От яблони до трона

Октябрь 1821 года. Санкт-Петербург. Государственный совет. Зал заседаний был полон сановников — седых, усатых, при орденах и лентах. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидели министры, сенаторы, члены Государственного совета. Император Александр, бледный и отстранённый, восседал во главе стола, но, казалось, мыслями был где-то далеко. Рядом с ним, прямой как палка, сидел граф Аракчеев — единственный, кого император слушал в последнее время с подлинным вниманием. Николай Павлович, в парадном мундире, сидел на своём месте с выражением предельной сосредоточенности на лице, но на самом деле... он не понимал примерно половины сказанного. Докладчик, министр финансов, говорил о таможенных тарифах, о талерах и ассигнациях, о чём-то, что Николай скорее ощущал, чем осознавал. Рядом с ним сидел Михаил Павлович — и занимался делом. Миша разложил перед собой лист бумаги и, вооружившись карандашом, чертил нечто, что при ближайшем рассмотрении оказалось схемой артиллерийского построения. Пушки, лафеты, линии огня. Он делал это так увлечённо, что даже не заметил, как брат-император бросил на него долгий, тяжёлый взгляд. Николай заметил. Он тихо, но ощутимо пихнул брата локтем под рёбра. Михаил вздрогнул, поднял глаза, встретился с ледяным взглядом императора, поспешно перевернул лист и сделал вид, что внимательно слушает докладчика. — Ты с ума сошёл? — прошептал Николай, едва шевеля губами. — Александр смотрит. — Я слушаю! — так же шёпотом возмутился Михаил. — Просто... с карандашом лучше думается. — О чём? О таможенных тарифах? — О пушках. Николай закатил глаза, но ничего не сказал. Через несколько минут, когда докладчик перешёл к вопросу о пошлинах на пеньку, Михаил снова потянулся к карандашу. Николай перехватил его руку, не глядя, и молча убрал карандаш в свой карман. Михаил возмущённо засопел, но спорить не стал. Император, заметивший эту немую сцену, чуть качнул головой — не осуждающе, а скорее устало. Аракчеев же, сидевший рядом с ним, бросил на братьев быстрый, оценивающий взгляд и снова уткнулся в бумаги. После заседания, когда сановники потянулись к выходу, Николай и Михаил вышли вместе. Николай хмурился, переваривая услышанное — вернее, пытаясь переварить то, что сумел понять. — Ты хоть что-нибудь понял? — спросил Миша, зевая. — Из того, что этот... как его... говорил? Про эти... как их... — Таможенные тарифы, — подсказал Николай. — Да! Тарифы. — Михаил помолчал. — Я ничего не понял, но зато я разработал новую схему огневого захвата. — Поздравляю, — сухо ответил Николай. — Ты теперь лучший артиллерист, который не знает, что такое пенька. — А ты знаешь? Николай открыл рот, закрыл и промолчал. Михаил хмыкнул с видом превосходства.

***

Через несколько дней, роясь в старых бумагах в дворцовом архиве, куда он зашёл за каким-то инженерным отчётом, Николай случайно наткнулся на толстую папку с выцветшей золотой надписью: «Программа обучения Их Императорских Высочеств». Он открыл её — и замер. Это была программа обучения, которую когда-то, ещё до его рождения, Екатерина Великая собственноручно составила для своих внуков. Для Александра. Для Константина. Для шести старших сестёр. Лучшие учителя Европы. Языки: французский, немецкий, английский, латынь, греческий. История, философия, право, математика, фортификация. Всё было расписано до мелочей — что читать, в каком возрасте, с кем заниматься. Великая императрица, великая бабка, для которой он, Николай, родился слишком поздно. Она умерла спустя несколько месяцев после того, как он родился. Екатерина Алексеевна для него, девятого внука, успела набросать лишь черновик плана обучения, и этот черновик так и остался черновиком. Его воспитывал Ламсдорф — криком, розгами и муштрой. Его не учили философии и экономике. Его учили маршировать. Николай закрыл папку и аккуратно поставил её на место. В горле стоял ком, но он не позволил себе ничего — ни вздоха, ни мысли. Просто вышел и никому ничего не сказал.

