Ближе, чем смерть

Четыре года. Тысяча четыреста шестьдесят дней. Лю Янь часто думал о времени. Раньше, в Башне Чжоуди, оно текло мёдом — сладким, тягучим, наполненным смехом и звоном флейт. Теперь время стало уксусом — разъедало изнутри, оставляло пустоту там, где когда-то жила радость. Он сидел в своей бамбуковой роще при «Дворе Фэнлю», перебирая струны цинь. Пальцы сами играли мелодию, которую он запретил себе помнить — ту самую, что Тан Лицы сочинил в подарок на день рождения Фан Чжоу. Лёгкую, светлую, невозможную. Ненавижу. Он ненавидел его так сильно, что это чувство стало второй кожей. Но правда, которую Лю Янь гнал от себя годами, заключалась в ином: ненависть была лишь маской. Под ней, глубоко в костях, жила тоска. Тоска по улыбке, которую он разбил. По голосу, который замолчал. По доверию, которое он разрушил собственными руками. — Господин, — в тени бесшумно материализовался один из его теней. — Есть новости. Тан Лицы... Лю Янь дёрнул струну. Та лопнула, больно хлестнув по пальцу. Выступила кровь — тёмная, почти чёрная в лунном свете. — Говори. — Он в уезде Пинъань. Ведёт расследование о пропавших детях. Но... — тень запнулась. — Говорят, он серьёзно болен. Старая рана открылась. Лекари разводят руками. Лю Янь замер. Пальцы сжались в кулак, размазывая кровь по ладони. Старая рана. Та, что он нанёс сам. Четыре года назад. Мечом, разрубившим не только плоть, но и их общее прошлое. — Передай приказ, — голос Лю Яня звучал ровно, будто речь шла о погоде. — Все дела в уезде Пинъань сворачиваем. Мы уходим оттуда. — Но господин, там же наши люди, наша сеть... — Я сказал — уходим. Тень исчезла. Лю Янь остался один, сжимая разбитую струну. Пусть умирает. Так будет легче. Но легче не становилось. Ни через час, ни через день, ни через три, когда пришло новое донесение: Тан Лицы слег. Яд, которым его отравили в одной из стычек, смешался с застарелой раной. По всему уезду ищут лекаря, способного провести обряд «очищения меридианов», но таких осталось двое во всём мире. Один — мёртв. Второй — сидит сейчас в бамбуковой роще и смотрит на луну. Фан Чжоу научил их обоих. Фан Чжоу передал Лю Яню все тайны врачевания, потому что видел в нём продолжение себя. И теперь тот, кого Фан Чжоу любил как сына, должен был умереть, потому что Лю Янь оказался слишком горд, чтобы признать ошибку? Это не ошибка. Он убийца. Я видел. Но видел ли? Четыре года этот вопрос грыз его изнутри, как крыса грызёт зерно. Слишком многое не сходилось. Слишком много лжи плели враги вокруг них. А он, Лю Янь, поверил врагам быстрее, чем брату. На четвёртый день он поднялся. Надел самый скромный дорожный ханьфу, скрывающий лицо. Взял набор игл, порошки, настойки — всё, чему научил его Фан Чжоу. И отправился в уезд Пинъань.

