Там, где засыпает луна

— Запорный вентиль — зелёный. Тэхёну это не совсем понятно, но он не комментирует, когда ремонтник из их дома указывает на него. Тот был достаточно любезен, чтобы спуститься в полночь, когда Тэхён постучал к нему в дверь, насквозь промокший от холодной воды. — Теперь всё должно быть в порядке. — Он поднимается и вытирает руки тряпкой. Тэхён молча кивает, даже не утруждаясь поднять взгляд — он смотрит, как вода капает с края его вязаного свитера на плитку. Капли темнят затирку между плитками, каждая чуть расплывается, прежде чем впитаться. Мужчина задерживается на несколько секунд, будто ждёт чего-то ещё. Может, благодарности. Или даже чаевых. Но, не получив от Тэхёна больше никакого внимания, он коротко желает ему «спокойной ночи» и направляется к лестнице. Его шаги затихают, оставляя Тэхёна одного в прачечной. Стиральная машина стоит открытой, его вещи всё ещё свалены в барабане. Большая часть из них насквозь промокла из-за лопнувшего крана. Он запускает руку в барабан и вытаскивает футболку — вода тут же стекает по запястью. Он несёт её через всю комнату и выжимает над жалким на вид растением у окна, куда из подвального этажа почти не проникает свет. Листья слегка поникают, отяжелев и заблестев от нежданной влаги. Он бросает футболку обратно в барабан и захлопывает крышку. Выжидает ровно столько, чтобы убедиться, что на этот раз машина всё-таки запустилась, а затем поднимается на лифте на седьмой этаж. По привычке он идёт, опустив глаза, руки в карманах, — и замечает, что в нескольких шагах впереди кто-то стоит. Мужчина привалился к стене и листает что-то в телефоне, словно ждёт кого-то домой или пока ему откроют дверь. Одет просто: спортивные штаны, мешковатая худи, кроссовки с виду разношенные. Из-под оранжевой шапки-бини выбиваются пряди — похоже, осветлённые. Ничего в нём нет такого, что обычно могло бы привлечь внимание Тэхёна. Кроме квартиры, у которой он стоит. Тэхён отмечает это на ходу, не сбавляя шага. Тело продолжает двигаться вперёд, мимо незнакомца, хотя взгляд цепляется за номер на двери. Он чувствует на себе и чужой взгляд — мимолётный, скользящий по нему, пока он проходит мимо. Не оборачивается, но всё равно ощущает это — короткую тяжесть того, что тебя заметили. Интересно, знает ли тот, кто он такой. Скорее всего, нет. Скорее всего, его внимание привлёк звук мокрых кроссовок — жалкое чавканье влажной резины по жёсткому ковровому покрытию. Любой бы поднял голову. В квартире, к счастью, теплее. Тэхён сбрасывает кроссовки у двери и начинает стягивать с себя мокрую одежду. Свитер отлипает от кожи нехотя — ткань обвисает в руках, тяжёлая и безвольная. Он перебрасывает его через спинку стула. Какое-то время раздумывает, стоит ли сушить волосы, но в итоге решает, что они как-нибудь разберутся сами, — особенно когда живот не перестаёт требовательно урчать. На кухонной стойке стоит миска с мандаринами. Он берёт один и вдавливает ноготь в мягкую верхушку, вскрывая кожуру. Шкурка сходит рваными неровными полосками. Сок течёт по пальцам. Одна из долек ломается, когда он пытается её отделить, — мякоть рвётся, вместо того чтобы разойтись аккуратно, — но он всё равно отправляет её в рот, стоя так, привалившись бедром к стойке. И тут замечает кошачью миску. Она по-прежнему полная. Не просто почти нетронутая — совершенно нетронутая: корм лежит ровно так, как он его оставил. Тэхён хмурится и начинает жевать медленнее. Он бросает взгляд вдоль короткого коридора — в сторону гостиной, потом в сторону спальни. — Бандаль, — негромко зовёт он. Обычно этого достаточно. Если не голос, то уж запах цитрусовых точно сделал бы своё дело. Чёрный кот давно уже вился бы у его ног или запрыгнул на стойку — к вечному неудовольствию Тэхёна. Тэхён выжидает ещё несколько секунд. Ничего не происходит. Тогда он просто опускает взгляд на мандариновую кожуру, свернувшуюся в его ладони, и думает о человеке в оранжевой шапке.

⏾

— Клянусь, год назад всё было не так плохо, — говорит Хосок, беря коробку хлопьев Froot Loops и переворачивает её. — Пять баксов за это? И внутри наверняка один воздух. — Это Лос-Анджелес. Хосок фыркает. — Ну да. Только иллюзия уже трещит по швам. — Он бросает хлопья в тележку. — Я думал, продам машину — станет полегче. А потом эти сукины дети подняли аренду за студию. Тэхён идёт за ним вдоль стеллажа. — Всё растёт, кроме зарплат. — Они нас выживают, — соглашается Хосок. Останавливается перед молочной витриной и смотрит на цену яиц. — Всех творческих хотят вытурить. Я вообще не понимаю, как люди ещё держатся. — Разберёмся. Хосок хмыкает. — Легко говорить, когда сидишь на деньгах с альбома. — На каких деньгах? Это было два года назад. — Да ладно. — Хосок подталкивает тележку вперёд. — Я месяцами не мог спастись от твоего голоса по радио. — Это было два года назад, — повторяет Тэхён. — Деньги заканчиваются. Хосок насмешливо мычит. — Ты посмотри на себя. Бедствуешь, прямо как мы, простые фрилансеры. — Всё что угодно, лишь бы сбежать от корпоративной жадности. — И что тогда? Когда выходит следующий хитовый альбом? Тэхён отвечает не сразу. Берёт ещё один пакет мандаринов и разглядывает их цвет сквозь ярко-синюю сетку. — Никакого альбома не будет. — Ладно. — Я серьёзно. — Да брось, чувак. Нельзя же так кидать своих фанатов. — Можно, — говорит Тэхён. — Они понятия не имеют, кто я такой. Я мог бы умереть — им было бы всё равно. Хосок бросает на него ещё один взгляд. — И что? Ты просто... просто завязал с музыкой? Тебе больше нечего сказать миру? Тэхён выдыхает через нос. — Те фанаты, о которых ты говоришь, — они не захотят чего-то нового, — произносит он. — Они захотят ещё десять песен о любви. Хосок хмурится. — И что? — А то, что во мне этого больше нет. Хосок на секунду замолкает. — Ты мог бы писать о чём-то другом. — О чём, например. — Не знаю, — говорит Хосок. — Ты мог бы переизобрести себя. Люди делают это постоянно. Мадонна построила целую карьеру на смене звучания. Тейлор Свифт бросила всю эту кантри-историю и ни разу не оглянулась. Тэхён смотрит на него пустым взглядом. — Я серьёзно. Мы в Лос-Анджелесе. Да, конечно, аренда нас имеет, но здесь есть возможности. Ты мог бы сделать коллаб — кто угодно с радостью поработал бы с Ви. Иногда именно так и возвращается искра — когда перестаёшь делать всё в одиночку. Тэхён замолкает. Он думает обо всех этих студиях, разбросанных по городу, в которые он ни разу не заходил. О голосах сотен и тысяч певцов, которые — не он. О том, как странно было бы сесть и написать что-то, что не возвращалось бы по кругу в одну и ту же точку. К одному и тому же человеку. Хосок смотрит на него с сочувствием — так, будто видит насквозь. Наверное, так и есть. — Сколько ещё ты будешь позволять этому управлять твоей жизнью? Тэхён прикидывается непонимающим. — Чему — этому? — Ты знаешь, о чём я. — Хватит. — Я просто говорю, — осторожно продолжает Хосок, — ты не можешь жить так, будто ничего не закончилось. Или будто закончилось вчера. Он ведь... — Хосок осекается, но всё равно договаривает: — Он идёт дальше. И потом, это ведь ты был тем, кто— — Прекрати, — обрывает Тэхён, резче, чем собирался. Хосок замолкает. Мгновенно. Они стоят друг напротив друга, тележка между ними, и гудение морозильников кажется оглушительным в наступившей тишине. Тэхён чувствует пульс в горле, знакомый жар чего-то, на что у него нет ни сил, ни желания смотреть. — Слушай, я пытался, ладно? Я пытался писать чёртову музыку. Пытался относиться к любви как к концепции, а не как к человеку, и писать про то, как держишься за руки, смотришь на закат, ночные поездки — и всю остальную клишированную хрень, которую эти калифорнийские тёлки схавали бы с удовольствием. Хосок морщится. — Я не это имел в— — Да, но я, блядь... я не могу, Хоби. Я не умею писать об этом так, будто это просто идея. Потому что это никогда ею не было. Хосок закрывает рот. Что бы он ни хотел сказать — остаётся невысказанным. — Я сажусь писать, и каждая строчка превращается в него. Или в ничто. Середины не существует. Хосок проводит рукой по лицу. — Ладно, — говорит он. — Я тебя слышу. — Правда? — Да, — говорит Хосок. — Слышу. — Хорошо. Тогда закрыли тему. Вот и всё. Ощущение незаконченности повисает между ними — привычное, неизбывное, потому что этому спору не суждено разрешиться никогда. Просто ещё одна данность, которую оба научились принимать. — Какое у вас сегодня пиво? — Э-э, секунду, — официантка разворачивается, щурясь куда-то за стойку. Выглядит совсем молодо, и Тэхён задаётся вопросом, исполнился ли ей вообще двадцать один. — У нас есть обычный Касс в бутылке. И Хайт из крана. Хосок кивает. — Можно нам два Касса? И одну корзинку жареной курицы. С дополнительным маринованным дайконом, пожалуйста. — Принято. Она исчезает в сторону кухни, и шум заведения снова обступает их со всех сторон: звон тарелок, взрыв хохота от компании студентов у окна, приглушённые басы какой-то кей-поп песни, которую Тэхён не узнаёт. Корейская речь уже казалась ему чем-то далёким, почти чужим, а вся его связь с родиной свелась к этим причёсанным под западный лад лос-анджелесским куриным забегаловкам. Хосок стягивает куртку и небрежно кидает её на соседнее сиденье. — Клянусь, здесь с каждым разом всё громче. — Это просто ты стареешь, — говорит Тэхён. — Возможно. — Что там с твоим мастер-классом в университете? Хосок немного оживляется. — Вообще-то? Очень неплохо. У этих университетских скаутов явно глаз намётан — половина их танцевальной команды уже на профессиональном уровне. — Звучит круто. — Напоминает мне себя пару лет назад. Всё ещё в этом студенческом пузыре. Мы были такими наивными тогда, да? Тэхён согласно мычит. Тянется к маленькому металлическому стаканчику с водой на столе и делает глоток. — Они и не подозревают, как беспощадно всё устроено. — Дай им год. — Господи, надеюсь, что нет. — Хосок усмехается. — Пусть ещё немного поживут в неведении. Официантка возвращается с пивом, ставя открытые бутылки по обе стороны стола. Тэхён благодарно кивает. — Ты когда-нибудь думал о преподавании? — Я? — Ага, — говорит Хосок. — Музыка. Продюсирование. Написание песен. Чем ты там вообще занимаешься в этой своей адской дыре, которую называешь квартирой. Тэхён качает головой. — Нет. — Почему? Могло бы быть интересно. — Я не знаю, как объяснить процесс кому-то другому, — говорит он. — В конце концов, по-настоящему я сделал это только один раз. Хосок обдумывает услышанное и кивает. — Справедливо. Курица появляется вскоре после этого — корзинка глухо стукается о стол, густые клубы пара поднимаются вверх. Хосок тянется к ней, не дожидаясь, Тэхён следует за ним, и оба тихо шипят, когда жар обжигает пальцы. Жир почти мгновенно покрывает кожу. Тэхён перехватывает крылышко, впивается зубами и тянет. Мясо отходит чисто, но такое горячее, что приходится замереть с ним во рту, дыша через нос, пока жжение не утихает до терпимого. Соус размазывается в уголке губ. — Стоило того, чтобы подождать, — говорит Хосок с набитым ртом. Тэхён кивает. — Мне нужно видеться с тобой чаще, — укоризненно говорит друг. Тэхён лишь пожимает плечом. — Ты и так видишься со мной достаточно. — Раз в неделю — это мало. Тэхён кладёт на язык холодный кусочек дайкона. — Серьёзно? — Для человека, который больше ни с кем не видится — да. И я переживаю, что ты не ешь, пока я не сижу напротив. Тэхён смотрит на стол, на россыпь жирных пятен и крошек между ними. — Мне не нужны другие друзья. Хосок отвечает не сразу. Вытирает руки салфеткой, складывает её пополам, потом разворачивает снова. — Ладно. Но поверь мне, с работой сейчас негусто. Если тебе когда-нибудь понадобится, чтобы я— — Я знаю, Хосок. — Просто напоминаю. — Мне не нужны напоминания. — Окей. Хосок тянется за очередным куском курицы, для порядка встряхивает его — словно это ставит точку в разговоре — и откусывает. Тэхён не двигается. Вместо этого смотрит на своё пиво — стакан запотевает, оставляя влажные следы на столе. Он едва к нему притронулся. За синей этикеткой Касса алкоголь кажется бледнее обычного, выцветшим, почти оранжевым в свете ламп. Напоминает пакет мандаринов. То, как оранжевая мякоть проглядывает сквозь ярко-синюю сетку. Человека в оранжевой шапке. — Что ты имел в виду, — говорит Тэхён, не поднимая глаз, — когда сказал, что он идёт дальше? Хосок отрывается от тарелки. — А? — Раньше, в магазине, — говорит Тэхён. Он не отводит взгляд от пива, от искажённого отражения потолочных ламп в стекле. Но всё равно чувствует, как пульс начинает учащаться. — Ты сказал, что он идёт дальше. — А, — Хосок откладывает недоеденное крылышко. — Нет, я не это имел в виду. Тэхён наконец поднимает глаза. — Он ни с кем не встречается, — быстро добавляет Хосок. — Насколько мне известно. — Он запинается, потом морщится. — В смысле, люди иногда болтают в студии. Ну, знаешь, о тех, с кем они спят. Но это просто... — Он неопределённо машет рукой. — Лос-Анджелес. А от Чонгука я никогда ничего такого не слышал. Он всегда просто слушает. Лицо Тэхёна, должно быть, делает что-то странное, потому что Хосок снова морщится. — Прости, — говорит он. — Прости. Это не... это не важно. Тэхён ничего не говорит. Хосок выдыхает и откидывается назад. — Я имел в виду, что он думает уехать. Тэхён моргает. — Из студии? — Из Лос-Анджелеса. Тэхён просто смотрит. — Да. — Хосок потирает затылок. — Ты же знаешь, какие у него родители. Хотят, чтобы он вернулся в Нью-Йорк. Похоже, нашли ему тёпленькое местечко в финансах, на Джейн-стрит. В ушах Тэхёна звенит. Звон каким-то образом заглушил весь шум ресторана, будто кто-то убавил громкость. — Они давят на него уже давно, — продолжает Хосок. — Говорят, что это стабильно, хорошо для него в долгосрочной перспективе. Ну, знаешь, «настоящая работа». — Он рисует в воздухе кавычки. — И он... рассматривает это? Хосок накрывает ладонью дрожащую руку Тэхёна на столе. — Ты же знаешь, какой он упрямый. Так просто не сдастся. Но в последнее время, похоже, становится более открыт к этой идее. Говорил, что Лос-Анджелес теряет для него искру. — А. Хосок внимательно смотрит на него. — Я не хотел вываливать это на тебя вот так. Тэхён просто кивает. — Должно быть... должно быть тяжело для тебя. Он ведь один из твоих лучших танцоров, да? Хосок выдыхает. — Да, — говорит он. — Но сейчас не это важно. Тэхён моргает. — Разве нет? — Нет. Совсем нет. — Больше ничего нет. На самом деле. Взгляд Хосока не дрогнул. — Это неправда. Тэхён фыркает — без тени веселья. — Назови хоть что-нибудь. Хосок колеблется, но всё равно говорит: — Если он решит уехать, ты никогда себе не простишь, что ничего не сказал. — Простить себя за что? За то, что избавил его от бремени наших отношений? Я оказал ему услугу, если уж на то пошло. Хосок закатывает глаза. — Не могу поверить... мы серьёзно сейчас туда лезем? Я думал, ты уже по-другому на это смотришь. — Хосок, ему лучше без меня. Ты сам сказал — он идёт дальше. Губы Хосока кривятся. — Всё никогда не бывает так просто. Тэхён опускает взгляд на свои руки, на тусклый блеск жира, который всё ещё липнет к пальцам, сколько салфеток ни используй. — Ты не видел, — говорит он. — Каким уставшим он был. Как осторожно ему приходилось вести себя рядом со мной. Словно он постоянно прикидывал, не сломаюсь ли я. — И ты думаешь, что оттолкнуть его — это исправило ситуацию. — Он заслуживал лучшего. — А как же ты? — Голос Хосока поднимается на октаву выше. — А как же то, чего заслуживаешь ты, Тэхён?