***

В Зимнем дворце давали бал. Зеркала, свечи, бриллианты, оркестр. Всё как всегда — пышно, шумно, душно. Великий князь Николай стоял у колонны, наблюдая за танцующими, и чувствовал себя немного не в своей тарелке. Александра, сиявшая в новом платье, держалась рядом с Жуковским. Они стояли чуть в стороне, негромко беседу о немецкой поэзии, и время от времени бросали на него тёплые, ободряющие взгляды. К ним поплыла вдовствующая императрица Мария Фёдоровна — величественная, в жемчугах и с неизменным веером. Она оглядела Александру, потом Николая, потом снова Александру и произнесла: — Дети мои, вы прекрасно выглядите. Особенно ты, Шарлотта. Румянец, блеск в глазах... Надеюсь, это не только от шампанского? Когда ждать третьего? Нужен ещё мальчик. Александра смутилась. Николай покраснел так, что его веснушки проступили особенно ярко. Жуковский, стоявший рядом, деликатно кашлянул и произнёс с обезоруживающей вежливостью, которая всегда спасала в самых неловких ситуациях: — Ваше Величество, позвольте заметить, что их Высочества уже подарили России двух прекрасных детей, и я уверен, что третий не заставит себя ждать. Но, быть может, стоит оставить этот вопрос на усмотрение Провидения? Мария Фёдоровна прищурилась, глядя на поэта, но осталась довольна ответом. Она кивнула и уплыла дальше. Александра выдохнула. Николай, всё ещё красный, пробормотал что-то про себя. Жуковский улыбнулся. — Вы двое ведёте себя так, будто у вас и нет двоих детей, — заметил он с улыбкой. — Смущаетесь, как юные девицы. Это даже мило. Особенно ты, — он чуть понизил голос, глядя на Николая. — Твои веснушки сейчас можно использовать как сигнальные огни. — Очень смешно, — буркнул Николай. — Я не смущаюсь. — Конечно, нет, — согласилась Александра, беря с подноса бокал шампанского и делая глоток. — Просто у тебя уши горят. Оба. Николай хотел возразить, но в этот момент к ним подошёл Михаил со своей привычной мальчишеской улыбкой. — Сестра моя! — воскликнул он. — Ты обещала мне танец. И, кажется, ещё кое-что. Например, найти мне жену. Где она? Я жду. Александра рассмеялась, поставила бокал и взяла его под руку. — Я работаю над этим, Миша. Но ты слишком привередлив. — Я не привередлив! — возмутился Михаил, увлекая её в круг танцующих. — Просто хочу такую же, как ты! Великий князь галантно подал ей руку, и они упорхнули в круг танцующих. Николай и Василий остались вдвоём у колонны. Они стояли плечом к плечу, глядя на кружащиеся пары. Василий что-то тихо говорил — о музыке, о том, как странно одета графиня Нессельроде, — но Николай почти не слышал ничего. Свет свечей мягко падал на лицо поэта, золотил тёмные волосы, рисовал тени на скулах. Николай смотрел на его пальцы, обхватившие шампанское и слегка потирающие ножку бокала, на то, как Василий чуть прищуривается, когда говорит. Николай смотрел на его профиль — на тонкий нос, на изгиб губ, на линию шеи, уходящую под воротник сюртука, — и вдруг почувствовал, как сердце пропустило удар. Потом — ещё один. И ещё. Он отвёл взгляд. Но было поздно. Тело предало его. Он покраснел — на этот раз не от смущения. — Что-то случилось? — спросил Василий, заметив его состояние. — Ничего, — слишком быстро ответил Николай. — Просто душно. Очень душно. — Душно? — Василий оглядел его с лёгким недоумением. — По-моему, здесь вполне прохладно. Может, выйдем на воздух? — Нет! — выпалил Николай и тут же осёкся. — То есть... да. Может быть, позже. Сначала — к Карамзину. Ты же хотел с ним поговорить. — Да, — Василий кивнул, всё ещё глядя на Его Высочество с лёгким подозрением. — Пойдём. Он вон там, у камина. Поэт взял Николая под локоть и повёл сквозь толпу. Карамзин, увидев их, просиял. Он был в парадном сюртуке, но выглядел, как всегда, чуть рассеянным — словно его мысли были заняты очередной главой «Истории государства Российского». — Василий Андреевич! — воскликнул он, пожимая Жуковскому руку. — И Николай Павлович! Какая радость! Я уж думал, вы оба позабыли старика. — Забудешь