***

Постоялый двор «Вечерний покой» встретил Лю Яня запахом сырости и навоза. Место было дрянное — дешёвое, грязное, кишащее клопами. Тан Лицы всегда любил роскошь. Шёлк, лучший чай, тонкие благовония. То, что он остановился здесь, говорило о многом: либо прятался, либо действительно был при смерти. Второе подтвердилось, едва Лю Янь переступил порог комнаты. Его встретили три пары глаз, полных ненависти. Чи Юнь стоял у двери, сжимая рукоять меча так, что костяшки побелели. Шэнь Ланьхунь заслонял лежак своим телом — молчаливый, смертоносный, готовый убить одним движением. А в углу, сжавшись в комок, сидела Ашуй. Её глаза, огромные на бледном лице, смотрели на Лю Яня со страхом и... любопытством? — Ты. — Чи Юнь выплюнул это слово, как гнилой зуб. — Убирайся, пока я не вырезал твоё сердце и не скормил собакам. — Не трать время на угрозы, — Лю Янь говорил спокойно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Я здесь не драться. Я здесь лечить. — Чтобы потом добить? — усмехнулся Шэнь Ланьхунь, не двигаясь с места. — Я видел таких лекарей. Приходят с улыбкой, уходят с кинжалом в спине. — Если бы я хотел его убить, — Лю Янь медленно, чтобы не спровоцировать нападение, положил на пол свою сумку и отступил на шаг, — я бы не пришёл один. У меня сотня убийц под рукой. Я мог бы просто подождать, пока он умрёт сам. Но я здесь. Подумайте об этом. Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. — Чи Юнь. — Голос с лежака прозвучал тихо, но от него у Лю Яня перехватило дыхание. — Отойди. Пусть войдёт. — Тан Лицы! — Чи Юнь обернулся, и в его глазах плескалась такая боль, что Лю Янь на мгновение позавидовал этой преданности. — Он же... — Я знаю, кто он. — Тан Лицы приподнялся на локте. Даже в полумраке было видно, как он изменился: осунулся, побледнел, под глазами залегли тени. Но взгляд остался прежним — острым, как лезвие, и холодным, как зимний лёд. — Если он хотел меня убить, у него было четыре года. Пусть войдёт. Я хочу посмотреть в глаза человеку, который однажды уже убил меня. Лю Янь шагнул внутрь. Чи Юнь посторонился, но не убрал руку с меча. Шэнь Ланьхунь остался стоять за спиной Тан Лицы, как каменное изваяние. Только Ашуй чуть подалась вперёд, разглядывая Лю Яня с тем странным выражением, которое он не мог понять. — Оставьте нас, — сказал Тан Лицы. — Господин! — это уже хором, от всех троих. — Я сказал — оставьте. — В голосе прорезалась сталь. — Если он убьёт меня здесь, вы успеете отомстить. Если нет — ему придётся меня лечить. В любом случае, вы ничего не теряете. Чи Юнь вышел первым, громко хлопнув дверью. Шэнь Ланьхунь задержался на мгновение, посмотрел на Лю Яня долгим, тяжёлым взглядом, словно примериваясь, куда именно воткнёт меч, если что-то пойдёт не так. Потом исчез. Ашуй выскользнула последней, и перед тем как закрыть дверь, Лю Янь поймал её взгляд. В нём не было страха. Было понимание. Странная девушка. Они остались вдвоём. — Подойди, — велел Тан Лицы. — Или ты пришёл