⏾

Кофе горчит. Тэхён пьёт его всё равно — чёрный, давно остывший, из нелепой кружки без формы, которую он когда-то вылепил на керамике в Бостоне. Он сидит за узким столом у окна уже целую вечность, перед ним — раскрытый ноутбук с девственно чистой клавиатурой. За стеклом город такой же, как всегда поздним утром: режущая глаза синева неба, искусственный глянец пальм и нескончаемый поток машин, намертво застрявших в пробках. Он делает ещё один глоток и морщится, потом делает ещё один — из упрямства. Пианино стоит у него за спиной, крышка закрыта. Он давно её не открывал. Говорит себе, что постепенно подбирается к этому. Говорил это достаточно раз за последний год. Вместо нот на закрытой крышке стоит фоторамка. Он время от времени переставляет её по квартире — на книжную полку, кухонную стойку, тумбочку у кровати — так и не находя постоянного места. Это его любимая детская фотография, сделанная много лет назад: они вдвоём сидят на полу гостиной в их доме в пригороде Сиэтла, спинами к дивану. Юнги смеётся, глаза почти закрыты, дёсны видны. Тэхён выглядит моложе, чем помнит себя по ощущениям, его локти торчат под неловкими углами — руки обхватывают талию старшего брата. Последний месяц фотография стоит на пианино. Там ей самое место. В конце концов, именно Юнги научил его играть. Причём довольно терпеливо — что до сих пор удивляет Тэхёна, когда он об этом думает. Он помнит, как Юнги отодвигался, освобождая ему место на банкетке, как отстукивал ритм на его колене, направляя длинные пальцы Тэхёна по клавишам, как поправлял осанку лёгким толчком в плечо. Он всегда говорил Тэхёну, что у того дар к музыке, и это оказалось величайшим благословением и проклятием Тэхёна одновременно. Он был прав. Когда Тэхён поворачивается обратно к ноутбуку, экран по-прежнему пуст. Юнги наблюдает за ним через плечо — оттуда, где Тэхён его оставил. Он часто думает, как бы это звучало, если бы он попытался написать о Юнги. Это была бы не любовная песня, разумеется. Ну, не в том смысле, которого от него ждут люди. Он пытается представить, что вообще можно было бы туда вложить. Как написать о человеке, который научил тебя тому, о чём ты даже не знал, что тебе это понадобится? Как облечь в слова абрис смеха, который до сих пор иногда звучит у него в голове? Как уложить целое детство — хрупкое, бесценное — в несколько минут звучания, не скатившись в слащавую банальность? Всё это слишком. Непосильно сложно. Всё, что приходит ему в голову, кажется слишком мелким. Будто это сгладит все важные углы, лишь бы их было легче удержать. Он не хочет превращать Юнги в метафору, или урок, или что-то, что аккуратно разрешается к концу припева. Он не хочет писать о том, как потерял его. Он хочет писать о том, каково было его иметь рядом, и почему-то это ощущается ещё хуже. Тэхён чувствует тяжесть раньше, чем слышит звук. Бандаль приземляется ему на колени без предупреждения — мягкий, но решительный удар, от которого на полсекунды перехватывает дыхание. Тэхён вздрагивает, кофе опасно плещется у края кружки. — О, привет, ты, — здоровается Тэхён с котом, придя в себя. — Где ты был? Бандаль лениво и невозмутимо моргает на него, жёлтые глаза полуприкрыты, будто он только что проснулся. Один раз боднул Тэхёна головой в грудь, а затем запрыгнул на стол и свернулся в аккуратный тугой клубок. Тэхён смотрит на него, осторожно поднимая руку к голове Бандаля, пальцы погружаются в знакомую мягкость под подбородком. Кот громко мурлычет от удовольствия. Он нашёл Бандаля почти год назад, вскоре после того, как всё остальное в его жизни развалилось. Кот сидел в коридоре у его квартиры, совершенно неподвижно, прямо на коврике у двери — будто его нарочно туда посадили. Он смотрел, как Тэхён возится с ключами, запирая дверь, а потом пошёл за ним до ближайшего магазина и обратно. Тэхён пытался его игнорировать. Он помнит, как перешагивал через кота раз, другой, убеждая себя, что кто-то другой его заберёт. Но Бандаль всё равно последовал за ним в квартиру. И Тэхён налил немного только что купленного молока в миску и поставил на пол. Смотрел, как кот подошёл без колебаний, с высоко поднятым хвостом. Пил неаккуратно, оставив тонкую белую полоску на усах, а потом поднял на Тэхёна довольный взгляд. Тэхён так и остался сидеть на корточках, глядя в его жёлтые глаза дольше, чем нужно, руки на коленях, впитывая всё это. Мысль о том, что другое живое существо выбрало остаться с ним. О том, чтобы привязаться к другому живому существу. Имя пришло позже. Для музыканта, который вроде бы умел обращаться со словами, Тэхён удивительно долго мучился с выбором. Но в итоге выбрал корейское слово, означающее полумесяц — в честь белого полукруглого пятна под подбородком Бандаля, выделяющегося на сплошном чёрном море шерсти. Это случается три дня спустя. Уже за полночь, и Тэхён только что закончил стирку. Он прижимает корзину с бельём к бедру — вещи ещё тёплые, прямо из сушилки, сваленные туда скорее от нетерпения, чем с заботой. Он нажимает кнопку седьмого этажа. Но вместо того чтобы просто подняться, лифт поднимается с подвального этажа и останавливается на первом. Двери разъезжаются с усталым звоном. Тэхён хмурится, глядя на лобби. Оно кажется пустым, лишённым своего дневного предназначения. Свет на стойке администратора выключен, диван у окна заброшен, а стеклянные двери отражают улицу снаружи — словно вторая, более тёмная комната наложена поверх этой. Он медлит, пальцы сжимаются на пластиковом краю корзины. И тут — шаги, неровные и торопливые, доносятся из правого коридора. До боли знакомая фигура появляется в поле зрения. Чонгук поначалу даже не смотрит на него. Он на полпути к тому, чтобы натянуть куртку обратно на обнажённые плечи, когда заходит в лифт. Его волосы длиннее, чем Тэхён помнит с последнего раза, когда видел его вблизи — тёмные, волнистые, падающие на круглые глаза. Серебро поблёскивает на шее, на запястьях, на пальцах — украшения ловят свет при каждом движении. Он тянется нажать цифру 7 на панели лифта, и когда обнаруживает, что она уже горит, оборачивается через плечо посмотреть на другого пассажира. И видит Тэхёна, смотрящего на него так, будто увидел призрака. Узнавание настигает Чонгука секундой позже. Его поза мгновенно напрягается, рука замирает в воздухе, прежде чем опуститься обратно. Выражение лица закрывается, становится натянутым и настороженным. — О, — говорит Чонгук. Плоско. Без тени тепла. Взгляд Чонгука скользит вниз, к корзине с бельём, потом обратно вверх. Задерживается там — острый и оценивающий, изучающий Тэхёна, словно тот — что-то, что нужно сначала понять, а потом уже решать, как с этим быть. — Всё ещё живёшь здесь, — говорит Чонгук, снова поворачиваясь лицом к дверям лифта. Это не вопрос. — Да, — удаётся выдавить Тэхёну. — Хм. — Как ты? Чонгук даже не утруждает себя обернуться. — Не надо. Хватка Тэхёна на корзине крепчает. — Я просто— — Нет-нет, продолжай, — перебивает Чонгук с горьким смешком, качая головой. — Давай обменяемся любезностями. Мы же теперь именно это — двое чужих людей, которым не о чем говорить. Двери разъезжаются, тусклый свет коридора льётся между ними. Чонгук выходит немедленно, не дожидаясь, его плечо задевает дверной косяк — явно торопится создать между ними дистанцию. Тэхён следует секундой позже. Чонгук возится с ключами у своей двери, ругается себе под нос, снова замирает, когда Тэхён прочищает горло у него за спиной. — Спокойной ночи. На этот раз Чонгук оборачивается. — Что ты хотел, чтобы я ответил? — вдруг спрашивает Чонгук, и Тэхён хмурится, застигнутый врасплох. — Ты... ты хотел, чтобы я сказал, что у меня всё хорошо? Тэхён не знает, что ответить, но Чонгук продолжает. — Что я счастливее? Этого ты хотел? Тэхён смотрит в блестящие оленьи глаза Чонгука, а потом беспомощно кивает. — Да. Губы Чонгука дёргаются — не совсем улыбка, не совсем усмешка. Вместо этого на лицо опускается что-то усталое. — Так и думал, — тихо говорит он. Он поворачивается обратно к двери, плечи чуть опускаются, словно весь запал наконец иссяк. На этот раз ключ входит в замок без сопротивления. Он поворачивает его один раз, потом замирает, рука всё ещё лежит на ручке. — К слову, — добавляет Чонгук, не оборачиваясь, — надеюсь, ты хотя бы в это веришь. Он закрывает за собой дверь. Тэхён стоит так с минуту, корзина с бельём впивается в бедро. Когда он наконец поворачивается к собственной квартире, тишина следует за ним до самого конца коридора — как призрак.

⏾

Тэхён просыпается от жужжания телефона. Сначала ему кажется, что это часть сна — что-то далёкое и настойчивое, вибрирующее скорее в груди, чем о диванную подушку под щекой. Он тихо стонет и тянется к телефону, роняет его на пол, прежде чем наконец хватает онемевшими пальцами. Шея ноет, во рту несвежий привкус, и ему нужно мгновение, чтобы понять, который час. Свет за окном сумеречный, с оранжевым оттенком, пробивается сквозь шторы под низким углом. — Алло? — Тэхён, — говорит Сокджин, и в голосе сразу слышна забота — как всегда. — Я тебя разбудил? Тэхён садится, потирая глаза. — Да. То есть — нет. Всё нормально. — Ты какой-то не в себе, — мягко говорит он. — Сколько у вас там времени? Тэхён смотрит на телефон. — Почти семь. — Ты сегодня ел? — Я... кажется, да? — Кажется, — повторяет Сокджин. Тэхён ёрзает, диван скрипит под ним. — Что случилось, Джин? — Просто хотел узнать, как ты, — говорит тот. — Ты не ответил на моё сообщение. — А, прости. — Всё в порядке, — легко отвечает Сокджин. — Я просто хотел сказать, что смотрел билеты в Лос-Анджелес на следующий месяц. Подумал, может, проведём твой день рождения вместе, если ты не против. — А, э-э, тебе не обязательно это делать. — Я хочу. — У меня правда ничего не запланировано. — В этом и смысл, — отвечает Сокджин. — Я просто, э-э, подумал, что мог бы испечь тот клубничный торт, который тебе так нравится, и мы бы съели его вместе, может, погуляли бы немного по— — Да, это... звучит хорошо. Тэхён не может вспомнить, когда в последний раз ел клубнику. Мысль приходит внезапно. Он помнит её как что-то яркое и сладкое, его любимую ягоду, которую он больше всего любил чуть охлаждённой из холодильника, окрашивающей пальцы в розовый. Ещё он любил её со взбитыми сливками. Или замешанной в тесто для торта. Но она слишком быстро мнётся. Слишком легко портится, если забыть о ней хотя бы на день. — И я знаю, что всё было... тяжело, — осторожно продолжает Сокджин. — Тебе не нужно решать прямо сейчас. Просто хотел, чтобы ты знал — я думаю о тебе. — Я тоже думаю о тебе. — Тэхён выдыхает. — Надеюсь, Нью-Йорк тебя не съел. — А, но они же ни с кем хорошо не обращаются, правда? — Да, — с грустной усмешкой соглашается Тэхён. Единственный раз, когда он жил на восточном побережье, был в колледже, но он успел повстречать достаточно таких. — Скучаешь по Бостону? — Скучаю. — Сокджин делает паузу. — Не обязательно по самому городу, потому что корейская еда там была отстойная. — Он шутит. — Но по той жизни, что у меня там была. По жизни с твоим братом. Улыбка Тэхёна гаснет, и он чувствует, как слёзы начинают щипать глаза. Он поднимает лицо к потолку, упрямо не давая им упасть. — Я до сих пор ловлю себя на мысли, что мне нужно ему написать, — признаётся Сокджин после паузы. — Например, увижу, как кто-то на работе делает какую-нибудь глупость, или услышу песню, которую он терпеть не мог, и первая мысль — всё ещё о нём. — Я... я тоже так делаю. С музыкой, или едой, или— — голос обрывается. Кошачья миска на полу кухни. Всё ещё полная. Он хмурится, ёрзая на диване. — Тэхён? — Прости, — говорит Тэхён. — Я просто— Он встаёт, прижимая телефон к уху, и подходит ближе к стойке. Осторожно подталкивает миску ногой в носке, и корм тихо шуршит внутри. — Слушай, Джин, у тебя... э-э, у тебя ведь были кошки в детстве, да? — Да, а что? Тэхён оглядывает квартиру. Диван, подоконник, угол у банкетки пианино, где Бандаль любит сидеть в золотой час. Ничего. — Я заметил в последнее время, что Бандаль стал пропадать. — Пропадать? — Да, — говорит Тэхён. — Ну, типа, его нет часами. Иногда я не вижу его весь день, а потом он просто появляется снова, как ни в чём не бывало. — Он упирается пальцами в гранитную столешницу. — У вас же в квартирных дверях есть эти маленькие дверцы для питомцев? — спрашивает Сокджин. — Через которые кошки могут пролезать? — Да, — медленно говорит Тэхён. Теперь он смотрит на неё через всю квартиру, раз уж о ней заговорили — маленький квадрат внизу двери. — Это нормально, что они ими пользуются? — Ну, для кошек нет ничего необычного в том, чтобы бродить. Особенно если они выросли как домашне-уличные, или если нашли что-то интересное для исследования. — Но он стал так себя вести только недавно, — говорит Тэхён. — Раньше он никогда не проявлял интереса к выходу наружу. — Может, ему стало скучно. Возможно, он просто бродит по зданию. Может, заводит новых друзей. Когда я был у тебя в последний раз, в твоём жилом комплексе, кажется, было полно питомцев. — Наверное. — Пока он возвращается домой целым и невредимым, тебе не о чем беспокоиться. Для человека, который большую часть года оттачивал искусство быть невидимым, встретить Чонгука дважды за неделю — это то, чего Тэхён никак не предвидел. Он полагал, что всегда будет в безопасности, возвращаясь домой в десять вечера в пятницу, что большинство жильцов их дома либо ещё где-то гуляют, впитывая бурлящую ночную жизнь Лос-Анджелеса, либо дома, за закрытыми дверями и в постели после долгой недели каторжной работы. Это предположение рассыпается в тот момент, когда он замечает своего бывшего. Тот стоит прямо у входа в здание, наполовину в тёплом круге света от уличного фонаря. Выглядит так, будто вышел подышать и забыл вернуться — в мешковатой футболке Metallica поверх пижамных шорт. Ноги голые, бледные в темноте, мышцы напрягаются, когда он переминается с ноги на ногу. Тэхён резко останавливается. Желудок полон бульона фо. Смех Хосока всё ещё звенит в ушах. Всё это внезапно кажется неуместным, любое остаточное тепло утекает в прохладную ноябрьскую ночь. Чонгук поднимает взгляд. Тэхён сглатывает. — Привет. В ответ — лишь лёгкий кивок. Чонгук отворачивается, смотрит на улицу, обхватив себя руками. Это пренебрежение ранит сильнее, чем ранили бы слова, но Тэхён говорит себе, что так лучше. Он проходит мимо. Расстояние между ними сокращается, а потом исчезает. Тэхён доходит до двери, пальцы смыкаются на ручке. Нужно войти внутрь, он это знает. Но вместо этого медлит. А потом, вопреки здравому смыслу, оглядывается. Чонгук всё ещё там, где он его оставил — ангельский силуэт под фонарём, плечи опущены, голова чуть наклонена вперёд, словно он погружён в мысли. Он больше похож на того Чонгука, которого Тэхён знал, чем тогда, в тот день, когда был весь при параде. Тэхён выдыхает. — Что ты тут делаешь? Чонгук слегка вздрагивает, будто не ожидал, что Тэхён всё ещё здесь, а тем более заговорит снова. Он поворачивается, слегка щурясь от света, льющегося из дверного проёма. — Жду друга. — Чонгук снова переминается с ноги на ногу. В ночном воздухе есть что-то кусачее. — Я захлопнул дверь. — А. — Ага. У Джуни мои запасные ключи. Сказал, что уже едет.

Джуни.

Имя застревает где-то в груди, в неприятном месте. Это явно какое-то прозвище, судя по тому, как голос Чонгука смягчился, когда произносил его — явно стёртое до такой формы близостью. Этот Джуни — тот незнакомец из коридора? Человек в оранжевой шапке? Тэхён представляет это слишком легко, хотя едва запомнил лицо того мужчины: Чонгук вручает ему запасные ключи, доверяет доступ в своё пространство. Они, должно быть, близки. Может, больше, чем друзья. Всплывает голос Хосока, его небрежные замечания о том, что Лос-Анджелес — это Лос-Анджелес, что здесь всё значит меньше. Чонгук тоже с кем-то встречается? Это всё ещё считается «просто перепихоном», если это один и тот же человек? Если это регулярно? Чонгук ясно дал понять, что покончил с необязательными отношениями. Но это было год назад. Год — достаточно времени, чтобы измениться. Достаточно, чтобы снова захотеть чего-то попроще, чтобы начать учиться не любить так сильно, что больно. Образ, который следует за этим, ещё хуже: чьи-то чужие руки на Чонгуке, кто-то другой узнаёт, что ему нравится, какие звуки он издаёт, когда опускает защиту. Чонгук прочищает горло. Достаточно громко, чтобы прорезать мысли Тэхёна насквозь, и тот моргает, словно его только что без предупреждения вернули в собственное тело. — ...ты в порядке? — Что? — глупо говорит он. Чонгук теперь смотрит на него, брови сведены вместе, что-то настороженное и почти раздражённое читается на лице. — Ты завис. — Прости. — В горле Тэхёна пересохло. — Видимо, некоторые привычки живучие. Губы Чонгука кривятся, что-то тревожное мелькает на лице, прежде чем снова исчезнуть. — Да, — говорит он. — Видимо, так. И с этими словами он отворачивается, а Тэхён решает, что пора бы уже зайти внутрь. Что бы Чонгук теперь ни делал — кому доверяет, кого касается, кого подпускает близко — это не дело Тэхёна. Он сам об этом позаботился.