вас, — улыбнулся Жуковский. — Вы же у нас совесть эпохи. — Совесть эпохи, которая сидит в архиве и перебирает летописи, — отмахнулся Карамзин. — А вы живёте. Рассказывайте. Как там Пушкин? Я слышал, он опять попал в историю. Кажется, цыгане? — Цыгане, — подтвердил Жуковский. — Проиграл себя в карты. Его слуга выкупал его обратно. Александр ехал в Бахчисарай. — Бахчисарай? — Николай Михайлович улыбнулся. — Далеко же его занесло. Но стихи-то пишет? — Пишет. И даже лучше прежнего. «Кавказский пленник» почти закончен. — Это хорошо. А у вас как дела, Ваше Высочество? — он перевёл взгляд на Николая. — Ваше училище, я слышал, процветает? — Стараемся, — кивнул Николай, чувствуя, как волнение отступает. — Готовим новых инженеров. Россия нуждается в людях, которые умеют строить. — Это верно, — кивнул Карамзин. — Строить всегда труднее, чем разрушать. И гораздо благороднее. В этот момент к ним подошли двое мужчин. Один из них — пожилой, полноватый, с простым, почти крестьянским лицом, которое, однако, светилось живым, ироничным умом. — Василий Андреевич! — прогудел полноватый мужчина, и его голос оказался на удивление звучным. — Сколько лет! А я уж думал, вы совсем забыли старых друзей! — Иван Андреевич! — Жуковский просиял и шагнул навстречу. — Вас забудешь! Вы же у нас громче всех. Позвольте представить: Его Высочество великий князь Николай Павлович. Николай Павлович, это Иван Андреевич Крылов. Баснописец. Гордость русской словесности. Николай, пожимая руку, лихорадочно пытался вспомнить хоть что-то. Имя Крылова он слышал? Кажется, да. Но что именно? Басни? Что-то про ворону и лисицу? — Очень рад, — произнёс он, надеясь, что голос звучит уверенно. — И я, ваше высочество, — Крылов поклонился, и в его глазах мелькнула искра. — Наслышан о ваших инженерных талантах. Говорят, вы построили мост, который даже мой «Квартет» не смог бы развалить. Николай моргнул, не понимая, о чём речь. Жуковский, заметив его замешательство, быстро пришёл на помощь: — Иван Андреевич имеет в виду свою басню. «Квартет». Про музыкантов, которые никак не могли рассесться. Проказница-Мартышка, Осёл, Козёл да косолапый Мишка. Помните? — Ах да, — сказал Николай, который совершенно ничего не помнил. — Конечно. Прекрасная басня. Рядом с Крыловым стоял молодой человек с мягкими чертами лица и задумчивыми глазами — Антон Антонович Дельвиг, друг Пушкина, поэт, с недавних пор служивший помощником библиотекаря при Крылове. Он тоже поклонился Николаю, и тот снова почувствовал себя неуютно. Разговор перешёл на литературу. Жуковский заговорил о новых переводах, Крылов — о том, что басня должна быть живой, как народная речь, а не мёртвой, как латынь. Дельвиг упомянул Пушкина, и все оживились. — Александр Сергеевич писал мне, — сказал Дельвиг. — Он на юге. Пишет новую поэму. «Кавказский пленник». Говорит, что это будет нечто совершенно новое. — Он всегда так говорит, — усмехнулся Жуковский. — И, надо признать, всегда оказывается прав. Разговор коснулся образования, и Василий, увлёкшись, начал критиковать Царскосельский лицей. Он говорил горячо, с особой страстью, которая появлялась у него, лишь когда речь шла о судьбах молодых талантов. — Я писал Вяземскому ещё в пятнадцатом году, — говорил он, — что этот лицей — убийственное место для пылкой души. Там учат дурно! Учение, худо предлагаемое, теряет прелесть для молодой души. Я ещё тогда желал переселить Александра в Геттинген или хоть в Дерпт — куда угодно, лишь бы подальше от Царского Села. — Но позвольте, — вмешался Дельвиг, — я сам выпускник лицея. И Пушкин, и Пущин, и Кюхельбекер... Неужели мы все так плохо образованы? — Вы — исключения, — смягчился Жуковский. — Выжили вопреки системе. А сколько талантов она погубила? Николай слушал этот разговор и чувствовал, как внутри него растёт странное чувство. Он представил Пушкина в лицее. Представил, как тот, наверное, так же, как и он сам, не понимал половины из того, что требовали учителя. Но Пушкин, по крайней