любоваться моей агонией издалека? Лю Янь подошёл. Опустился на колени у лежака. Вблизи всё было ещё хуже: кожа сероватая, губы потрескались, на лбу испарина. И запах — тот самый запах гниющей плоти, который Лю Янь научился распознавать ещё в Чжоуди. Яд поднялся высоко. Осталось не больше двух-трёх дней. — Глупец, — выдохнул Лю Янь, развязывая сумку. — Ты же знал, что рана открылась. Почему не обратился к лекарю раньше? — К кому? — Тан Лицы усмехнулся, и этот звук резанул по сердцу. — К тем, кто боится меня? К тем, кто считает меня чудовищем? Или, может, к тебе, А-Янь? Последнее слово прозвучало как пощёчина. — Не называй меня так. — А как называть? Убийцей? Палачом? Тем, кто разрубил мою жизнь надвое? — Тан Лицы закашлялся, и на губах выступила кровь. — Ты пришёл закончить начатое? Так заканчивай. Я устал ждать. — Замолчи. — Лю Янь развернул набор игл, стараясь не смотреть в эти глаза — слишком яркие на бледном лице. — Я пришёл лечить. Если ты не заметил. — Заметил. — Тан Лицы откинулся на подушку, позволяя осмотреть себя. Его тело под тонкой тканью ханьфу было горячим — жар пожирал его изнутри. — И пытаюсь понять — зачем? Тебе выгодна моя смерть. Без меня твоя месть потеряет смысл, но ты сможешь объявить, что свершил правосудие. Все поверят. — А ты не веришь? — Лю Янь надавил на живот, проверяя, где именно скопился гной. Тан Лицы дёрнулся, но не закричал — только стиснул зубы до скрежета. — В твою месть? — прохрипел он. — Нет. Слишком долго ты ждал. Слишком сложно строил ловушки. Если бы ты просто хотел меня убить, я был бы мёртв уже на второй год. Значит, тебе нужно что-то ещё. — И что же? — Не знаю. — Тан Лицы прикрыл глаза. — Может, моё признание. Может, мои страдания. Может, просто моё внимание. Ты всегда был... собственником, А-Янь. Лю Янь отдёрнул руки, будто обжёгся. — Я не собственник. Я... — Ты тот, кто сломал нашу флейту, потому что не мог вынести мысли, что я могу быть дорог учителю больше, чем ты. — Тан Лицы говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в память, как клеймо. — Ты не хотел меня убивать. Ты хотел, чтобы я принадлежал только тебе. И когда понял, что не принадлежу — сломал. Лю Янь молчал. Потому что это было правдой. Той самой правдой, которую он четыре года закапывал в себе, заливал ненавистью, душил местью. А она всё равно проросла, пробила камень и теперь цвела чёрным цветом у его ног. — Я буду тебя лечить, — сказал он наконец. — Не потому, что я хороший. Не потому, что хочу твоего прощения. А потому что учитель научил меня спасать жизни. И если я позволю тебе умереть, когда могу спасти — я предам его память сильнее, чем ты когда-либо предавал. Тан Лицы открыл глаза. В них плескалось что-то сложное — боль, усталость и... странное облегчение? — Тогда лечи, — выдохнул он. — Но предупреждаю: я не сделаю вид, что ничего не было. И не прощу тебя только потому, что ты подержал меня за руку в час смерти. — Я и не прошу. Лю Янь взял иглу. Руки его не дрожали.