⏾

— Быстрый вопрос: что ты делаешь завтра вечером? Тэхён слегка хмурится, поправляя телефон у уха. — Э-э. Наверное, ничего. — Отлично, — говорит Хосок. — Я устраиваю посиделки у себя. — У тебя? Ты имеешь в виду квартиру, где нет места даже для раскладного дивана? — Эй. Это небольшие посиделки, ладно? — Твоё определение «небольших» и моё обычно не совпадают. — Просто пара человек из студии. И друзья, которых они захотят привести. — Люди из студии, — повторяет Тэхён. — Ты пытаешься меня с кем-то свести? Хосок недовольно вздыхает. — Нет, я бы так с тобой не поступил. Поэтому и звоню предупредить. — Не знаю, смогу ли прийти, — признаётся Тэхён. — Прости, чувак. — Тебе не придётся с ним разговаривать, — быстро говорит Хосок. — Можешь прийти попозже и уйти пораньше. Будешь держаться рядом со мной всё время. В смысле — тебе же всё равно придётся его увидеть в какой-то момент, да? Лучше уж когда вокруг куча народу. — Я его уже видел. Хосок замолкает на полсекунды. — Видел? — Дважды, — добавляет Тэхён. — На этой неделе. — Ладно. — Пауза, означающая, что Хосок ждёт продолжения. — Было не очень. И не думаю, что комната, полная людей, сделает это легче, — добавляет Тэхён. — Думаю, я просто буду чувствовать себя идиотом из-за того, что так... осознаю его присутствие. — Он тебе что-нибудь сказал? — Не особо. — Неловко. — Хосок выдыхает. — Ну, без давления. Я не обижусь. Просто хочу, чтобы ты вышел из дома. — Можно я решу завтра? — Конечно. Тэхён почти дважды разворачивается, прежде чем действительно стучит. Он уже слышит музыку, просачивающуюся из-под двери квартиры Хосока, вместе с неровными вспышками смеха. Запах накрывает его следующим, когда Хосок открывает дверь: алкоголь, жареная еда и что-то сладкое. — Ты пришёл, — говорит Хосок, звуча искренне довольным. Он отступает в сторону и заводит Тэхёна внутрь, прежде чем тот успевает передумать. — Давай, разувайся. Верный своим словам, это действительно небольшие посиделки. В гостиной сидят человек семь-восемь, растянувшись по подушкам и подлокотникам дивана и по ковру, и все головы поворачиваются, когда он входит. — О, привет, — говорит кто-то. — Это Тэхён, — объявляет Хосок, будто он уже не встречался с половиной из них, когда заходил в студию. У Тэхёна внезапно возникает желание свернуться в комок. — Привет, — говорит Рокси, узнавая его и улыбаясь. Она поднимает стакан в небольшом приветствии. — Давно не виделись. — Слишком давно, — неловко вторит Тэхён, слегка облегчённо цепляясь за лицо, отличное от того, которое он избегает. Рокси — ещё одна танцовщица из студии, у неё короткая стрижка пикси, которую она перекрашивает в разные цвета каждый месяц. Когда он видел её в последний раз, волосы были тёмно-синие, но сейчас они ярко-лавандовые. Должно быть, это такая фишка танцоров в Лос-Анджелесе, отстранённо думает Тэхён, устраиваясь на ковре рядом с Чимином. Несмотря на то, что Чимин тоже кореец, его волосы обычно прыгают между бледно-серым и блондом, почти медового оттенка. И всегда уложены в меру небрежно, чтобы выглядело естественно. Идеально обрамляют его овальное лицо. Тэхён внезапно осознаёт, как мало сам изменился. Те же волосы, та же мешковатая и непривлекательная одежда. Если что, он выглядит хуже. Он сильно похудел за последний год. Одежда сидит плохо, скулы стали более выраженными, линия челюсти режет острее. Даже руки выглядят иначе: костяшки заметнее, вены выступают там, где пальцы обхватывают бутылку пива. — Как дела с музыкой? Тэхён моргает и поднимает взгляд — Чимин смотрит на него с любопытством. — А. — Тэхён сглатывает. — Идут. Чимин морщится. — Не очень-то обнадёживающе звучит. Тэхён тихо выдыхает. — Я просто... не тороплюсь, наверное. — Ну да, искусство требует времени. — Чимин мычит, принимая не-ответ легче, чем большинство людей. — Ты всё ещё работаешь под псевдонимом? — Да. — Для меня это дико, — говорит Чимин. — Выпускаешь один альбом, все с ума сходят, а потом ты просто исчезаешь. — Наверное. Он делает ещё один глоток пива и не отрывает взгляд от бутылки, давая Чимину лёгкий способ выйти из разговора. К счастью, Чимин им пользуется. Он переводит внимание с него на двух женщин на диване, которых Тэхён не узнаёт. Он не утруждается прислушиваться к их разговору, который, кажется, сворачивает в сторону сплетен об их доме. О соседях, может быть? Он пьёт больше пива, чтобы набраться жидкой храбрости и поднять взгляд через журнальный столик. И когда делает это, мгновенно жалеет. Чонгук сидит, прислонившись спиной к креслу Хосока, одно колено подтянуто, предплечье лежит на нём. Бордовая облегающая футболка натягивается на груди и плечах, а потом свободно спадает на талии. Подол задрался, обнажая полоску кожи на животе. Взгляд Тэхёна задерживается там дольше, чем следовало бы. Несправедливо. Год явно пошёл Чонгуку на пользу. Наполнил его, вместо того чтобы выжать. Плечи выглядят шире вот так, руки — сильнее. Густые локоны слегка вьются на концах, где касаются щёк, и он продолжает заправлять их назад рассеянным движением, пока слушает мужчину рядом с собой. Только тогда Тэхён замечает этого самого мужчину. Тэхён узнаёт его сразу же. Даже без оранжевой шапки в его чертах есть что-то характерное. Он явно высокий и хорошо сложенный, а его кожа ещё темнее, чем у Тэхёна, что редкость для азиата. Глаза острые, почти кошачьи, расположены под тёмными бровями и над не менее острыми носом и губами. — Это Намджун. Тэхён вздрагивает, слишком резко отрывая взгляд, чтобы посмотреть на Хосока, который теперь устроился рядом с ним. Джуни. — Да, я видел его, — с трудом выдавливает он. — Он часто навещает Чонгука. — Логично, — отвечает Хосок. — Они очень близки. Он иногда заходит в студию, чтобы забрать его. Тэхён заставляет лицо принять нейтральное выражение, словно эти слова не только что не нашли всю мягкую ткань в его груди и не надавили на неё. Он делает ещё один глоток пива, чтобы выиграть время, но это лишь разливает горечь по языку. — Ты собираешься красить волосы? — Что? — Волосы, — уточняет Тэхён, кивая на его голову. Хосок тянется вверх, пальцы проходят сквозь отросший андеркат. — Я об этом думал. Вроде как хочу рыжий. Как думаешь? — Рыжий тебе пойдёт. — Да? Хотя придётся постоянно подкрашивать. Быстро выцветает. — Это правда. — Он слегка покатывает бутылку между ладонями. — К тому же это важная часть имиджа танцора, да? Твоего образа. — Ага. У каждого вроде как своя фишка. — Хосок неопределённо жестом указывает на комнату. — Как только определишься, потом трудно менять. Тэхён мычит. — Повезло Чонгуку. Он любит свой натуральный цвет волос. Это правда. Тэхён знает. И контраст прекрасен. Тёмные волосы на бледной коже, прекрасно сочетаются с розовым румянцем на щеках. Блеск серебра в ушах, на губе. Тэхён смотрит чуть дольше, чем надо, потом моргает. Есть что-то такое плавное в том, как заканчиваются эти маленькие вечеринки. Голоса отслаиваются по одному-два. Рокси объявляет, что вызывает Убер. Пара незнакомцев на диване, чьи имена Тэхён даже не удосужился узнать, натягивают куртки. Джуни уходит следующим. Он возится с проигрывателем Хосока на журнальном столике, делая музыку тише, прежде чем помахать всем на прощание. Тэхён фиксирует его взаимодействие с Чонгуком у двери — довольно ничем не примечательное. Джуни натягивает обувь и встаёт, чтобы взъерошить волосы Чонгука, прежде чем исчезнуть в коридоре. Тэхён остаётся на месте. Ничто на самом деле не держит его приклеенным к ковру, кроме смутного ощущения, что если он встанет сейчас, придётся устраивать целое представление: правильно попрощаться, пообещать, что надо бы видеться чаще, хотя никакого желания нет, напускно пожаловаться, что слишком холодно выходить на улицу, когда немного навеселе. К тому времени, как дверь закрывается в последний раз, квартира кажется опустошённой. Хосок начинает собирать пустые бутылки, напевая какую-то песню Кеши. «Скелеты», может быть. Тэхён наконец поднимает взгляд. — Скоро пойду, — говорит он. — Просто нужна минута. Хосок без колебаний машет ему рукой. — Не торопись. Потом, почти как запоздалая мысль, смотрит на спальню. — Если захочешь зайти туда перед уходом — Чонгук ещё здесь. — Он здесь? — Сказал, что ему нужен воздух. — Хосок улыбается ему. — Опять же, без давления. Это не подстава, помнишь? Квартира Хосока небольшая. Как и все остальные. Балкон — это едва ли больше, чем прямоугольник бетона, прилепленный к боку здания, огороженный металлическими перилами по пояс, облупившимися в некоторых местах от многолетнего солнца и запустения. В углу стоит одинокий пластиковый стул и маленький ржавый столик, который выглядит так, будто его протащили минимум через три разные квартиры, прежде чем он оказался здесь. За ним город растянулся не видом, а фрагментами. Кусочек грязной улицы внизу. Свечение вывески ликёрного магазина напротив. Пальмы, превращённые в тёмные силуэты на фоне ночного неба. Лос-Анджелес, лишённый своей славы, известности и блеска — просто голый и непривлекательный. Тэхён стоит в ногах кровати Хосока, глядя на спину Чонгука. Тот прислонился к перилам, локти лежат на металле. Он закрыл за собой раздвижную дверь, и между ними тонкий барьер из стекла. Тэхён поднимает руку и стучит раз по нему. Чонгук выпрямляется и медленно оборачивается. Они смотрят друг на друга сквозь стекло, высокие ботинки Чонгука делают их одного роста, глаза в глаза. Тэхён держит руку там, где она опустилась обратно к боку, дыша поверхностно в ожидании. Через мгновение он видит, как Чонгук выдыхает, прежде чем ненадолго отвести взгляд. Потом взгляд возвращается. Он делает шаг вперёд и раздвигает дверь ровно настолько, чтобы поместился один человек. — Тебе что-то нужно? — Нет. Ответ застревает там, и Чонгук выглядит смущённым. Открытая дверь впускает тонкое лезвие холодного воздуха, которое обвивается вокруг его рук. Ему стоило бы надеть куртку обратно. — Я собирался уходить, — вместо этого говорит Тэхён. — Хосок сказал, ты всё ещё здесь. Чонгук кивает раз, выражение лица нечитаемое. Он держит одну руку на краю двери — не совсем приглашая, но и не закрывая её. — Ладно. — Ага. — Ладно, — повторяет Чонгук. — Ну, пока тогда. Чонгук просто смотрит на него, изучая лицо, словно ждёт, когда остаток фразы появится сам собой. Когда этого не происходит, он просто хмурит брови. — Что-то ещё? Это... это всё? Тэхён моргает. — В смысле, ты пялился на меня весь вечер, Тэхён. Если есть что-то ещё, что хочешь сказать, то скажи. — Прости. С губ Чонгука срывается короткий, совершенно безрадостный смешок. Он склоняет голову набок. — За что именно? Взгляд Тэхёна опускается на пол, на полосу света, прорезающую ковёр от открытой двери. — За всё. Недостаточно. Он понимает это в ту же секунду, как слова срываются с губ. Это может означать что угодно, а значит — вообще ничего. И Чонгук, похоже, тоже так думает, судя по злому фырканью. — Ты понимаешь, что это ничего не значит, да? — Знаю. Чонгук внимательно смотрит на него. — А «я скучаю по тебе»? Это что-то значит? Выражение Чонгука дрогнуло — гнев всё ещё там, но теперь неустойчивый, выбитый из равновесия прямотой. Особенно от такого человека, как Тэхён. Он на мгновение отводит взгляд, язык прижимается к внутренней стороне щеки. — И что это должно значить? Тэхён колеблется. — Мне нужно завершение. Чонгук издаёт ещё один смешок — теперь откровенно недоверчивый. — Завершение? — Рука соскальзывает с двери. — Это всё, что тебе нужно? Ради этого весь разговор? — Ну, я— — Оставь меня в покое, Тэхён. Плечи Тэхёна сжимаются. — Я думал— — О чём? — голос Чонгука звенит. — Что попросишь прощения, обретёшь покой — и снова растворишься, делая вид, что я не существую? — Это не— — Разве нет? — Голос Чонгука взлетает вверх, острый от недоверия. — Ты никогда — ни разу — не хотел, чтобы я был в твоей жизни? Тэхён замирает. — Скучаешь по мне? — не отступает Чонгук. — Неужели? Не похоже — если тебе от меня больше ничего не нужно. — Ты знаешь, что это неправда, — настаивает Тэхён, почти шёпотом. — Ты знаешь — я всегда хотел быть с тобой. Чонгук недоверчиво фыркает. — Знаю? Он стоит так же, как в тот день. Молча, неподвижно, позволяя моменту пройти мимо, пока слова громоздятся между ними. Чонгук смотрит на него, что-то в выражении лица меняется. Он просто качает головой с разочарованием. — Хочешь поставить точку? — Он делает дрожащий вдох. — Что ж, давай. Только, пожалуйста... не разбивай мне сердце сильнее, чем уже разбил. Он делает шаг вперёд и задвигает балконную дверь за собой с тихим щелчком. Когда он собирается уйти, Тэхён молча протягивает его куртку, рука вытянута наполовину. Чонгук останавливается ровно настолько, чтобы посмотреть на неё, прежде чем прижать куртку обратно к груди Тэхёна. Его плечо задевает его, когда он вылетает из комнаты. Мгновение спустя входная дверь открывается и закрывается, звук эхом разносится по квартире.

⏾

Между его коленями — миска с мандаринами. Тэхён берёт один и разрывает его, не очищая как следует, большие пальцы впиваются в мягкий шов, пока кожура не лопается. Он разрывает его на части и отделяет дольку, просто чтобы сдавить её между пальцами. Мякоть поддаётся легко. Сок выступает на костяшках и стекает по тыльной стороне ладони, капая на пол. Он смотрит, как это падает. Он делает это снова с другой долькой. Ещё одной. Потом ещё. Пальцы начинают болеть. Он опрокидывает миску от себя боковой стороной руки. Она катится, тихо стучит о ножку журнального столика и останавливается на боку. Несколько раздавленных долек высыпаются на ковёр. Он встаёт и идёт на кухню. Свет гудит над головой, когда он щёлкает выключателем. Он открывает холодильник и смотрит внутрь. На средней полке стоит прозрачный контейнер с клубникой с фермерского рынка. Он достаёт одну и держит за хвостик. Она холодная из холодильника, упругая под пальцами. Он откусывает, не помыв. Он жуёт раз. Сладость расцветает слишком быстро, слишком ярко на языке. Почти мгновенно становится приторной. Челюсть двигается снова по привычке, но желудок в ответ сжимается. Почти без предупреждения он резко наклоняется вперёд. В основном кислота. Чёрный кофе, цитрусовые и желудочная кислота, обжигающая горло и рот, щиплющая зубы, когда его рвёт над раковиной. Надкусанная клубника брошена рядом со сливом, красная на белом фарфоре. Он включает кран и полощет рот, сплёвывая дважды, прежде чем выпрямиться. Потолочный свет теперь кажется слишком резким. Он щурится от него, глаза слезятся. Прошло два дня с тех пор, как Тэхён видел своего кота. Он продолжает садиться и прислушиваться к любому шуму, но каждый раз это оказывается что-то случайное в его квартире. Трубы оседают, льдогенератор в холодильнике, кондиционер. Каждый раз, когда он слышит хоть что-то, он садится, сердце глупо спотыкается, и он думает: вот ты где. Но там ничего нет. Он дважды проверяет кошачью дверцу, приседая, чтобы убедиться, что она не застряла, что она каким-то образом не захлопнулась и не заперла Бандаля снаружи. Поэтому он решает вынести мусор. Мешок едва наполнен, но он всё равно завязывает его и сунет ключи в карман. Он держит взгляд направленным в пол, проходя мимо других дверей в коридоре, высматривая любое движение. Он надеется, что Бандаль может ждать перед чьей-то другой квартирой, свернувшись на чужом коврике так же, как когда-то ждал на его. Ночной воздух прохладный и немного бодрит его. Он останавливается сразу за входом, глаза автоматически сканируют: низкие кусты вдоль дорожки, тени под припаркованными машинами, узкую полоску земли, где сорняки упрямо пробиваются сквозь асфальт. — Бандаль, — тихо зовёт он. Мусорный контейнер стоит сбоку здания. Он заглядывает за контейнеры для переработки, проверяет маленькую нишу возле служебной двери, выглядывает через забор между их жилым комплексом и соседним. Ничего. Он поднимает крышку контейнера и бросает мешок внутрь. Тот приземляется с тихим, разочаровывающим глухим стуком. Вытирая руки о заднюю часть джинсов, он обходит здание сзади. Он видит окна всех квартир с этой стороны, аккуратно расположенные друг над другом, прямоугольники жёлтого и белого, светящиеся на фоне темноты. Он считает этажи. Один. Два. Три. Когда он добирается до семи, его взгляд сразу идёт к своему окну, немного левее центра. Там темно, как он и ожидал. Что-то сдвигается на периферии зрения. Движение в соседнем окне. Его глаза быстро находят тёмную фигуру на подоконнике, силуэт на фоне света. С такого расстояния трудно разобрать что-либо. Но фигура снова двигается, и он видит длинный хвост. Кот. Он считает окна от своей квартиры. Одно. Потом ещё одно. Это квартира Чонгука. Прежде чем он успевает обдумать это, свет внутри гаснет и окно темнеет. Когда он возвращается на седьмой этаж, он проходит мимо дверей одну за другой. Когда доходит до квартиры Чонгука, он не останавливается. Ну, не сразу. Он делает два шага мимо, прежде чем что-то тянет его назад. Он поворачивается, взгляд опускается к низу двери. К маленькому квадрату, вырезанному в дереве, где находится такой же дешёвый пластиковый клапан. Он приседает и слегка нажимает пальцем на его поверхность. Она качается внутрь почти без сопротивления. Он отступает назад, заставляет себя отвернуться и проходит остаток коридора, не оглядываясь. Тэхён распахивает дверь шкафа. Он отодвигает в сторону ряд курток, которые почти не носит со времён колледжа, пальцы скользят по разным тканям — шерсть, тюль, деним — пока не натыкаются на что-то более мягкое. Он срывает это с вешалки. Худи падает ему в руки. Выглядит так же, как он помнит: выцветшая чёрная, манжеты и воротник растянуты от долгой носки. Тэхён, не думая, прижимает её к лицу. Он вдыхает. Ничего. Он пытается снова, глубже на этот раз, втягивая столько воздуха, сколько могут вместить лёгкие. Всё равно ничего. Тэхён позволяет худи выскользнуть из рук. Она падает на пол, обмякшая и безжизненная. Он смотрит на неё. Потом медленно приседает и снова поднимает её. На этот раз он прижимает её к груди, а не к лицу, пальцы вцепляются в ткань, пока костяшки не начинают болеть. Он просто остаётся так, свернувшись над собой, дыша поверхностно. Ему требуется минута, чтобы надеть её. Юнги всегда был намного худее его, с узкими плечами и костлявыми конечностями даже до химиотерапии. Худи на Тэхёне выглядит иначе. Ткань натягивается на груди, а подол едва достаёт до карманов джинсов. Хотя рукава всё ещё слишком длинные. Они скрывают руки так же, как когда-то скрывали руки Юнги. После того как он заболел, ему всегда было холодно — он натягивал манжеты одежды на костяшки, чтобы ни дюйм кожи не оставался открытым. Тэхён делает то же самое сейчас, пряча кулаки глубоко в рукава, когда выходит из квартиры. Он проходит едва несколько шагов, прежде чем слышит голос. — Привет. Тэхён останавливается и поднимает голову. Джуни снова прислонился к стене у квартиры Чонгука. Та же оранжевая шапка на месте, плотно надвинута на волосы. Он кивает ему в знак приветствия. — Ты здесь живёшь? — Да. — Тесен мир. Тэхён только кивает раз. — Я жду Чонгука, — добавляет Джуни. — Он забежал за чем-то. — А. Понятно. — Ты куда-то идёшь? — Просто на прогулку. — Ясно. В этот момент щёлкает замок. Они оба смотрят на звук. Дверь Чонгука открывается, и он выходит, одетый так же небрежно — толстовка и такие же шорты. Одна рука остаётся на ручке, чтобы закрыть дверь за собой, но он останавливается, переводя взгляд между ними, удивление мелькает на лице. — О, привет. — Он— Дыхание Тэхёна прерывается, когда что-то проскальзывает мимо его лодыжки, близко к земле. Он смотрит вниз и видит чёрный мех у своей икры. — Бандаль? В ответ он получает взмах хвоста. Он медленно поднимает взгляд и обнаруживает, что Чонгук смотрит. Не на кота, а на него. Удивление на его лице сменилось виной. — Он... он только что вышел из твоей квартиры? Чонгук открывает рот. Закрывает. — Вот где он пропадал каждый день? Чонгук выдыхает, проводя рукой по волосам. — Тэхён, я... Бандаль снова обвивается вокруг лодыжек Тэхёна. — Я могу объяснить. — Я видел его на твоём подоконнике прошлой ночью. Когда выносил мусор. Губы Чонгука приоткрываются. — В смысле, это могла быть и Ёуль тоже. — Ёуль? Кто такая Ёуль? Джуни прочищает горло. — Э-э, — говорит он, уже отступая назад. Он бросает на Чонгука взгляд — наполовину вопрос, наполовину понимание. — Увидимся позже, ладно? Чонгук кивает раз, благодарный и рассеянный одновременно. — Да. Напиши мне. Бандаль выбирает этот момент, чтобы принять решение. Он отходит от ног Тэхёна и направляется обратно к двери Чонгука, проскальзывая внутрь без колебаний. Он останавливается сразу за порогом и оглядывается, хвост изгибается ожидающе. Чонгук открывает дверь шире. — Заходи. И впервые за год Тэхён переступает порог квартиры Чонгука. Несмотря на одинаковую планировку, Тэхён всегда любил это место гораздо больше, чем своё собственное. Оно кажется больше и полнее. Как дом. Квартира Тэхёна — это раковина, которая эхом отдаёт звуки. Когда окна закрыты, когда крышка пианино открыта и он играет просто чтобы заполнить воздух, звуки возвращаются к нему. Чонгук же наполнил своё пространство с любовью. Лампы вместо потолочного света, каждая создаёт свой собственный золотой островок. Плед, переброшенный через подлокотник дивана. Низкий журнальный столик, его тёмное дерево отполировано до гладкости, с неподходящими друг к другу подставками под кружки. На стенах — постеры в рамках с различных танцевальных шоу и маленькие картины с океаном. Есть принт полумесяца с крошечными звёздами. И, конечно, все эти маленькие безделушки, которые он находил на блошиных рынках Лос-Анджелеса. Керамическая миска у двери для ключей и мелочи. Зеркало с волнистым краем в золотой раме. Стопка книг, написанных полностью на французском, но Чонгуку понравился вид потрёпанных корешков и загнутых углов, поэтому он купил их. Чонгук молча манит его в спальню. Тэхён колеблется лишь секунду, прежде чем последовать за ним. — Смотри. На полу возле кровати стоит плетёная кошачья лежанка, одна из тех круглых с приподнятыми краями. Внутри — серая кошка, аккуратно свернувшаяся калачиком. Её голубые глаза открываются наполовину, когда они входят. Бандаль всё равно подходит к ней. Он обходит лежанку раз, обнюхивает край, а затем устраивается рядом с другой кошкой без колебаний. Их тела подходят друг к другу, чёрный и серый прижаты близко, хвосты переплетаются. Тэхён издаёт тихий звук удивления. — Он начал приходить ни с того ни с сего, — тихо говорит Чонгук. — Через несколько недель после того, как я её завёл. Тэхён сглатывает. — Ты не знал, что он мой. — Поначалу не знал. Однажды я увидел, как он заходит в дверцу на твоей двери, но я... я не был уверен, живёшь ли ты ещё здесь или нет. — До встречи в лифте? Чонгук кивает. — Да. — Его взгляд скользит к полу, туда, где две кошки свернулись вместе, словно всегда умели это делать. — Потом я думал сказать тебе, — признаётся он. — Почему не сказал? Чонгук выдыхает. — Она казалась такой счастливой, когда он рядом, и я не хотел отнимать это ни у одного из них. Горло Тэхёна сжимается. — Я бы не разлучил их. Никогда бы этого не сделал. Неужели Чонгук правда думал, что он настолько жесток? Чонгук кивает, выглядя слегка облегчённым. — Ладно. — Ты сказал, её зовут Ёуль? — Да. Ёуль. Мелкий ручей. — Мне пора идти. — Ладно. Кошки не шевелятся. Бандаль остаётся свернувшимся рядом с Ёуль, хвост всё ещё переплетён с её, совершенно довольный оставаться там, где есть. Тэхён медлит в дверном проёме, пальцы бесполезно сжимаются и разжимаются внутри рукавов худи. Тэхён замечает, что Чонгук фиксируется на этом движении, на том, как пальцы Тэхёна исчезают и появляются. Его взгляд затем скользит вверх по рукаву. — Это Юнги? Тэхён выдыхает через нос, а затем кивает. — Она... — Чонгук колеблется. — Она всё ещё пахнет им? Тэхён качает головой раз. Что-то в лице Чонгука сжимается от этого. Его рот опускается вниз, большие карие глаза наполняются горем, которое выглядит почти как вина, словно он жалеет, что вообще спросил. — Прости, — тихо говорит он. Тэхён пожимает плечами — мелко и беспомощно. — Прошло много времени. — Но всё же. — Он смотрит на спящих кошек. — Я помню, как много это для тебя значило. Тэхён сжимает губы, стараясь не дать себе расплакаться. — Такое ощущение, что он медленно ускользает. Я думал, если буду достаточно долго держаться за вещи, которые ему нравились, будет казаться, что он на самом деле не ушёл. Чонгук просто кивает с пониманием. — Ещё один человек, которого я знаю, переживает потерю. И он, кажется, приходит к тому же осознанию. — Что держаться не останавливает это? — Да, — говорит Чонгук. — Но это не значит, что ты отпускаешь. — Это Намджун? Чонгук смотрит на него с удивлением. — Откуда ты знаешь? Тэхён приподнимает одно плечо. — Просто догадка. — Или глаза. Глаза никогда не врут. Чонгук выдыхает, звук тонкий. — Да, — говорит он. — Это он. Его девушка. Она... она погибла в автокатастрофе около восьми месяцев назад. — Это... ужасно. — Да. Пауза. Тэхён колеблется, потом спрашивает: — Как вы познакомились? Чонгук выдыхает звук, который почти похож на смех. — На терапии. Тэхён моргает. — На терапии? — В приёмной, — уточняет Чонгук. — Мы ходим к одному терапевту, и у нас сеансы подряд. Однажды мы просто начали разговаривать. Тэхён смотрит на него. — Ты ходишь к терапевту? Губы Чонгука кривятся, но юмора в этом нет. — Да, — говорит он. — Хожу. Ну, ходил. Но потом стало слишком дорого. С работой туго. — Это... это хорошо. — Было, — соглашается Чонгук. — Думаю, я перерабатывал потерю другого рода. И не мог сделать это один. Тэхён кивает, глаза щиплет от намёка. — Я рад. Он внезапно слишком осознаёт, где они находятся. Стоят рядом в комнате, где провели бесчисленные ночи вместе. Чонгук часто лежал наискосок через всю кровать, листая телефон, пока Тэхён прислонялся к изголовью, сочиняя тексты. Ноги переплетены, как кошачьи хвосты. Они так же смотрели фильмы. Чонгук подпирал телефон подушкой, потому что отказывался покупать ноутбук, настаивая, что экран вполне нормальный, когда Тэхён жаловался. Половину времени они пропускали целые сцены, потому что Чонгук ставил на паузу, чтобы показать какое-нибудь тупое видео, найденное в интернете, и один из них растворялся в смехе просто от того, что другой тоже смеялся. Некоторые ночи они почти не разговаривали. Приходили домой выжатыми, обувь сброшена где попало, одежда разбросана небрежными следами, и рушились вместе. Если не были слишком уставшими, Тэхён слишком долго держал руку на бедре Чонгука, подталкивал колено между его ног и слушал, как Чонгук стонет его имя, пока он доводит его до пика. Эта комната видела их самыми незащищёнными. — Ты ходишь? — Мм? — К терапевту? Тэхён качает головой, и Чонгук в ответ кивает — смирённо, почти как будто он этого ожидал. — Всё ещё не хочешь помощи, да? — Наверное, нет. Чонгук закусывает нижнюю губу — знакомая привычка, которую Тэхён видел сотни раз, — и отводит взгляд к окну. У него внезапно возникает желание протянуть руку и зацепить большим пальцем его губу, чтобы освободить её, как раньше. Голова болит. — Мне пора. На этот раз Чонгук просто ничего не говорит.

