать друг другу даже из вежливости. Саша хотел: лучше защиту груди, жёстче стабилизацию, умнее мониторинг нагрузки, перебранный аварийный контур, более длинное окно автономного полёта, и при этом всё ещё достаточную манёвренность, чтобы костюм не стал просто бронированным способом падать дольше. Робин хотел одного: чтобы всё это не убило носителя раньше времени. — У тебя правая линия всё равно просядет, — сказал он на третьей сборке. — Если дашь ещё вес на верхнюю защиту, на коротком развороте тебя качнёт. — Тогда ставим компенсацию ниже. — Тогда падает окно тяги. — Значит, режем на бронепластинах. — То есть ты только что обошёл целый круг, чтобы снова согласиться со мной. Саша откинулся на спинку стула и очень сухо сказал: — Ненавижу, когда ты полезен. — Это потому, что я полезен без красивой драматургии. К концу четвёртого дня к ТКДР-02 уже можно было применять слово “форма”. Не готовая. Но форма. Каркас стал суше. Контуры — умнее. Система мониторинга теперь держала не только боевую нагрузку, но и самого Сашу как отдельный фактор риска. Робин настоял на одном особенно жёстко: — Если тебе снова сорвёт ритм или ориентацию, костюм должен уметь спорить с тобой. — Я не хочу, чтобы броня спорила со мной. — А я не хочу, чтобы тебя в очередной раз возвращали с неба по частям. Пауза. — Так что спорить будет. Это раздражало Сашу почти физически. И именно поэтому он согласился. Потому что знал: если мысль бесит его настолько сильно, значит, в ней слишком много правды.

***

С оружием всё стало ещё хуже. Робин долго не давал ему договорить до конца. — Нет. — Я ещё не сказал, что именно. — Ты хочешь тяжёлую ручную систему под воздушный перехват. Нет. Но идея уже была слишком живая, чтобы её просто выбросить. Не встроенное оружие. Не универсальный модуль. Короткая тяжёлая система под один бой: сорвать транспортник с неба, выбить навесные узлы, сломать стабилизацию, срезать ему право считать воздух своим. — Калибр? — спросил Робин после долгой паузы. — Сорок. — Ты больной. — Это уже обсуждали. По документам это стало ШОП-40 — Штурмовое Орудие Поддержки. По базе — “ублюдок”. Потому что грелся слишком быстро, жрал вес сильнее, чем хотелось, и плохо прощал длинные очереди. Первые испытания это только подтвердили: отдача в воздухе сбивала прицел сильнее расчётов, тяга проседала раньше нормы, боезапас пришлось урезать, сброс модуля переделывать дважды. — Ты опять тянешь вес в боезапас, — сказал Робин в один из вечеров. — И опять делаешь вид, что физика обязана проникнуться твоим настроением. — Мне нужен запас, а не три выстрела и надежда. — Тебе нужен не запас. Робин ткнул пальцем в расчётный лист. — Тебе нужен бой, в котором ты не забудешь, что несёшь это в руках, а не рисуешь на схеме. Саша прикрыл глаза. — Иногда я всерьёз думаю, что ты специально ставишь вопросы так, чтобы их нельзя было красиво обойти. — Да, — сказал Робин. — В этом почти весь смысл моего существования рядом с тобой. Боезапас сократили. Окно огня сузили. Сброс ускорили. Перегрев всё равно остался чудовищным. Именно поэтому имя “ублюдок” закрепилось окончательно.