***

Первая ночь стала адом. Яд, которым отравили Тан Лицы, назывался «Ледяная услада» — редкая дрянь, замедляющая кровоток и заставляющая раны гнить изнутри. Лю Янь встречал такое однажды, когда лечил одного купца в юные годы. Тогда пациент выжил. Но тот купец не был истощён четырёхлетней враждой и постоянными боями. — Дыши, — приказал Лю Янь, втыкая иглу в точку на груди. — Глубже. Не смей отключаться. — Я... стараюсь... — Тан Лицы выгнулся дугой, когда игла вошла в меридиан. Хриплый крик застрял в горле, превратившись в сдавленный стон. — Терпи. Это только начало. Лю Янь работал быстро, точно, забыв о том, кто лежит перед ним. Сейчас это был просто пациент. Самый сложный пациент в его жизни. Тот, чья смерть означала бы конец его собственной ненависти — и, возможно, конец его самому. Но руки делали своё дело. Техника «очищения меридианов» требовала полной концентрации: иглы входили в десятки точек, открывая пути для ци, выталкивая яд наружу. Тан Лицы метался, кусал губы до крови, но не кричал. Только смотрел на Лю Яня расширенными от боли глазами, и в этом взгляде было что-то, от чего у Лю Яня холодело внутри. Он верит мне. Снова. После всего. — Глупец, — прошептал Лю Янь, не заметив, что говорит вслух. — Сам... такой... — выдохнул Тан Лицы и неожиданно улыбнулся — криво, болезненно, но узнаваемо. — Помнишь, как ты лечил меня в первый раз? Я упал с дерева, сломал руку, а ты сказал, что я безнадёжный идиот. — Ты и был безнадёжным идиотом. — Лю Янь невольно усмехнулся, втыкая следующую иглу. — Кто же лезет на дерево за плодами, когда их полный двор? — Я хотел сорвать именно те. Для тебя. Ты сказал, что любишь такие. Лю Янь замер. Игла дрогнула в пальцах. — Не надо, — тихо сказал он. — Не вспоминай. — Почему? — Тан Лицы прикрыл глаза. — Потому что это разрушает твою ненависть? Или потому что разрушает мою? — Потому что это больно. — А ты думал, мне не больно? Четыре года, А-Янь. Четыре года я просыпался и думал: «Сегодня он поймёт. Сегодня он придёт». И ты не приходил. Голос Тан Лицы сорвался. По щеке скатилась слеза — или капля пота, Лю Янь не мог различить. Но что-то в груди сжалось так сильно, что стало трудно дышать. — Я не мог прийти, — выдавил он. — Я думал, что ты... — Что я убил учителя. Да, я знаю. — Тан Лицы открыл глаза. В них больше не было боли — только усталая горечь. — Я знаю, что ты видел. Я знаю, как это выглядело. И я знаю, что ты не дал мне шанса объяснить. — А ты бы объяснил? — Лю Янь наклонился ближе, почти касаясь губами его лба, проверяя температуру. — Ты бы сказал мне правду? — Я всегда говорил тебе правду. — Тан Лицы поймал его взгляд. — Всегда. До того дня. И после — тоже сказал бы, если бы ты подождал минуту. Но ты не ждал. Ты ударил. Лю Янь закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: Тан Лицы, стоящий над телом Фан Чжоу, с окровавленными руками, сердцем наставника и безумным взглядом. А потом — его же лицо, искажённое ужасом, когда меч вошёл в плоть. И крик. Тот крик Лю Янь слышал в кошмарах четыре года. — Я... — начал он. — Тш-ш-ш. — Тёплая ладонь легла на его щеку. Лю Янь дёрнулся, но не отстранился. — Не надо. Не сейчас. Сначала вылечи меня. Потом будешь каяться. Если захочешь. Лю Янь открыл глаза. Тан Лицы смотрел на него с выражением, которого он не видел четыре года — нежным, почти любящим. Или это просто игра света? Или бред? — Ты сошёл с ума, — сказал Лю Янь хрипло. — Я пытался тебя убить. Я ранил тебя. Я четыре года строил козни против тебя. А ты лежишь и гладишь меня по щеке? — А ты пришёл меня спасать, — пожал плечами Тан Лицы. — После всего. Рискуя быть убитым моими людьми. Рискуя потерять лицо перед своими. Ты пришёл. Потому что не мог иначе. Потому что я всё ещё... Он не договорил. Глаза закрылись, дыхание стало ровнее — процедура отняла последние силы, и Тан Лицы провалился в сон. Лю Янь сидел рядом, держа его за руку. И не мог пошевелиться. Потому что я всё ещё... Что? Любим? Нужен? Живая рана в его сердце? — Дурак, — прошептал Лю Янь, обращаясь то ли к спящему, то ли к себе. — Какие же мы дураки.