⏾

В день, когда родился Тэхён, была дождливая декабрьская ночь в Сиэтле. Большинство его ранних воспоминаний связаны с дождём: как он держит Юнги за руку на мокрых тротуарах, как отец учит его кататься на велосипеде через большие лужи в их районе, запах кофе в придорожной закусочной, где он сидел и делал домашнюю работу, пока мать смотрела в окно. Когда Тэхёну было семь, а Юнги девять, родители решили вернуться в Корею, туда, где их ждали семьи. Но они настояли, чтобы дети остались, чтобы они выросли американцами и получили ту жизнь, которую родители для них представляли. Поэтому они отдали сыновей в пансион в Ричмонде, штат Вашингтон. Поначалу Тэхён ненавидел это место. Три одиноких кирпичных здания, спрятанных за вечнозелёными деревьями. Он плакал в первую ночь, уткнувшись лицом в подушку, которая не пахла порошком, что использовала его мать. Юнги забрался к нему в кровать, когда увидел, как дрожат его плечи. — Ты привыкнешь, — прошептал Юнги. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. И не позволил. Так они и росли. Куда бы Юнги ни пошёл, Тэхён следовал за ним. Они разделяли маленькие бунты пансионской жизни — проносили закуски и газировку в общежитие, крались в музыкальный класс поздно ночью, чтобы играть на пианино. Юнги помогал Тэхёну учить новые ноты, а Тэхён слушал, как Юнги говорит о звёздах, гравитации и о том, как вселенная сворачивается сама в себя. Когда другие дети дразнили Тэхёна за то, что он тихий, Юнги вступался. Когда Юнги замыкался в себе, Тэхён знал, как вытащить его обратно. После выпуска Юнги приняли в Бостонский университет на астрофизику. Тэхён последовал за ним на восток, поступив в Бостонский колледж, их университет-конкурент. Он выбрал специальность информатики, чтобы выполнить часть родительской «американской мечты», но втайне взял музыку как дополнительную специализацию, чтобы продолжить своё хобби. После колледжа Юнги остался в Бостоне. Он принял должность преподавателя физики в БУ. Именно там он встретил своего будущего мужа Сокджина, который был блестящим и добрым, ещё одной братской фигурой для Тэхёна. Тэхён наблюдал, как они строят жизнь вместе, и чувствовал себя довольным, несмотря на то что находился немного в стороне от чего-то постоянного. Его же, с другой стороны, потянуло обратно на западное побережье. Хосок, единственный настоящий друг, которого ему удалось завести в колледже, объявил однажды вечером за дешёвой доставкой, что переезжает в Калифорнию, чтобы открыть танцевальную студию. Тэхён, на волне импульса, подал заявку на стажировку в компанию по разработке видеоигр в центре Лос-Анджелеса. Они оказались в одном городе, но жили разными версиями его. Отдельные квартиры, дни, продиктованные рабочими графиками, а не общим университетским распорядком. Тэхён говорил себе, что так выглядит взросление. Люди отдаляются, жизни расходятся, любовь растягивается тонко, но остаётся целой. Чонгук вошёл в его жизнь через год после того, как он поселился в Лос-Анджелесе. Это был обычный вторник, июльский день. Он заскочил в студию Хосока в обеденный перерыв, балансируя две картонные коробки с бейглами у груди, а пластиковая переноска с лимонадом врезалась в пальцы. В студии было шумно, когда он вошёл. Музыка отдавалась от стен, а тела двигались в отрепетированном унисон перед зеркалами. Тэхён замер у входа, не зная, куда всё это поставить, пока Хосок не заметил его и не махнул рукой с энтузиазмом. — Спаситель, — беззвучно произнёс Хосок. Тэхён поставил коробки на складной стол у стены, уже планируя побег. Он наполовину развернулся к двери, когда музыка резко оборвалась. И тогда Тэхён заметил его. Парень стоял ближе к центру зала, руки на бёдрах, грудь вздымается и опадает. Внимание Тэхёна сначала зацепилось за его лицо — широкие оленьи глаза, обрамлённые густыми ресницами, внимательные и выразительные даже в покое. Нос был округлым, смягчал черты, а рот изгибался вверх естественно, словно всегда был на грани улыбки. Волосы были немного взъерошены — тёмные и пушистые, влажные от пота, неровно откинутые со лба. В нём было что-то открытое, что-то, что заставляло смотреть легко и делало невозможным отвести взгляд. Лишь затем Тэхён позволил себе оглядеть остальное: простая чёрная майка, облепившая торс, просторные штаны низко на бёдрах, громоздкие ботинки, намертво вросшие в пол. На плече распускался оранжевый цветок — вытатуированный, яркий. Хосок хлопнул в ладоши. — Окей, пятнадцатиминутный перерыв! Пончики от моего лучшего друга. Внимание незнакомца переключилось тогда, любопытство вспыхнуло, когда его взгляд остановился на Тэхёне. Их глаза встретились. Тэхён просто стоял там, будто его поймали под прожектором без каких-либо инструкций. Незнакомец улыбнулся ещё шире, и да, это было самое красивое, что Тэхён когда-либо видел. Неожиданное и обезоруживающее, и внезапно Тэхён забыл, зачем вообще пришёл. — Знаешь, тебе не обязательно оставаться. — Хм, что? — Я сказал, тебе не обязательно оставаться, — повторил Хосок. — Кто... кто это? — Тэхён проигнорировал Хосока, указывая пальцем на парня, который теперь сидел на полу и ел кунжутный бейгл вместе с четырьмя другими танцорами. Хосок как-то сразу понял, о ком речь. — Чон Чонгук. Сегодня у него прослушивание. — На что? Ухмылка Хосока расширилась. — На работу. И поверь мне — тебе захочется остаться на это. И он остался, ещё как. Чонгук, очевидно, получил работу, и Тэхён находил всё больше и больше поводов заходить в студию: приносил еду, забирал Хосока, хотя у того тогда была машина. Они пошли на кофе однажды. Потом ещё раз. Потом на ужин. Чонгук рассказывал ему о Нью-Йорке, о том, как рос там, о Нью-Йоркском университете Стерна и всех раздражающих, морально серых студентах-финансистах, с которыми ему приходилось общаться. Он смеялся, когда рассказывал Тэхёну о лицах родителей, когда объявил, что переезжает в Лос-Анджелес танцевать. — Они до сих пор думают, что это временное, — сказал он, с улыбкой и немного грустно. — Очень дорогое и долгое увлечение. Чонгук встречался со многими. Он этого не скрывал. У него было много бывших парней, имена которых Тэхён не пытался запомнить. Он говорил о любви как о чём-то знакомом, чём-то, за чем гонялся и что отпускал раньше. Тэхён же, с другой стороны, почти никогда ни с кем не встречался. Он не знал правил. Не знал, насколько быстро — это слишком быстро. Видимо, Чонгук тоже не знал. К тому времени, когда Тэхён осознал, что влюблён, Чонгук уже переехал в квартиру тремя дверями дальше на том же этаже. Это случилось абсурдно по-домашнему — Чонгук жаловался, что его старое место слишком далеко от студии, Тэхён упомянул о свободной квартире в его доме. Они регулярно ходили на утренние прогулки перед работой. Они пробовали уличную еду по вечерам, ранжировали её и клялись в верности одному фургончику с тако, прежде чем предать его на следующей неделе. Они ездили на пляж в выходные Тэхёна, бросали обувь в песке и бегали, пока не покрывались песком и солью. Однажды на лотке у набережной они купили одинаковые ожерелья. Просто T и J на тонких золотых цепочках, и с того дня они носили инициалы друг друга каждый день. Юнги удивлялся всякий раз, когда Тэхён говорил о нём и Чонгуке. — Ты? Ты это сделал? — только и говорил он по телефону, недоверчиво и с нежностью. А также: — Я никогда не видел, чтобы ты так улыбался. Это было правдой. Никто не заставлял его смеяться так, как Чонгук. Никто не заставлял его чувствовать себя таким комфортным и любимым, как Чонгук. Ему удалось вытащить Тэхёна из раковины, в которой он жил всю свою жизнь. Тэхён начал писать собственную музыку через год отношений. Сначала это были просто обрывки. Он нацарапывал тексты на полях блокнотов, предназначенных для работы. Всё возвращалось к Чонгуку. Его глаза, его зубастые улыбки, то, как его талия ощущалась в руках Тэхёна. Он позволял песням накапливаться. Когда небольшой лейбл вышел на связь, Тэхён был ошеломлён. Он выпустил альбом под псевдонимом — V — используя фотографию Чонгука, которую сделал однажды днём на улице. Она была слишком приближена, немного размыта. Только одна сторона его лица, когда он показывал знак мира, пальцы сложены в V над одним глазом. Америка схавала это. Альбом стал вирусным во всех смыслах. Интернет восхищался песнями о любви, о том, как каждая из них была настолько разрушительно конкретной. Тэхён уволился с работы, чтобы работать с лейблом постоянно, и провёл следующие два месяца, давая удалённые анонимные интервью и продвигая свою музыку на всех социальных платформах. Чонгук любил альбом больше, чем сам Тэхён. Он ставил его на повтор в машине, подпевал мелодиям, которые Тэхён даже не осознавал, что напевал вслух, и хвастался своим парнем всем, кто готов был слушать, ни разу публично не соединив точки. Он любил песни, хотя не мог осознать, что все они о нём, что Тэхён чувствовал так много к нему, и это как-то делало всё ещё хуже. Вернее, даже лучше. Через шесть месяцев после выхода альбома — примерно через полтора года любви к Чонгуку — Юнги заболел. Рак поджелудочной железы. Тэхён поначалу не до конца осознавал серьёзность. Но быстро научился. Он начал летать туда-сюда между Лос-Анджелесом и Бостоном так часто, что аэропорты сливались воедино. Он сидел в тесных креслах ночных рейсов, колени поджаты, смотрел в никуда, репетируя оптимизм, в который не очень-то верил. Он ходил на приёмы, когда мог — сидел рядом с Юнги и Сокджином в стерильных кабинетах, слушая слова вроде агрессивный, план лечения и качество жизни. Он смотрел, как Сокджин кивает и задаёт вопросы, смотрел, как Юнги шутит с медсёстрами, как всегда, его сухой юмор не изменился, пока Тэхён просто молча сидел. Когда Сокджину нужно было работать, потому что страховки и счета сами себя не оплатят, Тэхён оставался дома с Юнги. Он помогал ему ходить по квартире. Он узнал, какая еда легче проходит. Юнги развил одержимость мандаринами. Это было одно из немногого, что он мог стабильно переносить. Он сидел с Тэхёном долгими днями, чистил дольки, пока телевизор монотонно гудел. Пока Юнги не засыпал, а Тэхён оставался считать его вдохи, надеясь, что ни один из них не будет последним. Тэхён возвращался в Лос-Анджелес раз в две недели. Хотя они никогда не говорили о дальних отношениях, не всерьёз, Чонгук никогда не задавал вопросов. Он держал Тэхёна на диване, пока тот плакал, грудь твёрдая и устойчивая под его щекой. Они пили вино вместе, пока голова Тэхёна не становилась легче, а потом Чонгук пел ему — тихо, несовершенно, немного стесняясь этого — жалуясь, что его голос и рядом не так хорош, как у Тэхёна. Он смотрел видео и учился готовить и печь, всё для того, чтобы Тэхёну не приходилось выходить из квартиры, чтобы поесть. Через два месяца после диагноза Юнги умер. Времени не хватило, чтобы приспособиться. Не хватило времени надеяться. В один момент Тэхён держал руку брата, чувствуя, какой лёгкой и хрупкой она стала, а в следующий он стоял в больничном коридоре, пока размытые глаза пытались сфокусироваться на движущемся рте доктора. Когда он проснулся, за окном был уже поздний день. После смерти Юнги дни начали сливаться воедино. Тэхён потерял всякое ощущение времени. Шея болела от угла, в котором он спал, худи неудобно скомкалась под ним. В квартире было тихо, если не считать бормотания голоса, доносившегося с кухни. Тэхён оставался неподвижным, глаза полуприкрыты. — Да, я в порядке, — говорил Чонгук. — Почему? Пауза. Потом Тэхён услышал голос Ынву через телефон Чонгука. Ынву был одним из его друзей из Нью-Йоркского университета. — Ты выглядишь больным. Серьёзно, ты сильно похудел с тех пор, как я видел тебя в последний раз. Чонгук засмеялся, но смех был тонким. — Я в порядке, чувак. Правда. — Я... надеюсь, это не из-за Тэхёна. Тэхён почувствовал это как физический удар. Он зажмурил глаза, дыхание застряло на полпути. Первым инстинктом было сесть, объявить, что он проснулся, взять на себя ответственность за то, что висело невысказанным в воздухе. Но он не сделал этого. Остался там, где был, замёрзший во времени и пространстве. — Он многое переживает, — защищался Чонгук. — Не хочу делать это о себе. Ынву сказал что-то ещё, тише на этот раз и слишком приглушённо, чтобы Тэхён мог расслышать. — Я знаю. Я знаю. Я тоже забочусь о себе, обещаю. Тэхён повернул лицо в диванную подушку, ткань грубо царапала щёку. Горло горело. Он думал о всех способах, которыми его горе просачивалось наружу, как оно пятнало человека, ближайшего к нему, как бы осторожен он ни пытался быть. Он попытался вспомнить последний фильм, который они смотрели вместе, последний раз, когда они ходили на свидание, или последний раз, когда он сделал что-то для Чонгука. Приготовил ему еду, когда тот выглядел уставшим после работы. Купил ему цветы на фермерском рынке просто так. Написал ему песню о том, как сильно его любит. Рассмешил его хотя бы. Он не мог вспомнить ничего. Всё, о чём он мог думать — это Чонгук, приносящий ему еду, Чонгук, держащий его, когда он разваливался на части, Чонгук, освобождающий место — снова и снова и снова — пока Тэхён сжимался. Дисбаланс казался внезапным и жестоким в своей очевидности. — Малыш, — голос Чонгука донёсся с кухни. — Ты проснулся? Тэхён напрягся. Чонгук появился в поле его зрения секундой позже, босиком, миска в обеих руках. — Я сварил тебе супа. Я трогал твой лоб раньше, и показалось, что у тебя жар. Тэхён медленно повернул голову и посмотрел на него. Действительно посмотрел на него впервые за то, что казалось неделями. Скулы Чонгука стали острее, чем раньше, более впалыми, словно что-то медленно вырезало его изнутри. Звёзды, которые когда-то так живо жили в его глазах, потускнели. Щёки больше не румянились, как раньше. Мешковатая белая домашняя футболка висела на нём, воротник сполз с одного плеча, а ткань практически поглощала его целиком. Он выглядел меньше. Сравнение было непрошеным. Он подумал о Чонгуке, которого видел в студии, когда увидел его впервые — таком ярком и энергичном, с сильным телом, одетым с иголочки, таком уверенным в себе. О том, как он смеялся всем лицом. О том, как он притягивал внимание всей комнаты, просто существуя, в том числе и Тэхёна. Каким живым он тогда выглядел. — Тэ? — Нам нужно расстаться. Миска выскользнула из его рук и разбилась о пол. Суп брызнул повсюду — на паркет, на бок дивана, на ковёр. И пятно до сих пор есть на ковре Тэхёна по сей день.