***

Когда ТКДР-02 впервые поднялся над базой в полном контуре, никто не делал из этого официальное событие. Но смотрели почти все. Не толпой. Хуже. Отдельными точками. Кто-то с верхней галереи. Кто-то из техблока. Хеппи — у обзорного окна. Робин — у панели с таким видом, будто не наблюдает, а собирает доказательства на будущее. Джерри — чуть поодаль, скрестив руки. Оги — с тем выражением лица, которое означало: она ещё не решила, это рабочий день или личное оскорбление её нервной системе. Рита стояла дальше всех и смотрела на небо так, будто воздух опять задолжал ей объяснение. ТКДР-02 не рванул вверх сразу. Сначала — зависание. Проверка правого контура. Короткий сдвиг по дуге. Отклик тяги. Коррекция. Плавный набор. Он поднимался чище, чем ТКДР-01. Без той нервной раскачки, которая была у первой версии почти с рождения. И в этом было не торжество. Что-то спокойнее и тяжелее. Саша не ломал воздух. Он с ним договаривался заново. — Контур держится, — сказал Робин. — Не сглазь, — сухо бросила Оги. — Я не суеверен. — Зря. В небе ТКДР-02 сделал короткую дугу над базой, потом ещё одну. Остановился. Развернулся почти на месте. Слегка просел. Выправился. Робин тут же сказал в канал: — Левая тяга запаздывает на две десятых. — Вижу, — ответил Саша. — Нет, ты её чувствуешь. Видим мы. — Тоже отвратительно сформулировано. — А летишь ты всё равно по моим цифрам. Рита очень тихо выдохнула. Почти неслышно. Хеппи стояла рядом и, не отрывая взгляда от неба, вдруг сказала: — Он всё равно выглядит там правильно. Рита не ответила сразу. Потому что в этом и была вся беда. Да. Правильно. Слишком правильно для человека, которого только что вытащили из поля почти насильно. Слишком правильно для мира, который уже несколько раз пытался доказать, что воздух ему не принадлежит. Слишком правильно для чувства, которое она теперь уже не могла отделить от страха. — Да, — сказала она наконец. — В этом и проблема. Хеппи посмотрела на неё сбоку. Но ничего не сказала. Потому что и так поняла.

***

После посадки Саша вышел из контура мокрый от пота, раздражённый и почти живой — в том смысле, в каком человек становится живым, когда у него снова появляется работа, которая не даёт сгнить изнутри от вынужденного бездействия. — Левая тяга, — сказал он сразу, ещё не сняв перчаток. — Уже знаю, — ответил Робин. — И правая перегрузка всё ещё приходит слишком рано, когда ты берёшь угол жёстче. — Значит, подрезаем ответку на полградуса. — Значит, сначала ешь, потом подрезаешь. Саша очень медленно повернул к нему голову. — Что? Робин не изменился в лице. — Ты бледный, злой и после полного контура сейчас начнёшь говорить умнее, чем способен выдержать твой сахар. Пауза. — Так что ешь. Оги, проходившая мимо, даже не остановилась. — Наконец-то в этой комнате есть хоть один человек, которого я готова терпеть. — Это оскорбление сразу по двум адресам, — сказал Саша. — Да, — ответила она. И ушла. Робин протянул ему батончик без малейшего сочувствия. — Ешь. Саша посмотрел на него с таким выражением, будто мир совсем выродился в систему принудительного унижения талантливых людей. Но батончик взял. И даже не выкинул.