***

Утром Лю Яня ждал допрос. Чи Юнь ворвался в комнату, едва рассвело, сжимая в руках поднос с завтраком. Увидев Лю Яня, сидящего у лежака с иглой в руке, он замер на пороге. — Ты ещё здесь? — голос его звучал угрожающе. — А ты ожидал, что я сбегу, прихватив его почку? — Лю Янь даже не повернул головы. — Ставь поднос и не мешай. Сейчас важный этап. — Какой ещё этап? — Чи Юнь подошёл ближе, разглядывая бледное лицо Тан Лицы. — Он жив? Он дышит? — Жив. Дышит. И будет жить, если ты перестанешь трястись надо мной, как наседка над яйцом. — Я не трясусь. — Чи Юнь поставил поднос и скрестил руки на груди. — Я жду, когда ты ошибёшься. Чтобы прикончить тебя. — Похвальная преданность. — Лю Янь вытащил одну иглу, внимательно осмотрел ранку, протёр её настоем. — Но если ты продолжишь дышать мне в затылок, я могу ошибиться от раздражения. И тогда твой господин умрёт. Тебе это нужно? Чи Юнь промолчал. Но не ушёл. В комнату скользнул Шэнь Ланьхунь — бесшумно, как кошка. Встал у окна, наблюдая. Его взгляд на Лю Яне был тяжёлым, изучающим. Без явной враждебности, но с холодным расчётом. — Я слышал о тебе, — сказал он внезапно. — Ты лечил людей в Чжоуди. Говорят, ты мог поднять мертвеца. — Никто не может поднять мертвеца, — отрезал Лю Янь. — Это сказки. — Жаль. — В голосе Шэнь Ланьхуня мелькнуло что-то... тоска? Лю Янь поднял взгляд и увидел в глазах убийцы ту же боль, что носил в себе сам. — Мне бы пригодилось. Ашуй появилась последней — принесла горячую воду и чистые ткани. Она двигалась тихо, стараясь не мешать, но Лю Янь чувствовал её взгляд на себе. Когда она ставила таз у лежака, их глаза встретились. — Ты та девушка, — сказал Лю Янь тихо, чтобы не слышали остальные. — С кровавой свадьбы. Ашуй вздрогнула. Кивнула. — Я не хотел... — начал Лю Янь и осёкся. Что он мог сказать? Что не хотел убивать её семью? Что она была просто разменной монетой в его игре против Тан Лицы? — Я знаю, — ответила Ашуй так же тихо. — Я не помню того дня. Но я чувствую... — она коснулась своей груди. — Здесь. Ты не хотел зла. Ты просто... заблудился. — Заблудился, — повторил Лю Янь горько. — Хорошее слово для убийцы. — Вы оба заблудились, — Ашуй посмотрела на спящего Тан Лицы. — Он ищет свет, но не верит, что найдёт. Вы ищете правду, но боитесь её увидеть. Может, вы найдёте друг друга раньше? Она ушла, оставив Лю Яня с этими словами. Они жгли его сильнее, чем любые обвинения.