⏾

Тэхён снова покидает квартиру. Кажется, в последнее время это случается всё чаще, но, может, просто даже маленькие выходы вроде стирки или выноса мусора кажутся ему очень значительными. Но на этот раз это более крупное событие. Свадьба, если точнее. И это дело рук Хосока. — Мы врываемся на свадьбу. — Мы что? — Расслабься. Нас пригласили, — поправился Хосок. — Пара заказала нескольких наших танцоров для современного номера, пока люди едят. Ужин и представление, так сказать. — Ты танцуешь? — Нет, я ем. — Тогда зачем тебе нужно, чтобы я пришёл? — Ты хочешь хорошей еды или нет? Место проведения оказывается дальше, чем ожидал Тэхён, спрятанное в холмах, и добираться в лос-анджелесских пробках приходится целый час. Само здание довольно шикарное: из тёплого дерева и стеклянных панелей, украшенное маленькими гирляндами, которые мягко светятся с наступлением сумерек. Тэхён задерживается с несколькими другими членами студии у входа, пока Хосок сверкает своей обычной солнечной улыбкой координатору свадьбы и машет им пройти. Внутри так же шикарно, как снаружи. Гости расхаживают в отглаженных костюмах и длинных шёлковых и атласных платьях, хватая закуски и бокалы шампанского с подносов официантов, пока беседуют. Он смотрит на себя и проводит рукой по передней части рубашки. Он не смог найти утюг раньше, не мог вспомнить, куда его положил в последний раз, или вообще есть ли он у него, поэтому повесил рубашку в ванной, пока принимал душ, надеясь, что пар справится с задачей. — Ты выглядишь нормально, — шепчет Рокси ему на ухо. Она высовывает ногу из-под чёрной длинной юбки, показывая кроссовки Converse вместо туфель на каблуке. — Расслабься. Тэхён улыбается ей. — Спасибо. Рокси ухмыляется в ответ, уже направляясь к бару. Вскоре их провожают к столу, расположенному в стороне с другими людьми от свадебного планировщика. Тэхён занимает место ближайшее к проходу, благодарный за лёгкий путь к отступлению, и держит бокал шампанского, не выпивая его. Зал постепенно затихает, когда подают ужин, и начинает играть музыка. Сначала тихо, низкие струнные, которые едва слышны над звоном столовых приборов и тихим разговором. Потом звук нарастает, и болтовня затихает. Три танцора выходят в открытое пространство между столами. Взгляд Тэхёна следит за ними сначала рассеянно, отмечая симметрию, то, как они располагаются в свободном треугольнике. И только через несколько секунд он различает их лица. Чонгук в центре, Чимин и ещё одна женщина, которую он смутно узнаёт, по обе стороны от него. Тэхён смотрит на Хосока, бросая ему многозначительный взгляд, а друг уже смотрит на него в ответ. Он выдыхает через нос и переводит внимание обратно, прежде чем Хосок успевает что-то сказать выражением лица. Чонгук одет просто: тёмные шёлковые брюки и прозрачная мятно-зелёная блузка, которая ловит свет, когда он поворачивается. Тэхён держит фокус на нём, когда тот выбрасывает ноги в прыжке. Он приземляется бесшумно, колени сгибаются, поглощая удар, руки рассекают воздух резкой линией. Чимин входит и выходит из его пространства, совпадая с ним удар в удар, пока женщина вплетается между ними. Но Тэхён едва их замечает. Он не может не пытаться насладиться каждой секундой наблюдения за танцем Чонгука снова, спустя год. Он всегда любил смотреть, как тот танцует. Не только из-за того, насколько хорош он в этом, но из-за того, насколько комфортно он при этом выглядит. В нём есть какая-то лёгкость, естественный баланс грации и силы, который никто не смог бы повторить, даже если бы попытался. Чонгук однажды сказал ему, что танец был его первой любовью, и он всегда предполагал, что это будет его последняя любовь, пока он не встретил Тэхёна. Но его первоначальное предположение оказалось правильным, потому что Тэхён сидит здесь сейчас на свадьбе, к которой не имеет отношения, в окружении незнакомцев, празднующих любовь, которая дошла до конца. Чонгук всё ещё танцует, он именно там, где должен быть, но делает это без Тэхёна рядом. Тэхён смотрит до конца и громко хлопает вместе со всеми остальными. Тэхён не знает, что заставляет его предложить Чонгуку подвезти домой. Может, дело в шампанском, потому что он всё-таки допил тот бокал, что держал, плюс ещё один. Может, в еде, конкретно в том стейке, приготовленном именно так, как он любит, и щедро политом чесночным маслом с тимьяном. А может, потому что он немного одурманен тем, каким красивым выглядит Чонгук. Эта мятно-зелёная рубашка может стать его проклятием, потому что вблизи она достаточно прозрачна, чтобы Тэхён едва различал, что под ней, когда свет падает правильно. Потемневшие соски, татуировка тигровой лилии, вьющаяся по плечу, и ниже, прямо над поясом брюк — татуировка из трёх переплетённых звёзд. Тэхён мог бы обвести эти звёзды наизусть, те, что целовал больше раз, чем может сосчитать. Он знает, что должен перестать смотреть. Он знает лучше. — А, — говорит Чонгук, прерывая его спираль, прежде чем она может углубиться ещё больше. — Эм... спасибо, но я обычно еду с кем-то. — А, — Тэхён моргает, момент возвращается в фокус слишком резко. Он быстро кивает, делая шаг назад. — Да, нет, всё нормально. Не переживай, я просто... подумал спросить. Чонгук колеблется. Он оглядывается через плечо на парковку, где несколько танцоров всё ещё задерживаются, погружённые в разговор. — Но в смысле, — добавляет он, — обычно это занимает намного больше времени. А я, вроде как, вымотался. Его глаза возвращаются к Тэхёну. — Так что да, — говорит он. — Если предложение ещё в силе, это было бы неплохо. — Д-да. Конечно, в силе. — Ладно. Тэхён держит взгляд на дороге, но это сложно, когда он гиперосознаёт всё. Чонгук сидит на его пассажирском сиденье. Слабый запах мыла, исходящий от его кожи, несмотря на то что он танцевал весь вечер. То, как он сидит на правой половине сиденья, намеренно держась ближе к окну, чем к Тэхёну. Скажи что-нибудь, говорит он себе. Что угодно. Они сидят в тишине уже почти двадцать минут, просто слушая радио, но его разум продолжает коротить. Разговоры никогда не были его сильной стороной в отношениях, поэтому он не доверяет себе не сказать что-то не то. Он рискует бросить взгляд. Чонгук просто смотрит в окно, городские огни скользят по его лицу мягкими полосами цвета. Он выглядит усталым, плечи опущены, голова едва касается стекла. Тэхён сглатывает. Это нормально? — думает он. Что они здесь, одни в таком маленьком пространстве. Чонгук, кажется, не слишком этим затронут. На следующем светофоре он выдыхает и наконец нарушает тишину. — Эм... дай знать, если музыка слишком громкая. Чонгук поворачивает голову и моргает на него, словно его вытаскивают из мысли. — Всё нормально, — говорит он. Потом, после паузы: — Спасибо ещё раз. За подвоз. — Не за что. — Я заметил, что ты оставляешь кошачий корм в моём почтовом ящике. Хватка Тэхёна на руле едва заметно крепчает. — А. Да. — Он делает небольшой вдох. — Я просто подумал... казалось несправедливым, что ты тоже кормишь Бандаля половину времени. Чонгук тихо мычит. — Я не против, — говорит он. — Правда. — Я знаю, — быстро отвечает Тэхён. — Я просто... прости. Не хотел, чтобы это было странно. Чонгук качает головой. — Это не странно. Всё нормально. Они проезжают ещё квартал в тишине, прежде чем Чонгук снова заговаривает. — Тебе одиноко без него рядом? — Эм. Чонгук бросает на него взгляд. — Я спрашиваю только потому, — продолжает он, — что завёл Ёуль для компании. Я предположил, что ты сделал то же самое. Так что подумал, должно быть тяжело, что его нет рядом так часто. Впереди светофор становится красным, и Тэхён нажимает на тормоз. — Да, — говорит он после того, как машина резко останавливается, — думаю, к этому было... сложно привыкнуть. — Он делает паузу. — Но на самом деле я не заводил Бандаля сам. — Нет? — Нет, он просто появился на моём пороге год назад и начал следовать за мной повсюду. Чонгук слегка улыбается ему. — Это мило. Может, он выбрал тебя, потому что знал, что ты нуждался в нём в то время. Тэхён тихо фыркает смехом. — Тогда у него хорошее чувство времени. — У котов обычно есть, — отвечает Чонгук. — Как думаешь, он начал бродить, потому что почувствовал, что ты меньше в нём нуждаешься? Тэхён отвечает, не думая. — Может, он почувствовал, что я нуждаюсь в тебе. Слова повисают в воздухе, и Чонгук смотрит на него слегка расширенными глазами. Он осознаёт, что сказал, на полсекунды слишком поздно, но красный свет становится зелёным, прежде чем он может забрать слова обратно. Он давит на газ, машина движется вперёд. Чонгук ничего не говорит. Он просто снова смотрит в окно, челюсть слегка двигается, словно он пережёвывает что-то невысказанное. — Прости, — выпаливает Тэхён, не в силах больше с этим сидеть. — Я не... не знаю, зачем это сказал. — Всё нормально. После этого они сидят в тишине. Жилой комплекс появляется в поле зрения через десять минут. Как раз когда они въезжают на парковочное место, текущая песня на радио заканчивается. — А дальше, — говорит диктор, тепло и ностальгически, — трек от артиста, по которому я правда скучаю. Тихий смешок от кого-то ещё в будке. — Да, серьёзно. Мы давно не слышали от него ничего нового, но эта всё ещё бьёт так же сильно. Желудок Тэхёна проваливается. — Мы скрещиваем пальцы за ещё один альбом когда-нибудь, — добавляет первый голос. — А пока вот один из наших фаворитов. Вступительные ноты льются в машину, и Тэхён чувствует волну тошноты. Его рука выстреливает вперёд и поворачивает регулятор, громкость падает до нуля. — Я... мне так жаль, — говорит он немедленно, слова спотыкаются друг о друга. — Я не знал, что они— Он замолкает. Чонгук не смотрит на него. Он застыл на пассажирском сиденье, поза закрылась сама в себе, руки свободно сложены на коленях. Его челюсть напряжена, глаза смотрят прямо вперёд на лобовое стекло. — Всё нормально, — говорит Чонгук через мгновение. Он тянется к ручке двери, потом смотрит на Тэхёна с чем-то смирённым. — Спокойной ночи. Он открывает дверь и выходит, тихо закрывая её за собой. Тэхён смотрит, как он уходит, через зеркало заднего вида. Чонгук не оборачивается. Он просто быстро пересекает стоянку, вводит код у входа и скользит внутрь. Пространство, которое он оставляет, кажется огромным. Тэхён бьёт основанием ладони по рулю, и звук трескается по салону машины. Он делает это снова, прежде чем позволить голове упасть вперёд.