***

К вечеру по базе уже ходило слишком ясное ощущение: ТКДР-02 не просто собирается. Он рождается. Не как игрушка. Не как красивая месть транспортнику. Как следующая форма необходимости. И именно в этот вечер Сашу и Риту перевели в отдельный жилой блок при базе. Не далеко. Не в новый мир. Пока только в чуть более тихое место, где стены не дрожали от постоянного прохода людей, а за дверью не было ощущения, что ты спишь внутри штаба. Блок был устроен правильно: две комнаты, узкий стол, шкаф, санитарный отсек, окно на базу и воду. Правильно — по логике базы. Жить они всё равно начали иначе. Во вторую комнату почти сразу ушли сумки, коробки, часть инструментов Саши, аптечка Оги, которую она сунула им с таким видом, будто заранее знала, что назад её никто не вернёт в комплекте. Спать они остались в первой. Даже не обсуждали это всерьёз. Рита вошла первой. Поставила сумку у стены. Огляделась так, будто не до конца понимала, имеет ли право воспринимать это как облегчение. Саша занёс свои вещи позже. Точнее, то немногое, что у него вообще было вне техблока. — Уютно, — сказал он. Рита скосила на него взгляд. — Это ты сейчас издеваешься или пытаешься быть благодарным? — Я пытаюсь не делать из этого драму в первые пять минут. — Удивительно взрослое решение. Он поставил сумку у стола. Молчание между ними не было неловким. Скорее новым. Будто вместе с этим блоком им выдали ещё и ту часть жизни, которую раньше всё время откладывали “на потом”, а теперь она вдруг легла прямо в руки без инструкции. Рита села на край койки. — Тебе здесь будет тяжело. — Почему? — Потому что здесь тише. Он хотел ответить что-то удобное. Не ответил. Потому что она попала слишком точно. Да. Тише. А значит, меньше возможностей спрятаться в работу так, чтобы самому не заметить. Он сел рядом, но не слишком близко. Пока. За окном база жила в своём обычном полуночном режиме: где-то шёл груз, где-то мигали сигналы, где-то кто-то ещё спорил над маршрутом или контуром. Но здесь всё это звучало уже приглушённо. Как будто между ними и войной впервые появилась не стена, а хотя бы тонкая мембрана. И именно поэтому разговор всё-таки дошёл до главного. — Ты снова собираешь небо, — сказала Рита. Он посмотрел на неё. — Это упрёк? — Это факт. Пауза повисла короткая, но тяжёлая. — ТКДР-02 не про небо ради неба, — сказал он. — Он про то, чтобы в следующий раз меня не разложили по воздуху за одну ошибку. Рита очень медленно кивнула. — Я знаю. — Тогда в чём проблема? Она подняла на него глаза. И в этот раз не стала прятать прямоту за мягкостью. — В том, что я уже видела, как тебя сбили. Саша замолчал. — И теперь каждый раз, когда ты говоришь “баланс”, “контур”, “защита”, “лучше держит разворот”, я слышу не технику. Пауза. — Я слышу, как ты опять собираешься туда, откуда можешь не вернуться. Он долго не отвечал. Потому что никакой правильной фразы на это не существовало. Нельзя честно сказать: нет, я не собираюсь туда возвращаться — потому что это было бы ложью. Нельзя сказать: да, собираюсь, но на этот раз всё будет лучше — потому что она уже слишком хорошо знала цену слова “лучше”. Поэтому он выбрал единственное, что оставалось. — Я не собираю его, чтобы умереть аккуратнее, — сказал он тихо. — Я собираю его, чтобы в следующий раз у меня был шанс вернуться. Рита отвела взгляд к окну. — А если этого шанса опять не хватит? Вот это и было тем вопросом, на который ни один ТКДР не давал настоящего ответа. Саша опустил локти на колени, сцепил пальцы и долго смотрел в пол. — Тогда, — сказал он наконец, — я хотя бы не пойду туда в том же виде, в каком уже один раз проиграл. Она усмехнулась. Очень слабо. Почти без радости. — Вот за это я тебя иногда и ненавижу. — За что именно? — За то, что ты умеешь говорить так, что я понимаю тебя даже тогда, когда мне хочется просто запретить тебе всё. Он повернул голову к ней. — И? — И это ничего не облегчает. Это прозвучало не как обвинение. Хуже. Как признание. Он осторожно взял её за руку. Не уговаривая. Не успокаивая. Просто давая понять, что сейчас хотя бы не уходит ни в техблок, ни в воздух, ни в очередную необходимость. Рита не отняла ладонь. — Я не боюсь железа, — сказала она через какое-то время. — Я боюсь того момента, когда оно опять не удержит тебя. Саша смотрел на её пальцы в своих и понимал, что на этот страх нельзя ответить ни цифрами, ни бронёй, ни новой системой сброса, ни даже правдой. Потому что страх этот был не инженерный. Он был памятью. — Я знаю, — сказал он. Она кивнула. И этого почему-то оказалось достаточно. Не чтобы снять боль. Чтобы хотя бы не превращать её в ещё одно молчание между ними. За окном PeaceKeepers продолжал жить своим рабочим, нервным ритмом. А здесь, в отдельном жилом блоке, впервые за долгое время возникло что-то, что уже не было ни фронтом, ни медблоком, ни штабом. Пока ещё не дом. Но уже место, где будущее нельзя было прятать за работу. Запрет не остановил Сашу. Он просто заставил его искать новую форму. И рядом с этой формой теперь жила цена, которую уже нельзя было считать только его собственной.