***

Третья ночь стала переломной. Жар спал. Яд отступил. Тан Лицы пришёл в себя и даже смог сидеть, опираясь на подушки. Лю Янь кормил его с ложки рисовым отваром, стараясь не смотреть в глаза, которые, казалось, видели насквозь. — У тебя руки дрожат, — заметил Тан Лицы. — Не дрожат. — Дрожат. Я чувствую. — Ты чувствуешь ложку, а не мои руки. — Лю Янь поднёс следующую порцию. — Ешь давай. — А-Янь. — Тан Лицы перехватил его запястье. Пальцы были горячими, но хватка — слабой. — Посмотри на меня. Лю Янь поднял взгляд. В комнате горела только одна свеча, и тени плясали на лице Тан Лицы, делая его почти призрачным. — Спасибо, — сказал Тан Лицы просто. — Я знаю, как тебе тяжело здесь. С ними. Со мной. — Не благодари. — Лю Янь попытался выдернуть руку, но Тан Лицы держал крепко. — Я делаю это не для тебя. — А для кого? Для учителя? — Тан Лицы покачал головой. — Учитель мёртв. Ему всё равно. Ты делаешь это для себя. Потому что не можешь иначе. — Откуда ты знаешь, что я могу, а что нет? — Я знаю тебя, Лю Янь. — Тан Лицы притянул его руку к своей груди, туда, где билось сердце. — Четыре года вражды не стёрли семь лет дружбы. Я знаю, как ты морщишь нос, когда сердишься. Как покусываешь губу, когда волнуешься. Как сжимаешь кулаки, когда боишься. Ты боишься сейчас. Почему? Лю Янь молчал. Под его ладонью билось сердце Тан Лицы — ровно, сильно, живо. Он спас его. Он вытащил его с того света. И теперь это сердце билось ему в руку, словно спрашивая: «Ну? Что дальше?» — Я боюсь, — сказал Лю Янь наконец, — что если я признаю свою ошибку, то рухнет всё. Моя месть. Моя жизнь. Моя ненависть. Я четыре года жил этой ненавистью. Без неё я никто. — Без ненависти ты тот, кем был всегда. — Тан Лицы поднёс его руку к своим губам и поцеловал пальцы — легко, почти невесомо. — Мой брат. Мой друг. Мой... Он не договорил. Лю Янь отдёрнул руку, вскочил, едва не опрокинув поднос. — Не смей. — Голос его дрожал. — Не смей играть со мной в эти игры. Я чуть не убил тебя. Я четыре года охотился на тебя. А ты лежишь здесь и смотришь на меня так, будто... — Будто что? — Тан Лицы смотрел спокойно, без вызова. Только в глазах плясали отблески свечи. — Будто я всё ещё люблю тебя? Так я люблю, но не как брата. Глупо, да? Лю Янь замер. — Что? — Я люблю тебя, Лю Янь. — Тан Лицы говорил ровно, будто о погоде. — Любил всё это время. Даже когда ты ранил меня. Даже когда ты строил козни. Даже когда я думал, что ненавижу тебя. Это не проходит. Это как родимое пятно — с собой не срежешь. — Ты... — Лю Янь сел обратно, потому что ноги отказали. — Ты сошёл с ума. Точно сошёл. Яд повредил мозги. — Не повредил. — Тан Лицы усмехнулся. — Я всегда был таким. Помнишь, как я смотрел на тебя в Чжоуди? Как таскал тебе плоды с деревьев? Как просил научить играть на флейте? Ты думал, это братская любовь? — А что же это? — Это была любовь. Та, про которую в приличном обществе не говорят. Та, за которую в Чжоуди могли изгнать. — Тан Лицы прикрыл глаза. — Я молчал. Я думал, это пройдёт. А потом ты ударил меня мечом, и я понял, что не пройдёт никогда. Лю Янь сидел, не в силах пошевелиться. Внутри всё рушилось и строилось заново. Стены, которые он возводил четыре года, падали одна за другой, открывая вид на то, что он так старательно прятал: на его собственную любовь. На ту, что он залил ненавистью, потому что боялся признать. — Ты... — голос сел. Пришлось прокашляться. — Ты думаешь, я не любил? Думаешь, я убил бы того, кто мне безразличен? Я не мог смотреть, как учитель приближает тебя к себе, потому что боялся потерять. А в итоге потерял сам. — Мы оба потеряли, — Тан Лицы открыл глаза. — Мы потеряли четыре года. Мы потеряли учителя. Мы потеряли себя. — Он протянул руку. — Но мы ещё здесь. Мы ещё можем... — Что? — Лю Янь не взял руку. Смотрел на неё, как на змею. — Что мы можем? Вернуть прошлое? Его нет. — Создать новое. Лю Янь поднял взгляд. В глазах Тан Лицы не было надежды — была решимость. И что-то ещё. То, от чего у Лю Яня перехватило дыхание. — Ты правда хочешь этого? После всего? — После всего, — кивнул Тан Лицы. — Потому что без тебя — пусто. Четыре года пустоты ясно дали это понять. Лю Янь молчал долго. Свеча догорала, тени сгущались. Где-то за стеной кашлянул Чи Юнь — не спит, сторожит. — Я не знаю, как, — сказал Лю Янь наконец. — Я не знаю, с чего начать. Я столько всего наделал... — Начни с малого, — Тан Лицы снова взял его за руку. — Останься. Просто останься сегодня. Не уходи. — Твои люди меня убьют. — Не убьют. Я им всё объясню. — А завтра? — А завтра будет завтра. Лю Янь посмотрел на их сплетённые пальцы. На бледную кожу Тан Лицы, на тёмную — свою. На то, как они сочетаются, будто две половинки разбитой флейты. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь. Тан Лицы улыбнулся — впервые за эти дни настоящей улыбкой, той самой, от которой у Лю Яня когда-то ёкало сердце. — Тогда ложись рядом. На лежаке тесно, но мы поместимся. — Ты бредишь? — Нет. Я хочу чувствовать тебя рядом. Просто рядом. Лю Янь колебался мгновение. Потом лёг. Тесно, плечом к плечу. Тан Лицы повернулся, уткнулся носом ему в шею, вздохнул — и затих. Лю Янь лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по щеке течёт слеза. Четыре года. Четыре года ада. А всё, что нужно было — просто лечь рядом.