⏾

Проходит три недели. Тэхён не видит Чонгука ни разу за это время. Сокджин прилетает на его день рождения, как и обещал. Он появляется утром тридцатого у двери Тэхёна в пальто, слишком тёплом для лос-анджелесской зимы, и с белой коробкой из пекарни, балансирующей в руках. Клубничный торт внутри немного покосился от полёта, взбитые сливки размазались по крышке, но Тэхён всё равно смеётся, когда видит его, звук удивляет их обоих. Они едят прямо из коробки, сидя на полу. Бандаль лежит между ними, умывается. Сокджин рассказывает ему о некоторых своих студентах в Колумбийском университете, о своей крошечной квартире на Манхэттене и о планах завести собственного кота. Потом он удивляет его ещё одной из любимых худи Юнги, на этот раз серой, и говорит, что это единственная, от которой ещё остался тот цитрусовый запах. Тэхён надевает её и плачет в широкое плечо Сокджина, пальцы вцепились в его рубашку. Сокджин обнимает его, бормоча что-то неопределённое. Вскоре после этого Тэхён склоняется над унитазом, и всё из его желудка выходит быстро — желудок отвергает клубнику и сахар. Сокджин тут же рядом, водит медленными кругами по его спине, держит волосы, чтобы не мешались, передаёт воду, когда всё кончается. — Прости, — хрипит Тэхён потом, споласкивая рот. — Ты... ты так старался. Сокджин тихо фыркает, махнув рукой. — Да брось. Главное, что ты в порядке. Два дня спустя они встречают Новый год на набережной. Они идут бок о бок, закутанные от прохладного океанского воздуха, держа в руках горячие воронки с выпечкой и корн-доги. Огни с аттракционов мигают вдали. Они останавливаются у перил, опираясь локтями на холодный металл и наблюдая, как тёмная вода накатывает и отступает. Где-то вниз по пляжу люди уже запускают небольшие фейерверки, хлопки далёкие и неровные. — Итак, — говорит Сокджин через некоторое время. — Ещё один год. — Да. — Надеюсь, этот будет добрее к нам. — Я тоже надеюсь. Когда наступает полночь, Сокджин просто подталкивает его плечом. — С новым годом, Тэхён. — С новым годом, Джин. Шестое января — дождливый день. Настоящий дождь, не та морось, которая обычно бывает в Лос-Анджелесе. Тэхён смотрит на него из окна и воспринимает это как знак не выходить из дома. Он, собственно, и не выходил с тех пор, как Сокджин улетел обратно четыре дня назад. Бандаль тёплый у него на коленях, свернулся тугим клубком, подбородок прижат к колену Тэхёна. Тэхён рассеянно проводит пальцами по мягкому чёрному меху под его подбородком, чувствуя ровное урчание, отдающееся в бёдрах. Его уши внезапно приподнимаются, и прежде чем Тэхён успевает среагировать, кот вскакивает, когти ненадолго скребут по дивану, прежде че�� он мчится в спальню. — Эй— Тихий стук, а затем безошибочный звон стекла о дерево. — Бандаль, — укоряюще говорит Тэхён, поднимаясь со вздохом. Он следует за ним в спальню и обнаруживает Бандаля, устроившегося на подоконнике, хвост резко взмахивает, пока он смотрит в покрытое дождевыми потёками стекло. Лампа в форме луны, которая когда-то стояла на тумбочке, теперь лежит на боку, отбрасывая полумесяц света на пол вместо стены. Тэхён приседает и поднимает её, устанавливая обратно и поворачивая выключатель, пока свет снова не становится ровным. — Осторожнее, — бормочет он, скорее устало, чем раздражённо. — Однажды ты её разобьёшь. Бандаль не обращает на него внимания. Он прижимается мордой к окну, его маленький розовый нос запотевает маленьким кругом на стекле, полностью сосредоточенный на том, что происходит снаружи. Тэхён выпрямляется и следует взглядом вниз по линии взгляда Бандаля сквозь дождь. Он щурится. Сначала он различает лишь расплывчатую фигуру у задней части здания. Кто-то стоит слишком неподвижно, а потом снова двигается, проходя короткий и неровный путь вдоль узкой полосы бетона у стены. Когда человек поворачивается, даже сквозь искажение воды и расстояния Тэхён узнаёт его лицо. Это Чонгук. Тэхён смотрит на Бандаля. Позвоночник кота прямой, а хвост бьётся из стороны в сторону резкими, взволнованными движениями. — Да, — бормочет Тэхён, уже зная. — Я его вижу. Он выдыхает — долго и устало — а затем тянется за курткой, переброшенной через спинку стула. — Оставайся, — говорит он Бандалю, хотя кот не выглядит так, будто собирается двигаться. Он хватает зонт у входной двери на выходе. Тэхён обходит здание сзади, его кроссовки слегка скользят по мокрому бетону, когда он сворачивает за угол. Голос Чонгука настигает его первым, и Тэхён с тяжёлым чувством понимает, что тот на кого-то кричит. — Я же сказал, не могу этого сделать. — Голос Чонгука срывается, несмотря на злость. — Ты не можешь решать это за меня— Тэхён останавливается в нескольких шагах от него. Чонгук стоит к нему спиной, телефон прижат к уху. Его плечи выглядят напряжёнными, а свободная рука взъерошивает промокшие волосы. Дождь прилепил одежду к телу, потемневшая ткань облегает каждую линию. — Я не понимаю, как ты думаешь, что этого времени достаточно. Ты такой бесчувственный, я не понимаю, почему—Нет, знаешь что? Я не могу сейчас это обсуждать. Он заканчивает звонок и просто стоит секунду, телефон всё ещё в руке, плечи поникли, словно вся борьба утекла из него. Вот тогда Тэхён делает шаг вперёд. Он ничего не говорит, просто осторожно поднимает зонт над головой Чонгука. Чонгук смотрит в небо, а потом резко оборачивается. На долю секунды по его лицу пробегает шок. — Тэхён? — Он снова смотрит на зонт, потом обратно на него. — Что ты здесь делаешь? — Э-э, я здесь живу, — говорит Тэхён немного неловко. — И увидел тебя из окна. Вернее, Бандаль увидел тебя первым. Чонгук делает долгий выдох. — Мне не нужна помощь, — говорит он, проводя рукой по лицу. — Я просто шёл в магазин, но мне позвонили, вот и всё. — Ты собирался выйти без зонта? Чонгук просто смотрит на него. — Я не против дождя. — Я знаю. — Тэхён поправляет зонт, чтобы лучше укрыть его. — Но ты всегда болеешь после. — Я справлюсь. — Я знаю, что справишься, — отвечает Тэхён. Он не убирает зонт. — Я просто... позволь мне пройтись с тобой. До магазина. Брови Чонгука сдвигаются, что-то защитное мелькает на лице. — Я не твоя ответственность, Тэхён. — Я знаю, — быстро говорит Тэхён. — Я... я вообще-то планировал пойти. У меня кончилось молоко. — Это ложь. Неубедительная. Они оба это знают. Чонгук выглядит слишком уставшим, чтобы спорить. — ...Ладно, — говорит он наконец. — Тогда пошли. Тэхён кивает с облегчением, и они начинают идти по тротуару вместе. Он ждёт, пока они не пройдут половину квартала, прежде чем снова заговорить. — Это были твои родители по телефону? Чонгук закусывает уголок нижней губы, а потом выдыхает сухо, почти саркастически. — Что выдало? — Хосок упоминал, что они всё ещё хотят, чтобы ты переехал в Нью-Йорк. Чонгук не смотрит на него, когда отвечает. — Да. — Он пинает мелкую лужу, вода брызгает на его обувь. — Моя работа начинается в первую неделю февраля. Тэхён останавливается непроизвольно. Зонт наклоняется, дождь капает на его плечо. — Твоя работа? — повторяет он. — Ты... ты согласился? Чонгук замечает, что он остановился, и тоже замедляется, поворачиваясь ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Его выражение особо не меняется, но что-то усталое сидит за глазами. — У меня нет выбора, — говорит он. — Я финансово зависел от них с тех пор, как переехал сюда. Они всегда давали понять, что моя свобода идёт с условиями. — Он пожимает плечами. — Думаю, сейчас они призывают меня к ответу. — А. — Тэхён чувствует, как грудь проваливается внутрь, но пытается сдержать выражение лица. Чонгук шмыгает носом. — Это хорошая работа. Я буду зарабатывать в пять раз больше, чем здесь. Может, однажды у меня будет достаточно, чтобы отрезать их и снова найти свой путь. — Ты не должен покупать свою свободу. — Он повторяет то, что говорил Чонгуку каждый день. В ответ он получает косой взгляд. — Скажи им это. — Ты... хочешь ехать? Чонгук колеблется. — Мне нравится Лос-Анджелес, — говорит он медленно. — Потому что это город, где я смог следовать своим мечтам. Но, думаю, я всегда думал, что если танцую — неважно что — буду счастлив. Тэхён просто слушает, сердце застряло в горле. — Но я нет. Счастлив. Во всяком случае, больше нет. Я не хочу жить жизнью, которую выстроили для меня родители. Но я не думаю, что хочу продолжать жить ту жизнь, что у меня здесь. — Ты не будешь скучать? По Лос-Анджелесу? Ты создал здесь столько воспоминаний. Чонгук смотрит ему прямо в глаза, когда они подходят к магазину. — Именно эти воспоминания делают это место тяжёлым для меня. И я не думаю, что смогу исцелиться в том же месте, где был ранен. Он не остаётся достаточно долго, чтобы услышать ответ от Тэхёна. Он просто отворачивается, избегая потрясённого выражения Тэхёна, и толкает дверь. Колокольчик над входом звонит раз, прежде чем дверь закрывается за ним. Тэхён остаётся снаружи закрыть зонт, металлические спицы складываются внутрь. Дождь немедленно капает на его волосы и плечи из дыры в навесе, и он просто смотрит на своё отражение в стекле несколько секунд, прежде чем тоже войти. Тэхён берёт пакет молока из холодильного отдела — цельное, которое любит Бандаль. Он несёт его к кассе, платит, а потом ждёт, пока Чонгук закончит покупки. Чонгук появляется примерно через пять минут с небольшой охапкой вещей: упаковка быстрой лапши, бутилированный чай и свой собственный пакет молока. Кассир пробивает всё. — Итого выходит... — она делает паузу, щурясь на экран. — Вообще-то, если вы добавите двадцать центов, вы получите эту скидку. Чонгук кивает, и после мгновения, проведённого в созерцании сбоку от кассы, он наклоняется, берёт два леденца и аккуратно кладёт их на стойку. — Этого должно хватить. Кассир завершает транзакцию и протягивает чек через прилавок. Чонгук берёт пакет, убирает сдачу и поворачивается, чтобы уйти. Проходя мимо Тэхёна, он останавливается ровно настолько, чтобы вложить один из леденцов ему в руку. — На, — тихо говорит он. Тэхён смотрит на него. Он не ел Dum Dum целую вечность, но помнит, что они покупали их каждый раз, когда останавливались на заправке вместе. Он почти улыбается от ностальгии, но затем замечает, что он выглядит иначе. Это не клубничный леденец, который он всегда выбирал. Он вглядывается. На обёртке напечатаны маленькие апельсиновые дольки. Тэхён разворачивается и толкает дверь. Чонгук стоит под навесом и ждёт, палочка от леденца торчит между его губами. Когда он видит Тэхёна, он ненадолго вытаскивает её, чтобы покрутить между губами, и Тэхён замечает прозрачно-белый цвет. Крем-сода. Это всегда был любимый вкус Чонгука. — Готов идти? Тэхён не отвечает. — Алло? Почему у тебя такой вид, будто ты увидел призрака? — Почему апельсиновый? Чонгук моргает на него. — Что? Тэхён поднимает леденец. — Я всегда ел клубничные. — А, — Чонгук слегка хмурится. — Я не знал, ешь ли ты их снова. Я помню, после того как Юнги ушёл, ты начал есть мандарины, и я подумал— — Можно тебя обнять? Чонгук останавливается на полуслове, рот слегка приоткрывается от удивления. Он смотрит на Тэхёна, словно пытается перекалиброваться. — ...Да, — говорит он после паузы. — Да, ладно. Тэхён роняет пакет с молоком и зонт на землю и делает шаг вперёд, прежде чем любой из них успевает слишком много думать. Он немедленно обнимает Чонгука за талию, руки крепко вцепляются в заднюю часть его свитера. Секунду Чонгук просто стоит скованно. Его руки висят по бокам, и Тэхён пытается не обращать внимания. Но потом они поднимаются и устраиваются вокруг шеи Тэхёна. Он притягивает его чуть ближе, и Тэхён выдыхает дыхание, о существовании которого даже не знал. Он прижимается лбом к плечу Чонгука, закрывая горящие глаза, и делает полный вдох этого знакомого мыльного запаха. На следующий день в дверь стучат ровно в шесть вечера. Тэхён знает время, потому что последние двадцать минут смотрел на часы духовки, сидя на кухонном табурете и поедая ещё два мандарина. Он вздрагивает от звука. Соскальзывает с табурета и идёт к двери, по ходу вытирая руки о джинсы. Он открывает дверь. Чонгук стоит там. На этот раз он совершенно сухой, одет в пушистую кофту на молнии, застёгнутую до подбородка. Ёуль надёжно устроилась в его руках, серая шерсть взъерошена, словно она оскорблена тем, что её вообще потревожили, а у ног Чонгука — Бандаль. При виде Тэхёна Бандаль пересекает порог и входит в квартиру. Чонгук прочищает горло. — Э-э, — говорит он, слегка перехватывая Ёуль в руках. — Привет. — Привет, — тупо повторяет Тэхён. — У меня была идея, что, может, я познакомлю Ёуль с твоей квартирой, чтобы она чувствовала себя комфортно, приходя сюда тоже. Вместо того чтобы только Бандаль бродил туда-сюда, — объясняет Чонгук. — Так тебе не будет так одиноко всё время. — А, — говорит Тэхён, застигнутый врасплох. — Это... очень внимательно. Чонгук переминается с ноги на ногу, внезапно выглядя неуверенным. — В смысле — только если это нормально. Если нет, я могу просто— — Нет, — перебивает Тэхён, слишком быстро. Он прочищает горло и пытается снова. — Нет, всё нормально. Мне нравится эта идея. В ответ он получает лёгкую улыбку, и Тэхён чувствует, будто видит солнце впервые после сорока восьми часов дождя. Ёуль выбирает этот момент, чтобы вырваться ровно настолько, чтобы потянуться, а затем спрыгивает на пол с тихим стуком. Она идёт вперёд, хвост высоко поднят. Бандаль немедленно появляется рядом с ней, трётся о неё. Тэхён смотрит на них секунду, потом осознаёт, что всё ещё блокирует дверной проём. — Пожалуйста, — говорит он, отступая в сторону. — Заходи. — Наверное, мне стоит предупредить, — говорит Чонгук после того, как Тэхён закрывает за ним дверь. — Ёуль может быть немного... колючей временами. Она не очень хорошо ладит с новыми людьми или местами. Её предыдущие хозяева были не очень. Так что если она зашипит, или ударит, или будет вести себя немного агрессивно, не принимай на свой счёт. Тэхён кивает. — Понял. Чонгук смотрит вниз на Ёуль, которая теперь осторожно обнюхивает ножку журнального столика, Бандаль защитно нависает рядом. — Ты можешь... э-э. Можешь посидеть немного, если хочешь. Чонгук выпрямляется, уже на полшага назад к двери. — А, всё нормально. Я просто дам ей несколько минут осмотреться, потом пойду. Тэхён колеблется, потом всё равно говорит: — Я собирался заказать тако из Leo's. Чонгук смотрит на него с удивлением. — Правда? — Да, — говорит Тэхён, потирая затылок. — В смысле, Хосок вроде как наезжает на меня, чтобы я больше ел, но я не особо умею готовить. Чонгук изучает его. — Ты похудел. Тэхён опускает глаза в пол, внезапно чувствуя себя неловко. — Я знаю, — признаётся он. — Это был... год. Чонгук просто кивает. — Я давно не ел в Leo's. Тэхён поднимает взгляд, изучая его лицо. Когда не замечает дискомфорта, выдыхает с облегчением. — Ладно, — говорит он. — Я закажу на двоих. Тэхён разблокирует телефон и начинает оформлять заказ. Пока он это делает, Чонгук дрейфует к кухне. — Я просто налью себе воды. — А, кружки в— — автоматически начинает Тэхён. Он обрывает себя. Чонгук уже открыл шкафчик и достал кружку, наполняя её у раковины, словно делал это сотни раз раньше. Он тоже замирает, всего на секунду, осознавая это в то же время, что и Тэхён. Они смотрят друг на друга. Чонгук делает небольшую неловкую улыбку. — Понял. — Это... да, — говорит Тэхён, сглатывая. — Эта всё ещё твоя любимая? Чонгук смотрит вниз на кружку в руках. Это одна из других кружек, которые Тэхён сделал на керамике, только эта покрыта тёмно-синей глазурью с белыми крапинками, напоминающими звёзды. Керамика сколота на ободке с тех пор, как Чонгук уронил её, попивая горячий шоколад два года назад. Он тихо смеётся, почти смущённо. — Видимо, да. Когда Чонгук поворачивается обратно к стойке, его взгляд падает на маленькую кучку мандариновых корок, собранных у раковины. Его улыбка гаснет. — Сколько ты их съедаешь? Тэхён следует за его взглядом, потом слегка морщится. — Э-э, — говорит он. — Сегодня или вообще? Брови Чонгука поднимаются. — Тэхён. — Ладно, — Тэхён вздыхает, сдаваясь. — Много. Некоторые дни только их и ем. Чонгук застывает на месте. Он не говорит ничего сразу, что почему-то делает ситуацию хуже. Он просто ставит кружку на стойку, пальцы задерживаются на ручке. — Ладно, — медленно говорит он. — Эй, я тоже не твоя ответственность, помнишь? Не парься. Чонгук поджимает губы. — Да, — говорит он. — Как я могу забыть? Ты принял это решение за нас обоих. Тэхён вздрагивает от внезапного изменения тона. — Ты знаешь, почему я сделал то, что сделал. У меня не было выбора. Чонгук издаёт короткий недоверчивый выдох. — Не было выбора, — повторяет он. — Это правда. — У тебя всегда есть выбор. Ты просто решил, что легче принять его в одиночку. — Это нечестно, — огрызается Тэхён, заводясь. — Ты не видел, каково это было. Ты не видел, как твой брат угасает, день за днём. Ты не видел, как его муж пытается быть сильным, пока всё рушится. Я едва держал голову над водой и— — И ты думаешь, я не понимал? — перебивает Чонгук, ошеломлённый. — Я, может, никогда не узнаю боли потери брата или сестры, Тэхён, но не забывай, что я был свидетелем твоей боли в реальном времени. Я был рядом с тобой, когда никого больше не было, и что я получил взамен? Руки Тэхёна сжимаются в кулаки по бокам. — Я пытался не утопить тебя вместе с собой. — Что, бросив меня? — восклицает Чонгук. — Я любил тебя, Тэхён. И я был готов стоять рядом и сражаться во всех твоих битвах с тобой, потому что я настолько заботился о тебе, а ты оставил меня. — Потому что когда я смотрел на тебя, — говорит Тэхён, голос дрожит сейчас, — ты выглядел таким уставшим. Ты держал меня целым, пока я разваливался, и я... — Он с трудом сглатывает. — Я не мог вынести, что был причиной того, что ты тоже страдал. — Так ты думал, что уход не ранит меня? — Я думал, что это будет меньше ранить тебя, чем остаться, — говорит Тэхён. — Я думал, что делаю правильную вещь. — Правильную для кого? — огрызается Чонгук. — Потому что это точно не для меня. Дыхание Тэхёна начинает ломаться, поверхностное и неровное. Он проводит рукой по волосам, делая один шаг, как загнанное животное. — Этого не должно было случиться, — говорит он, голос становится выше. — Ты должен был быть счастлив. В этом был весь смысл. Я ушёл, чтобы ты мог быть счастлив. Чонгук смотрит на него. — Как, — спрашивает он, каждое слово вырезано медленно, — я должен быть счастлив без человека, которого люблю? — Ты... ты можешь любить других людей, — отчаянно говорит Тэхён. — Там полно людей. Много рыбы в море, да? Лос-Анджелес вполне себе океан. — Ты правда так думаешь? — Я говорю, что ты бы не был один, — настаивает Тэхён. — Ты мог бы встретить кого-то ещё. Ты мог бы— — Как? Как я должен просто подойти к кому-то другому и сделать это? Притвориться, что не хотел построить целую жизнь с тобой? Руки Тэхёна сжимаются крепче. — Ты мог бы разобраться, — говорит он, слова вываливаются резче, чем он намеревался. — Ты встречался с кучей людей до меня. Ты знаешь, как это делать. Воздух умирает. Выражение лица Чонгука полностью меняется. Боль утекает, заменяясь чем-то тёмным и яростным. — Вау, — тихо говорит он. — Я не это имел в виду. — Нет, — огрызается Чонгук, делая шаг вперёд. — Нет, давай поговорим об этом. Ты думаешь, что раз я встречался до тебя, я могу просто — что? Заменить тебя? Подставить кого-то другого, будто ты был просто очередным увлечением? — Это не— — Ты не имеешь права сводить то, что у нас было, к этому, — говорит Чонгук, голос поднимается сейчас, дрожа от злости. — Ты не имеешь права вести себя так, будто я любил тебя меньше, только потому что у меня была другая жизнь до тебя. — Я этого не говорил. — Ты намекнул, — огрызается Чонгук. — Ты делаешь это намеренно. Ты пытаешься преуменьшить себя, чтобы не столкнуться с тем, сколько места ты на самом деле занял в моей жизни. Тэхён смотрит на него, потрясённый. — Ты не имеешь права переписывать мою любовь к тебе во что-то удобное. Ты не имеешь права говорить мне, насколько заменимым ты был, просто чтобы чувствовать себя лучше из-за ухода. — Чонгук делает ещё один шаг вперёд. — Правда в том, что я боролся, чтобы остаться с тобой. Я так сильно боролся. И ничто из этого не имело значения. — Так что, может, — продолжает Чонгук, глаза горят, — не моя любовь к тебе должна быть здесь под вопросом. Тэхён отшатывается, словно его ударили. — Что? Что — ты хочешь поставить под вопрос мои чувства? — Он чувствует панику, заливающую грудь. — Я любил тебя, Чонгук. Я люблю тебя. Нет ни одной версии меня, которая существовала бы после встречи с тобой и не была бы по уши в тебя влюблена. Я любил тебя, когда был вымотан. Я любил тебя, когда не мог встать с постели и уже не чувствовал себя человеком. Я любил тебя так сильно, что моя музыка не могла даже передать малую часть этого. Я любил тебя так сильно, что это пугало меня, потому что ты был единственным хорошим, что у меня осталось, и я не доверял себе не испортить это. Лицо Чонгука сминается. Слёзы льются, неконтролируемо, его дыхание спотыкается, пока он качает головой снова и снова, словно пытается отменить то, что слышит. Его руки поднимаются, проводя по волосам, костяшки белые. — Нет смысла, — выдавливает он, голос разрушен, — нет смысла иметь столько любви ко мне и ни капли к себе, Тэхён. Тэхён замирает. Чонгук прижимает руку к груди, словно физически больно продолжать. — Ты знаешь, каково это было? Стоять здесь, в этой же квартире год назад, пытаясь убедить тебя, что ты заслуживаешь быть любимым в ответ? — Он открыто плачет сейчас. — Если ты не мог поверить, что я предпочёл бы нести твою боль и позволить ей разрывать меня до конца жизни, чем отдать своё сердце кому-то ещё, то что у нас вообще есть? — Я не стою того, чтобы оставаться ради меня, Чонгук. Рыдание Чонгука застревает тяжело. Он закрывает лицо обеими руками, дрожа. — Какую часть ты не понимаешь, Тэхён? Я бы остался. Я бы остался через всё это. Я бы остался, неважно, сколько это стоило мне. Мне просто нужно было, чтобы ты мне поверил. Чонгук ждёт. Он действительно ждёт — стоит там с руками всё ещё на щеках, грудь всё ещё вздымается, глаза зафиксированы на Тэхёне, словно даёт ему последний шанс сказать что-нибудь. Что угодно. Тэхён не говорит. Тишина растягивается вместо этого, ужасная и громкая. Чонгук дрожаще вдыхает и вытирает лицо основанием ладони, заставляя себя выпрямиться. — Я думаю, — говорит он, сглатывая, — я возьму отсрочку на эти тако. Он поворачивается к двери. Тэхён немедленно двигается и встаёт перед ней, ладонь упирается в дерево. — Прости, — выпаливает он. — Мне так жаль. Я не... я не думал, что ты всё ещё будешь страдать. Чонгук останавливается. — Не ври мне, — тихо говорит он. — Ты знал. Ты знал, что я буду несчастен. Где-то глубоко внутри ты знал это всё время. Поэтому ты исчез на большую часть года. Поэтому ты сделал себя невидимым. Почему ты построил всю свою жизнь вокруг того, чтобы мы никогда не столкнулись. — Потому что как только ты снова начал видеть меня, — говорит Чонгук, — тебе пришлось бы столкнуться с фактом, что ты врал себе. Что уход от меня не спас меня, не защитил меня, а просто сломал меня так же сильно, как сломал тебя. — Он хватает руку Тэхёна, которая на двери, и опускает её к боку. — И я не буду поддерживать ложь, которую ты рассказываешь себе.