***

Утром их застал Чи Юнь. Он ворвался в комнату с подносом завтрака и замер, открыв рот. Лю Янь и Тан Лицы лежали в обнимку — Тан Лицы спал, уткнувшись лицом в плечо Лю Яня, а Лю Янь перебирал его волосы свободной рукой, задумчиво глядя в потолок. Поднос упал с грохотом. — Какого... — выдохнул Чи Юнь. — Тихо, — шикнул Лю Янь. — Разбудишь. — Я тебя сейчас прикончу! Ты... ты... что ты делаешь с моим господином?! — Сплю. — Лю Янь говорил абсолютно спокойно, будто это было в порядке вещей. — Твой господин попросил меня остаться. Я остался. Всё в рамках лечения. — Лечения?! — Чи Юнь побагровел. — Это называется лечение?! На шум прибежали Шэнь Ланьхунь и Ашуй. Шэнь Ланьхунь, увидев картину, коротко хмыкнул и прислонился к косяку с выражением глубочайшего философского спокойствия. Ашуй всплеснула руками и почему-то заулыбалась. — Я же говорила, — сказала она тихо. — Что ты говорила? — рявкнул Чи Юнь. — Ты ничего не говорила! — Говорила. Что они заблудились и найдут друг друга. Вот, нашли. Тан Лицы открыл глаза. Посмотрел на Чи Юня, на разлитую кашу, на Шэнь Ланьхуня с его непроницаемым лицом, на сияющую Ашуй — и улыбнулся. — Доброе утро, — сказал он. — А где завтрак? — Завтрак на полу, — Чи Юнь ткнул пальцем в лужу каши. — Потому что я застал тут... тут... — Тут моего лекаря, который лечит меня нетрадиционными методами, — закончил Тан Лицы. — Принеси ещё. — Тан Лицы! — Чи Юнь. — Тан Лицы сел, поправил волосы. Взгляд его стал серьёзным. — Я понимаю, что это выглядит странно. Но Лю Янь остался здесь с моего разрешения. И останется, пока я не выздоровею. Если тебя это не устраивает, ты можешь подождать снаружи. Чи Юнь открыл рот, закрыл, посмотрел на Лю Яня с такой ненавистью, что тот даже почувствовал себя польщённым, развернулся и вышел, громко топая. — Он привыкнет, — сказал Шэнь Ланьхунь. — Мне тоже понадобилось время, чтобы привыкнуть к мысли, что мой враг спит с моим нанимателем. — Ты не помогаешь, — заметил Тан Лицы. — Я и не пытаюсь. — Шэнь Ланьхунь посмотрел на Лю Яня долгим взглядом. — Если обидишь его — убью. Медленно. И вышел. Ашуй подобрала поднос, поклонилась и исчезла, бросив на прощание: — Я принесу новый завтрак. И, может, другую подушку. Эта выглядит неудобной для двоих. Когда они остались одни, Тан Лицы повернулся к Лю Яню. — Прости их. Они просто заботятся. — Я понимаю. — Лю Янь сел, потянулся. Тело затекло за ночь, но он не жалел. — Я бы тоже заботился, будь я на их месте. — Был бы ты на их месте — убил бы меня, наверное. — Не убил бы. — Лю Янь посмотрел на него. — Уже нет. Тан Лицы улыбнулся — тепло, благодарно. — Прогресс.