⏾

— Ты выглядишь дерьмово. — И тебе привет. Хосок фыркает и заходит внутрь, не дожидаясь разрешения. — Я так и думал, когда ты попросил встретиться дома сегодня. — Тэхён закрывает за ним дверь. Бандаль появляется из коридора, словно его призвали, и тычется носом в голень Хосока. — Привет, котик, — воркует Хосок, почёсывая его за ушами. Тэхён подталкивает его на кухню, и Хосок достаёт контейнеры из пакета: рис, курица терияки на гриле и броколини. — Расскажешь, что случилось? Тэхён прислоняется спиной к холодильнику, руки крепко скрещены на груди. — У нас с Чонгуком была ссора. Хосок издаёт озадаченный звук. — Ссора? Вы даже не разговаривали, а теперь внезапно на ты и на крик? — Ага, ну, оказывается, когда снова начинаешь видеть бывшего после года, между этим не так уж много разницы. Хосок фыркает, открывая контейнер. — Удивительно. — Всё стало... плохо, — продолжает Тэхён, голос тише. — Типа, правда плохо. Хосок поднимает взгляд на Тэхёна. — Определи «плохо». — Эм, мы говорили о расставании. О Юнги, и почему я ушёл. Обо всём, от чего я думал, что защищаю его. — И дай угадаю? Он сказал, что ты в бреду. — В принципе. Он сказал, что я никогда не доверял ему достаточно, чтобы остаться, потому что я... не знаю, как поверить, что заслуживаю любви. — Он не неправ. Тэхён издаёт низкий, разочарованный звук. — Да, окей. Мы установили, что ты об этом думаешь, — бормочет он. — Просто от него это ранило сильнее. Хосок выгибает бровь. — О, хорошо. Я рад, что мои слова имеют такой вес. — Прекрати, — говорит Тэхён, но в этом нет настоящей злости. Это приносит ему вздох от лучшего друга. — Ладно. Тогда позволь задать тебе важный вопрос. — Какой? — Что это меняет? — Что ты имеешь в виду? Хосок неопределённо жестикулирует между ними. — Теперь, когда ты наконец принял, что ему не было лучше без тебя — теперь, когда ты знаешь, что уход не спас его — что это для тебя меняет? Тэхён открывает рот, потом закрывает. — Не знаю, — признаётся он. — Он рассказал мне о Нью-Йорке. Он уезжает, потому что больше не хочет свою жизнь в Лос-Анджелес��. Хосок кивает. — Я знаю. Он предупредил меня за четыре недели. Плечи Тэхёна обвисают. — Дело не в том, что я не хочу его вернуть, — тихо говорит он. — Я всегда хотел. Но если он наконец готов начать новую жизнь... должен ли я вмешиваться? Должен ли я вставать на пути? Хосок долго изучает его. — Чонгук живёт в Лос-Анджелесе четыре года, — затем говорит он. — Примерно столько же, сколько и мы. Он боролся с родителями четыре года, просто чтобы остаться здесь. Так что если он внезапно готов сдаться — готов бросить всё — не думаешь ли ты, что есть причина? Тэхён просто смотрит на него. — Я не говорю, что ты должен умолять его остаться, — продолжает Хосок. — Но не притворяйся, что ты не имеешь значения. Не веди себя так, будто твоё присутствие не важно. Потому что если бы это было не так — он бы не страдал всё ещё так. Пора перестать предполагать, что лучшее, что ты можешь сделать — это отойти в сторону. — Мне страшно. Кошачьи глаза Хосока смягчаются. — Я знаю, Тэ. Но любовь — это страшно. Не существует версии её, где никто не пострадает. — Я знаю. — Чонгук сражался в твоих битвах с тобой, так что теперь пора показать ему, что ты готов сражаться в них тоже. Что ты не позволишь своим неуверенностям взять верх. И что ты не позволишь своему горю, или страху, или тому голосу в голове, который говорит тебе, что ты недостоин любви, больше принимать за тебя решения. — Хосок подходит к нему и кладёт руку на плечо. — Покажи ему, что ты готов быть любимым снова. — Ладно. — Я горжусь тобой, Тэ. Тэхён отмахивает его руку. — Не становись сейчас сентиментальным. — Позволь мне насладиться моментом старшего брата. — Мы одного возраста. — Эмоционально? Спорно. Тэхёну требуется ещё две недели, чтобы разобраться в своих мыслях. Он начинает выходить каждое утро на короткие прогулки до квартала, где была его старая работа, и обратно. Он начинает есть нормальную еду, а не только мандарины. Он начинает убирать квартиру короткими сериями. Шкаф — последнее, к чему он прикасается. Однажды днём он открывает дверь и выдыхает, глядя на знакомый беспорядок: пальто, которые не носил годами, старые рюкзаки и коробки, аккуратно сложенные в глубине. Он вытаскивает их одну за другой, пока не находит нужную: простую картонную коробку, заклеенную скотчем и подписанную его собственным почерком. Чонгук. Внутри — всё, на что он не мог вынести смотреть раньше. Старые корешки билетов в кино, углы смягчены и помяты. Неоново-зелёные карнавальные билеты, которые они выиграли на набережной. Квитанции с ужинов-свиданий в лапшичных, закусочных и одном шикарном ресторане с видом на океан, на который они копили и решили на полпути к еде, что он переоценён. Смятые чеки из уличных фургончиков с тако с жирными пятнами на углах. Ожерелье с подвеской 'J', которое он носил. Он ловит себя на мысли, оставил ли Чонгук своё с 'T'. Есть также полоска из фотобудки с четырьмя чёрно-белыми фотографиями, расположенными вертикально. На первом фото они явно были не готовы, потому что Чонгук пойман на улыбке с закрытыми глазами и выставленными кроличьими зубами, пока Тэхён наполовину вне кадра — явно тот, кто сказал что-то глупое. На втором у Чонгука твёрдая рука обхватила затылок Тэхёна, пока он пытается втащить его на место. Его рот открыт, пойман на полуругани, брови сведены в наигранном раздражении. Тэхён просто смотрит на него с мягкой, извиняющейся улыбкой. На третьем оба наконец в центре кадра, надувают губы перед камерой. А на четвёртом Тэхён повёрнут к Чонгуку, целует его чуть в сторону от уголка рта. Улыбка Чонгука поймана на полупути, глаза полуприкрыты, словно он не совсем этого ожидал. Тэхён ловит себя на том, что моргает от слёз. Он трёт под глазами тыльной стороной руки, затем кладёт полоску фотографий на пол рядом с собой, лицевой стороной вверх. На дне коробки лежит блокнот. На передней обложке слабое пятно от кофе — с того утра, что они провели на пожарной лестнице, и он случайно опрокинул на него латте. Когда он открывает его, страницы заполнены его собственным почерком. Песни о любви, каждая из них о Чонгуке, с записанными датами. Он переворачивает страницу за страницей. Некоторые — незаконченные черновики, другие завершены, но никогда не были достаточно отшлифованы, чтобы попасть в альбом. И, конечно, ближе к концу — финальные десять. Те десять, которые он выматывающе дорабатывал до такой степени, что знал каждое слово наизусть и даже порядок, в котором были написаны строки. Его плечи начинают дрожать. Сначала тихо. Он выдаёт несколько прерывистых вдохов. Потом полностью ломается. Он складывается вперёд, прижимая открытый блокнот к груди, лоб опущен к коленям, когда громкие, неконтролируемые рыдания вырываются из него. Время размывается. Проходят минуты, а может, дольше. Его лицо мокрое и горит, нос забит, голова раскалывается. Дыхание приходит рваными глотками, и он становится таким, таким слабым, словно его выжали досуха. Вот тогда он чувствует небольшой вес у своей ноги. Он поднимает голову. Ёуль сидит там. Она прямо внутри дверного проёма шкафа, хвост поджат между лап. Она смотрит на него своими красивыми голубыми глазами. — П-привет, — хрипит Тэхён, голос разрушен. Он медленно опускает колени, которые были плотно прижаты к груди, словно боится, что любое резкое движение может её спугнуть. Хотя Ёуль стала приходить чаще в последнее время, и он много раз видел её, свернувшуюся с Бандалем на его ковре, он держал дистанцию. Долгое мгновение она просто остаётся на месте, глядя на него. Потом встаёт и подходит ближе. Она останавливается, чтобы понюхать воздух возле его колена, усы подрагивают. Тэхён чувствует их прикосновение сквозь джинсы и вынужден сильно закусить губу, чтобы не издать звук. Когда она наконец садится, это достаточно близко, чтобы её бок касался кожи его руки. Дыхание Тэхёна перехватывает, и дрожащий смех вырывается из него. Тэхён нажимает на звонок. Он слышит, как звук эхом разносится по квартире за дверью, и слегка морщится. Он засовывает руки в карманы куртки и просто смотрит на дверь, сердце колотится. Он слышит движение с той стороны, и дверь открывается раньше, чем он успевает поправить выражение лица. Чонгук стоит там, явно всё ещё полусонный. Его волосы торчат мягкими неровными прядями, и он всё ещё щурится, привыкая к свету. — Тэхён? — он моргает на него с удивлением. — Всё в порядке? — Да. Я... да. — Что ты здесь делаешь? Тэхён переминается с ноги на ногу. — Я еду на пляж. — Что? — Чонгук оглядывается назад, наверное, на часы духовки на кухне. — Сейчас шесть утра. — Я не мог уснуть, и у меня возникло внезапное желание посмотреть на рассвет. Пляж пуст, когда они добираются туда. Тэхён паркуется вдоль дороги, и они идут остаток пути пешком, обувь в руках, как только земля под ногами меняется на песок. Всё ещё достаточно темно, чтобы океан казался чёрным, с белыми карманами морской пены, которые шипят, растворяясь в песке. Песок холодный и липнет к подошвам ног. Тэхён останавливается ближе к середине береговой линии и расправляет одеяла. Чонгук молча приседает, чтобы помочь ему разложить их ровно, вытягивая каждый угол прямо и кладя на него обувь, чтобы не задувало. Они садятся рядом, вытянув длинные ноги перед собой, скрестив ступни. Чуть дальше по пляжу трое людей стоят на скоплении камней. Фонарики их телефонов мигают, включаясь и выключаясь, когда они двигаются, белые лучи ненадолго прорезают темноту. Звук их смеха слабо доносится на ветру, далёкий и приглушённый. — Как давно ты последний раз был здесь? Тэхён держит взгляд на воде. — Я не был здесь с момента смерти Юнги. Чонгук поворачивается, чтобы посмотреть на него, удивление мелькает на лице. — А ты? — Я тоже. Голова Тэхёна поворачивается раньше, чем он может остановиться. — Ты никогда не приходил сюда ни с кем другим? — Нет. Они снова сидят в тишине, оба смотрят вперёд, плечи достаточно близко, чтобы Тэхён остро осознавал тепло, исходящее от другого. Когда солнце начинает подниматься над горизонтом, слабый оттенок цвета вползает в небо: мягкий серый переходит в бледно-оранжевый. Вода медленно приобретает приглушённый синий. — Хочешь подойти ближе к воде? — Ладно. Они поднимаются с одеял, стряхивая песок с худи. Чонгук останавливается, чтобы подвернуть манжеты джинсов, и Тэхён делает то же самое, пока его лодыжки и нижняя часть голеней не обнажаются. Они идут к воде вместе. Здесь песок тверже. Волна подкрадывается и целует береговую линию, останавливаясь чуть не доходя до их пальцев ног, прежде чем отступить снова. — Я хотел с тобой поговорить. Чонгук не отвечает сразу. Он прижимает руки к себе, обнимая грудь, плечи слегка сгорбились от холода, а может, как реакция на слова Тэхёна. Он долго смотрит на воду, пока ещё одна волна накатывает и отступает. — О чём? Тэхён позволяет пальцам ног немного глубже погрузиться во влажный песок. — Ты был прав. Я год врал себе. Я думал, если сотру себя из твоей жизни, это меньше тебе навредит. И я ошибался. Я не доверил тебе своё горе, и я не доверил себе с тобой. Прилив приходит дальше на этот раз, холодная вода касается пальцев ног Тэхёна, прежде чем снова ускользнуть. — После нашего спора две недели назад я поймал себя на мысли, что лучше бы мы никогда не встречались. Тогда я не был бы ответственен за то, что ранил кого-то настолько важного для меня. Но потом я начал думать о том, что это на самом деле значит. Стереть тебя — это не просто стереть боль. Это стереть всё. Это бы означало, что я никогда не смог бы восхищаться звёздами в твоих глазах, или слышать звук твоего смеха, или чувствовать запах твоих волос, пока держу тебя. Чонгук поворачивается, чтобы посмотреть на него. Солнце полностью вырывается из-за горизонта тогда, проливая золото по воде. Свет ловится в его глазах, делая слёзы там невозможными не заметить. — Это бы означало, что я никогда не узнал, каково быть любимым кем-то настолько красивым, — продолжает Тэхён, — кем-то с сердцем больше жизни. Он дрожаще выдыхает. — Я думал, что не заслуживаю твоего сердца — твоей любви, — говорит Тэхён. — И дело не только в том, что я сломлен, или недостоин, или какое-то безнадёжное дело. Дело в том, что я правда не заслуживаю, Чонгук. Никто не заслуживает. Ты любишь — ты любишь так яростно и без колебаний. Это не то, что получаешь, потому что ты сильный, или исцелённый, или достаточно хороший. Это просто то, что ты даёшь, так свободно и безрассудно. — Его губы дрожат. — И это пугало меня — всё ещё пугает. — Я так боялся, что однажды ты проснёшься и осознаешь, сколько тебе стоило любить меня, — продолжает он. — Что ты возненавидишь меня. Что ты посмотришь на меня и увидишь лишь эту оболочку человека, которая не дала тебе ничего, кроме горя и истощения. — Но я вижу это сейчас, — Тэхён полностью поворачивается к нему. — Любовь — это не о заслугах. Это о выборе. И ты выбирал меня, снова и снова, даже если я никогда не выберу себя. — Я не могу отменить то, что сделал. Не могу вернуть тебе этот прошлый год. И я знаю, что ты уезжаешь. Я знаю, что ты ранен. Я знаю, что не имею права просить о чём-либо. Но мне нужно было, чтобы ты услышал это от меня. И ничего, если ты больше не хочешь иметь со мной дела — ничего, если больше никогда не захочешь со мной говорить. Потому что я лучше проживу всю жизнь с болью потери тебя, чем с пустотой от того, что никогда вообще тебя не любил. Чонгук не говорит сразу. Он просто молча вытирает слёзы, а потом наклоняется, чтобы взять руки Тэхёна и держать их в своих. Тэхён смотрит вниз на их переплетённые руки, и просто вид знакомости этого, его более длинных загорелых пальцев, чередующихся с меньшими, бледными пальцами Чонгука, ощущение тёплой и податливой кожи Чонгука, касающейся его в этот момент уязвимости, посылает довольную дрожь вдоль позвоночника. — Любить тебя — это самое лёгкое, что я когда-либо делал, Тэхён, — шепчет Чонгук. — Я выбрал тебя не просто так. Я выбрал тебя, потому что ты самый заботливый, внимательный человек, которого я когда-либо встречал. — Всю свою жизнь, — продолжает Чонгук, голос дрожит, но уверенный, — я был окружён людьми, которые не любили меня за то, кем я был. Людьми, которые говорили через меня. Которые решали за меня. Которые никогда не слушали по-настоящему. — Он поднимает взгляд. — Но ты слушал. Ты всегда слушал. Он сжимает руки Тэхёна немного крепче. — Когда я говорил о танцах, ты никогда не относился ко мне так, будто мои мечты непрактичны или детские. Ты приходил на каждое моё выступление и всегда сидел в первом ряду. Ты всегда был так внимателен к тому, что мне нужно. Мне даже не нужно было говорить это вслух. Ты делал мне кофе по утрам и провожал меня на работу, когда я уставал. Ты держал мою руку, когда знал, что я чувствую себя подавленным. Ты слушал, как я болтаю без остановки, даже если это было о самых бессмысленных вещах. Ты... ты наклонял голову немного, как всегда делаешь, когда пытаешься что-то понять, и я всегда чувствовал — боже — я всегда чувствовал себя таким увиденным. Небольшая, слезливая улыбка тянет его губы. — И ты смеялся над моими шутками, — добавляет он. — Надо всеми. Даже над ужасными. — Его большой палец проводит по костяшке Тэхёна. — Не потому что они были смешными, а потому что ты знал, как сильно я любил эту твою квадратную улыбку. Тэхён издаёт сломанный звук — на полпути между смехом и рыданием. — А потом, — продолжает Чонгук, голос ломается сейчас, — ты написал мне самые красивые песни в целом мире. — Он слегка качает головой, переполненный. — Ты взял всё, что чувствовал, и превратил это во что-то настоящее. Во что-то, что люди слушали и чувствовали себя увиденными. Ты заставил меня чувствовать себя более любимым, чем когда-либо в моей жизни. — Я надеюсь, что однажды, — мягко говорит Чонгук, — ты сможешь посмотреть в зеркало и увидеть хотя бы долю того мужчины, которого вижу я. Потому что если бы ты мог видеть себя так, как вижу я, ты бы никогда не сомневался, стоишь ли ты любви снова. Солнце поднимается выше, тепло распространяется по их коже. — Ты моё безопасное место, Тэхён. Твоё появление в моей жизни было лучшим, что со мной случалось, — признаётся Чонгук. — А твой уход — худшим. Каждая клеточка моего существа хочет тебя — нуждается в тебе. Чонгук шмыгает носом, становясь более торжественным. — Отношения не должны быть пятьдесят на пятьдесят всё время. В некоторые дни ты можешь не дать мне ничего, и это нормально, потому что я дам тебе всё, что у меня есть. И наоборот тоже. — Его взгляд опускается вниз к их соединённым рукам. — Пока вместе мы всё ещё составляем сто. Внезапный порыв бриза с океана накрывает их, треплет волосы и одежду. — Вернись ко мне, Чонгук, — шепчет Тэхён над ветром, голос едва держится вместе. — Будь снова моим. Чонгук не колеблется. Он обвивает руками плечи Тэхёна и зарывается лицом в изгиб его шеи, держась так крепко, словно если отпустит, может потерять его снова. Руки Тэхёна поднимаются и обхватывают спину Чонгука, притягивая его ещё ближе. — Я никогда не переставал быть твоим, — говорит Чонгук, голос приглушённый. — Ни на один день. Тэхён прижимается лицом к его волосам, вдыхая его, сердце колотится так сильно, что больно. — Я здесь, — говорит Тэхён в ответ. — Я тебя держу. — И я тебя тоже. Тэхён отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Его руки остаются сжатыми в ткани куртки Чонгука сзади. — Я знаю. Руки Чонгука скользят вверх, чтобы обхватить его лицо, большие пальцы тёплые на влажной от слёз коже. Его глаза изучают глаза Тэхёна. — Тогда позволь мне любить тебя. Тэхён снова кивает, его губы изгибаются вверх. — Позволь мне сначала поцеловать тебя. Чонгук выдыхает звук, который звучит облегчённо, как смех. — Пожалуйста, — шепчет он. Его лоб касается лба Чонгука первым, потом их носы мягко сталкиваются, и наконец их губы встречаются. Начинается с мягкого прикосновения, и Чонгук отвечает немедленно, тихий звук покидает его, когда его губы раскрываются. Тэхён целует его глубже, увереннее теперь. Он наклоняет голову, прижимаясь к нему так, как всегда делал. Рот Чонгука тёплый и податливый, губы движутся медленно против его, неторопливо и благоговейно. Их носы снова касаются, дыхание спотыкается между поцелуями. Руки Чонгука скользят в волосы Тэхёна, пальцы продеваются сквозь них, притягивая его ближе, словно ему нужно чувствовать каждый дюйм его. Тэхён тихо мычит в поцелуй, звук вибрирует между ними, и Чонгук отвечает, раскрывая губы ещё шире. Он воспринимает это как приглашение протолкнуть язык внутрь. Их языки встречаются в нежном скольжении, от которого колени Тэхёна слабеют, и ему приходится отстраниться ровно настолько, чтобы дышать. Их губы остаются близко, едва разделяясь, поцелуи обмениваются туда-сюда в серии медленных прикосновений. К тому времени, как они добираются до квартиры Чонгука, воздух между ними сгущается от предвкушения. Дверь едва успевает щёлкнуть за их спинами, как руки Тэхёна снова на нём. Чонгук смеётся — тихо и прерывисто — в тот момент, когда Тэхён обхватывает его за талию и поднимает с пола. — Тэхён… — начинает он, удивлённо, инстинктивно обнимая его за плечи. Тэхён ухмыляется, неся его по коридору. Ноги Чонгука в носках беспомощно болтаются, пока он прижимается ближе, роняя лоб на плечо Тэхёна. В поле зрения появляется комната, залитая утренним светом, и Тэхён не замедляется, пока не достигает кровати. Он медленно опускает Чонгука на неё, и тот слегка подпрыгивает на матрасе, моргая снизу вверх, грудь часто вздымается. Тэхён следует за ним, опираясь на локоть над Чонгуком, их тела близко, но ещё не совсем соприкасаются. Он берёт паузу — всего одно мгновение — чтобы посмотреть на него вот так. Взъерошенные волосы, губы лепестково-розовые и слегка припухшие, глаза тёмные и блестящие. — Ты в порядке? Чонгук кивает, поднимая руку, цепляясь пальцами за воротник рубашки Тэхёна, притягивая его ближе. — Больше чем в порядке. Он наклоняется и снова целует его. На этот раз глубже, и руки Чонгука тут же поднимаются. Тэхён позволяет себе погрузиться в это, прижимаясь вниз, пока их груди не соприкасаются. Его свободная рука скользит вниз, большой палец проскальзывает под край худи. Чонгук слегка выгибается навстречу прикосновению — напоминание о том, как легко его тело раньше откликалось на него. Тэхён подталкивает ткань худи выше, ровно настолько, чтобы положить ладонь на талию Чонгука. Он просовывает ногу между его ног, надавливая на пах. Грязный стон вырывается из приоткрытого рта Чонгука прямо на губы Тэхёна, и тот проскальзывает языком внутрь. Чонгук подчиняется, позволяя Тэхёну проникать в его рот без сдержанности. Они слишком долго голодали друг по другу. — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук, когда прерывает поцелуй. — Я тоже люблю тебя. — Я скучал по тебе. — Я тоже скучал по тебе. Чонгук смотрит на него затуманенно, пока Тэхён облизывает свои влажные от слюны губы, глаза тёплые и разрушенные. — Я хочу тебя, — выдыхает он. Тэхён просто кивает, мягко улыбаясь этому и наклоняясь, чтобы потереться носами. — Я с тобой. Он целует его снова — неспешно, полностью, вкладывая каждое невысказанное обещание в то, как держит его. Он отстраняется, и Чонгук поднимает руки без единого слова. Тэхён стягивает худи вверх и через голову, отбрасывая в сторону, глаза прослеживают каждый сантиметр, словно запоминая. Чонгук дрожит под его взглядом, дыхание перехватывает, и тянется к Тэхёну в ответ — слегка неловко дёргая его рубашку, стаскивая с плеч и вниз по рукам. Теперь они оба немного улыбаются, уже разрушенные друг другом. Руки Тэхёна снова движутся, большие пальцы скользят вдоль бёдер Чонгука, прежде чем он стягивает спортивные штаны, помогая освободиться от них. Чонгук зеркалит движение, притягивая Тэхёна ближе, пальцы работают на его поясе, пока не может сделать то же самое. Они возвращаются друг к другу почти мгновенно, кожа тёплая к коже, контакт крадёт то немногое дыхание, что осталось в лёгких Тэхёна. — Я с тобой, — бормочет он снова. Такое чувство, будто он видит Чонгука впервые заново. Он проводит пальцем по тигровой лилии на его плече, наклоняясь и целуя прямо по лепесткам. Потом ещё один поцелуй. И ещё. Пожалуйста, люби меня. Он целует вдоль линии татуировки, потом от плеча скользит к ключице, затем к чувствительному изгибу шеи. Чонгук откидывает голову назад, давая ему больше пространства. Тэхён принимает приглашение. Его губы плотнее припечатываются к коже, вытягивая тепло, пока Чонгук не ахает, пальцы крепче сжимаются вокруг него. Тэхён мягко посасывает, оставляя след, который, он знает, позже расцветёт тёмным. Чонгук издаёт надломленный звук, бёдра двигаются под ним. Его мускулистые ноги перестраиваются, скользя выше, обвиваясь вокруг талии Тэхёна и притягивая его ближе. На этот раз, вместо того чтобы трение приходилось на бедро, Чонгук трётся прямо о его член. Тэхён стонет в его шею, хватаясь за бедро Чонгука, позволяя руке изогнуться прямо в том месте, где находится вторая татуировка, удерживая на месте, пока качает бёдрами вниз. — Тэ, — красиво стонет Чонгук. — Мне нужно больше. — Я знаю, — шепчет Тэхён. — Позволь мне быть медленным с тобой сегодня, хорошо? — Х-хорошо. Он ведёт языком вниз по телу Чонгука, по груди и прессу, останавливаясь над тремя звёздами и целуя каждую. Чонгук ахает от невесомых ощущений, бёдра слегка приподнимаются, и Тэхён пользуется возможностью, чтобы стянуть бельё с его ног. Твёрдый член освобождается, шлёпаясь о живот. Тэхён просовывает руки под его тело и мнёт упругую плоть задницы Чонгука. — Мм, — нетерпеливо скулит Чонгук, и Тэхён сжимает ещё крепче, оставляя отпечатки пальцев на коже. Румянец начинает формироваться на шее и щеках Чонгука от наготы. — Ты так прекрасен. Он раздвигает ноги Чонгука шире, устраиваясь между ними, затем наблюдает, как тот вздрагивает, когда он капает смазкой прямо в обнажённое, трепещущее отверстие. Пальцы скользят, когда он вводит два. Чонгук вздыхает, голова откидывается назад от растяжения. Тэхён не даёт ему то, что он хочет, слишком легко. Он держит пальцы неглубоко, лениво обводя колечко мыщц. Чонгук издаёт ещё один стон, и Тэхён дразняще наклоняется над ним, чтобы снова прикусить татуировку цветка. Он начинает посасывать кожу там, одновременно проталкивая пальцы глубже и поглаживая вдоль стенки. — О боже. — Дыхание Чонгука становится всё более поверхностным с каждой секундой. — Ты в порядке? — Д-да, я в порядке. Пальцы Тэхёна погружаются дальше, пока костяшки не соприкасаются с ложбинкой между ягодиц Чонгука. Взгляд Чонгука мутнеет, теряет фокус — и Тэхён понимает: можно. Он добавляет третий палец и начинает двигаться внутри него. Чонгук грязно стонет от смеси боли и удовольствия, его отверстие отчаянно сжимается вокруг них каждый раз, когда тот входит снова. — Там, — внезапно кричит Чонгук, когда он задевает простату. — Пожалуйста. Тэхён надавливает сильно на эту сладкую точку. Он мысленно запоминает правильный угол, вытаскивая пальцы и толкая их обратно. Тело Чонгука начинает дрожать, бессвязные слова и звуки льются из него. Тэхён проглатывает их все ртом, замыкая губы. Чонгук толкает его в грудь, прерывая поцелуй. — Нужен ты, Тэхён. Нужен твой… — Я с тобой, малыш. Тэхён вытаскивает пальцы и стаскивает с себя бельё. Он хватается за мясистые бёдра Чонгука, поднимая их с кровати, чтобы снова обернуть вокруг своего живота, а затем проталкивает член внутрь. Движение заставляет спину Чонгука выгнуться от кровати. Глаза Тэхёна закатываются от удовольствия, от ощущения стенок Чонгука, всасывающих его член. — Скажи, когда будешь готов, малыш, — хрипло произносит он, и Чонгук просто кротко кивает. — Двигайся. Тэхён медленно выходит из него, вытаскивая член до головки, а затем толкается обратно. Чонгук кричит, его руки взлетают на спину Тэхёна, царапая линии от лопаток до середины позвоночника. Комбинация жжения на коже и удовольствия от пребывания внутри любви всей его жизни заставляет его задыхаться. Он хватает одну из рук Чонгука со спины и прижимает к простыням, переплетая пальцы. Хватка Чонгука на нём усиливается ещё больше, пока бёдра Тэхёна продолжают шлёпаться о его задницу, входя и выходя из него. Их взгляды встречаются, запертые вместе в пространстве между вдохами, и что-то в Тэхёне даёт сбой. Это накрывает его сразу — вид Чонгука под ним, разрумянившегося, открытого и здесь, их переплетённые пальцы. Боль в груди набухает, густая и тяжёлая, эмоция врезается в жар, пока не крадёт силу из конечностей. Он сбивается, темп ломается, лоб падает на плечо Чонгука с дрожащим выдохом. Чонгук замечает мгновенно. — Т-Тэ, — задыхается он, его свободная рука поднимается, обхватывая щёку Тэхёна. — Посмотри на меня. Позволь мне теперь взять на себя, хорошо? Тэхён колеблется полсекунды — затем кивает. Чонгук прижимается губами к его рту. Их глаза не покидают друг друга, пока они меняют позиции — Тэхён ложится на матрас, глядя вверх на Чонгука, который оседлал его бёдра. — Готов? Тэхён снова кивает. Чонгук заводит руку назад, чтобы обхватить основание члена Тэхёна, прежде чем приподнять бёдра, выравнивая набухшую головку со своим входом. Тэхён издаёт стон, как только чувствует, что тот опускается всё ниже и ниже. Полностью проникнув, Чонгук на мгновение сидит плотно на его коленях, приспосабливаясь к размеру. — О-ох, — произносит Чонгук, поднимаясь, и Тэхён стонет, когда его член тянется о жар его стенок. — Ты так хорош, малыш. — Мм, да? Тэхён кладёт руки на талию Чонгука, его большие ладони охватывают весь простор кожи. Звуки кожи, двигающейся о кожу, и хлюпанье смазки снова начинают наполнять комнату. — Ты… ты идеален для меня, — срывающимся голосом произносит Тэхён, его бёдра дёргаются вверх, преследуя движение. Чонгук подавляет громкий стон, пытаясь выдавить дрожащую улыбку сквозь удовольствие. Чувство удовольствия начинает нарастать в глубине живота, и Чонгук явно переживает то же самое, потому что звуки, вырывающиеся из его рта, становятся громче. Он наклоняется вперёд, кладя ладонь по обе стороны от Тэхёна на кровати, ускоряя темп. — Ты так хорош, — шепчет Тэхён. — Нам были нужны твои танцорские ноги. — Он перемещает руки с талии, ведя ими по бёдрам с признательностью. Мышцы напрягаются под его прикосновением, пока Чонгук поднимается и опускается на его член. Чонгук отчаянно кивает. — Я… я думаю, скоро кончу, Тэ. — Я тоже, малыш, я тоже. Чонгук складывается вперёд с надломленным звуком, силы покидают его, когда оргазм накрывает их обоих. Он рушится на грудь Тэхёна, утыкаясь лицом в его плечо. Тэхён обнимает его, удерживая сквозь это. И они остаются так долгое мгновение, неподвижные и переплетённые на кровати, солнечный свет тёплый на их коже. Их дыхание синхронизируется, и Тэхён хотел бы верить, что их сердца бились в одном ритме. Он целует макушку Чонгука. — Я люблю тебя.

⏾

Солнечный свет безжалостно врезается в комнату. Тэхён стонет, переворачиваясь на живот и зарываясь лицом в подушку. — Уже? — бормочет он, голос хриплый ото сна. Шторы распахиваются до конца. — Вставай, — бодро приказывает Чонгук. — Нам нужно ехать на пляж. Тэхён издаёт звук где-то между нытьём и мольбой. — Может, поедем через несколько часов? — Но это первый день лета. — Чонгук надувает губы. — И ты обещал мне пикник с завтраком. — На заре? — Сейчас одиннадцать утра, Тэхён. Тэхён поднимает голову и моргает на него. Потом драматично плюхается обратно на матрас. — Я не спал всю ночь. Чонгук скрещивает руки. — И что ты делал? — Писал. — Кто тебя просил? — Не мог удержаться. Творческие соки текли. — Тэхён приоткрывает один глаз и лениво улыбается своему парню. — Что поделать, если моя муза рядом? Уши Чонгука мгновенно розовеют. Он очень старается выглядеть раздражённым, но улыбка его выдаёт. — Пикник с завтраком, — просто напоминает он. — Всё, что хочешь, малыш. — Вот так-то лучше. Они добираются до пляжа через час. Солнце уже почти в центре неба, его лучи отблескивают от бирюзовой воды ленивыми, ослепительными вспышками. Воздух пахнет солью и солнцезащитным кремом, и Тэхён с лёгкой улыбкой смотрит, как мимо них пробегает группа детей с вёдрами и лопатками. Чонгук сбрасывает шлёпанцы, радостно зарывая пальцы ног в тёплый песок, пока Тэхён расстилает пикниковое одеяло на дюнах. — Разве не идеально? — спрашивает Чонгук, немедленно плюхаясь на него и растягиваясь на спине, как морская звезда. — Идеально, — соглашается Тэхён. Он садится рядом с ним, наклоняясь, чтобы дать ему поцелуй вверх ногами. Чонгук сияет на него снизу, светясь ещё больше. Тэхён тянется к сумке, роется в ней, прежде чем вытащить аккуратно сложенный коричневый бумажный пакет. Он открывает его с небольшим жестом и начинает доставать выпечку, которую взял вчера вечером. Чонгук садится так быстро, что Тэхён смеётся. — Что ты взял? — Выбор был ограничен, так как я пришёл перед закрытием. Но мне удалось взять тебе фисташковый круассан и ту маленькую заварную тарталетку. Знаешь, с песочной корочкой? Чонгук издаёт недостойный звук и подползает ближе, нетерпеливо отрывая прозрачную клейкую ленту с боков одной из белых коробок с выпечкой. — Я так рад. Тэхён улыбается. — Не хочешь сначала поплавать? — Нет, к чёрту это. Я голоден. — Ты всегда голоден. — Это грубо. Тэхён забирает вторую коробку, которую схватил Чонгук, из его рук. — Подожди, это не та. Эта моя. — Что ты взял? — говорит Чонгук, с любопытством наблюдая, как он открывает её. — Я хочу попробовать. Тэхён с нежностью качает головой. — Ты ещё и свою не попробовал. — Ты всегда выбираешь самое лучшее, — протестует Чонгук. Тэхён поднимает крышку и показывает ему. Внутри, аккуратно уложенный на пергамент, лежит кусочек клубничного рулета — мягкий бледно-розовый бисквит, свёрнутый спиралью с кремом, со свежими ломтиками клубники, выглядывающими через аккуратные завитки. Чонгук моргает на него, а потом смотрит на Тэхёна. — Клубника? Тэхён улыбается ему. — Кажется, пришло время. Рот Чонгука открывается, потом закрывается. Его взгляд задерживается на лице Тэхёна, что-то тёплое и нежное оседает там. — Правда? — Да. — Я правда горжусь тобой, малыш. Тэхён морщит нос, отводя взгляд, пока его щёки становятся цвета его рулета. Чонгук наклоняется, чтобы прижать поцелуй к щеке Тэхёна, только углубляя оттенок. Затем он хитро хватает вилку из руки Тэхёна и крадёт первый кусочек торта. — Это правда вкусно. Тэхён смотрит вниз. — Эй. Чонгук ухмыляется, не смущаясь, садясь обратно на попу. Их колени сталкиваются. Тэхён пытается схватить круассан Чонгука из мести, и его быстро отталкивают. — Даже не думай. Тэхён вздыхает в наигранном презрении, откидываясь назад и опираясь весом на ладони, лежащие в песке. — Ты отстой. — Это значит, что ты не рад провести со мной лето? Тэхён задумчиво мычит, запрокидывая голову, чтобы прищуриться на небо, словно правда обдумывает это. — Мм. Жюри ещё совещается. — Вау. Тэхён смеётся, не в силах сдержаться, и толкает колено Чонгука своим. — Я шучу. Конечно, я рад. — Насколько рад? — спрашивает Чонгук, глаза искрятся, явно выуживая. — Достаточно рад, чтобы поехать на пляж, поспав всего два часа. — Сойдёт, — говорит Чонгук без раскаяния. Он откусывает ещё кусок круассана, жуя с удовольствием. — Так какой план? Мы поплаваем после этого, или ты снова будешь притворяться слишком уставшим? Тэхён смотрит на океан, бесконечно простирающийся перед ними. — Поплаваем в другой раз, — говорит он. — У нас всё лето впереди. — И все лета после этого, — добавляет Чонгук. — И все лета после этого, — эхом повторяет Тэхён.