***

Следующие дни превратились в странный ритуал. Днём Лю Янь был лекарем: ставил иглы, варил отвары, менял повязки. Тан Лицы терпел, изредка подкалывая его неудачными шутками. Чи Юнь постоянно маячил рядом, сверля Лю Яня взглядом, полным подозрения. Шэнь Ланьхунь появлялся реже, но его присутствие чувствовалось всегда — он охранял, как верный пёс, готовый наброситься при первой угрозе. Ашуй помогала, носила еду, травы и смотрела на них обоих с таким умилением, что Лю Яню становилось неловко. Ночами же... Ночами они говорили. — Расскажи, — просил Тан Лицы, лёжа на его плече. — Расскажи, что ты делал эти четыре года. Всё. Без прикрас. И Лю Янь рассказывал. О том, как строил «Двор Фэнлю». О том, как искал способы уничтожить Тан Лицы. О том, как однажды чуть не погиб в ловушке, устроенной школами светлых сект. О том, как каждую ночь видел во сне тот день в Башне Чжоуди. — Я просыпался с криком, — признался он однажды. — И ненавидел тебя за то, что ты снишься. — А я просыпался и ненавидел себя за то, что всё ещё люблю, — ответил Тан Лицы. — Мы оба хороши. Лю Янь хмыкнул. — Знаешь, что самое смешное? Если бы я тогда просто подождал минуту... если бы спросил... — То мы не потеряли бы четыре года. — Тан Лицы вздохнул. — Но потеряли бы и этого. — Чего этого? — Этого. — Тан Лицы приподнялся, посмотрел на него в упор. — Сейчас. Когда мы знаем цену каждому мгновению. Когда мы поняли, что наша ненависть — это просто любовь, которая не нашла выхода. Лю Янь смотрел на него. На бледное лицо, на глаза, в которых больше не было боли — только тепло. На губы, которые так близко. — Ты... — начал он. — Поцелуй меня, — сказал Тан Лицы просто. — Или я сам поцелую. Но если я поцелую — ты уже не сможешь сделать вид, что это лечение. — А это не лечение, — Лю Янь коснулся его щеки. — Это давно не лечение. — Тогда чего ты ждёшь? Лю Янь не ответил. Он просто наклонился и поцеловал его. Это был нежный поцелуй. Осторожный, пробующий. Лю Янь целовал так, будто Тан Лицы был сделан из тончайшего фарфора и мог разбиться от одного неловкого движения. А Тан Лицы отвечал — жадно, благодарно, вкладывая в этот поцелуй всю боль четырёх лет разлуки. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Я скучал, — прошептал Тан Лицы. — По тебе. По этому. — Я тоже. — Лю Янь коснулся лбом его лба. — Четыре года скучал и ненавидел себя за это. — Больше не надо. — Не надо. Они лежали, обнявшись, и слушали, как за стеной кашляет Чи Юнь, как где-то поёт ночная птица, как мир возвращается на круги своя.

***

Через десять дней Тан Лицы встал на ноги. Он всё ещё был слаб, но мог ходить по комнате и даже выходить во двор. Чи Юнь, наконец, перестал сверлить Лю Яня взглядом и ограничивался периодическим фырканьем. Шэнь Ланьхунь исчез по делам, оставив записку: «Вернусь через месяц. Не убейте друг друга». Ашуй пекла пирожки и кормила ими обоих, глядя на них сияющими глазами. В последний вечер перед отъездом Лю Яня (ему нужно было вернуться в «Двор Фэнлю», чтобы разобрать дела) они сидели во дворе под старой сливой. Луна висела низко, большая и жёлтая, как спелая хурма. — Я вернусь, — сказал Лю Янь. — Как только смогу. — Знаю. — Тан Лицы взял его за руку. — Я буду ждать. — Долго? — Сколько нужно. Лю Янь повернулся к нему. — Ты веришь мне? После всего? — Я верю тебе сейчас. — Тан Лицы коснулся его лица. — Ты спас мне жизнь. Ты остался. Этого достаточно. — А если я снова... — Нет. — Тан Лицы прижал палец к его губам. — Мы больше не те, кем были. Я не позволю тебе снова погрязнуть в ненависти. И себе не позволю. Лю Янь поцеловал его палец, потом руку, потом губы. — Клянусь, — прошептал он между поцелуями. — Клянусь памятью учителя. Клянусь нашим прошлым. Я больше не предам. — Я знаю. — Тан Лицы обнял его, прижался крепко. — Знаю. Они сидели под сливой, обнявшись, и луна плыла над ними, равнодушная к людским драмам. Но им было всё равно. Они нашли друг друга. После четырёх лет ада. После боли и крови. Они нашли. И это стоило всего.