мере, мог ответить стихами, а он, Николай, что мог он? — А чему вас учили? — спросил великий князь вдруг, обращаясь к Дельвигу. — В этом лицее? Какие предметы? — Всему понемногу, — ответил Дельвиг. — Языки, история, арифметика, право. Но, честно говоря, — он улыбнулся, — мы больше занимались самообразованием. Читали книги, писали стихи, спорили. У нас даже был девиз. — Какой? — спросил Николай. — Свобода, равенство, братство. Николай чуть не поперхнулся. Эти слова, которые в Петербурге произносили шёпотом, здесь, на балу, в императорском дворце, прозвучали так буднично, словно речь шла о погоде. — А уроки? Как у вас проходили уроки? — По-разному, — Дельвиг усмехнулся. — Пушкин, например, был абсолютным троишником. — Кем?! — Троишником, Ваше Высочество. Он получал тройки. Почти по всем предметам. Кроме словесности и французского — тут он был лучшим, но арифметика... — Дельвиг покачал головой. — Однажды на уроке его вызвали к доске. Он долго стоял, молчал, потом написал что-то и вернулся на место. Учитель подошёл, прочёл — а там было написано: «Арифметика — наука точная, а потому я не могу её понять». Крылов, слушавший это, усмехнулся. Карамзин улыбнулся. Жуковский закатил глаза. Николай, сам того не ожидая, расхохотался. — Так и написал? — переспросил он. — Так и написал. Учитель, говорят, даже не рассердился. Только вздохнул. — Я начинаю понимать Пушкина, — сказал Николай. — Сам терпеть не мог ариметику в детстве. Вернее, не саму арифетику, а то, как её преподавали. — Вот именно! — подхватил Жуковский. — Я всегда говорил: оценки ничего не значат. Талант — он либо есть, либо нет. И никакая школа его не создаст и не убьёт. Хотя может попытаться. — Вы же сами только что критиковали лицей, — заметил Карамзин. — Критиковал, — согласился Жуковский. — Но я критикую систему, а не учеников. Александр стал поэтом не благодаря лицею, а вопреки ему. И это — лучшее доказательство моей правоты. Николай смотрел на Василия, на Крылова, на Дельвига и вдруг поймал себя на странной, совершенно неуместной мысли. Он попытался представить себя там. В Царском Селе. В лицее. Среди этих мальчишек — Пушкина, Пущина, Дельвига. Они, наверное, сидели бы вмести после отбоя, рассказывая друг другу страшные истории, читали бы запрещённые стихи, спорили о свободе, равенства, братстве... Сбегали бы на кухню за пирожками. Хохоталм бы до слёз над какой-нибудь глупостью. Он, Николай, мог бы быть одним из них. Не великим князем, не генерал-инспектором, не братом императора — просто мальчишкой. С растрёпанными волосами, с веснушками, чернильным пятном на щеке, с тетрадкой, полной неразборчивых строк. Он бы, наверное, тоже получал тройки, но не потому, что не понимал, а потому, что ему было скучно. Он бы чертил в тетрадях не формулы, а схемы мостов — и Пушкин, заглянув через плечо, говорил бы: «Ну и зачем тебе это? Лучше напиши эпиграмму на Кошанского». «Не умею». Саша бы рассмеялся: «Я тебя научу». Николай представил, как они вместе крадутся ночью по лицейскому коридору, как делятся яблоками, как спорят о Байроне, как живут — без оглядки на двор, на этикет, на матушку, которая вечно недовольна и обеспокоена продолжением династии. — Ваше Высочество? — голос Дельвига вывел его из задумчивости. Николай моргнул, возвращаясь в реальность. Бал. Свечи. Музыка. Он — великий князь, в мундире, при орденах. Не мальчишка. Не лицеист. И никогда им не был. — Простите, — сказал он, чуть тряхнув головой. — Задумался. — Я спросил, — Дельвиг улыбнулся, — хотите ли вы услышать ещё одну историю про Пушкина? У меня их много. — Хочу, — ответил Николай. — Очень. И он слушал. Слушал и улыбался — но где-то глубоко внутри, в том месте, которое он редко кому показывал, ему было немного грустно, потому что он вдруг понял, чего у него никогда не было. И чего уже никогда не будет. Свобода, равенство, братство. В этот момент к ним подошла Александра Фёдоровна , раскрасневшаяся после танца с Михаилом. Она увидела Крылова, и её глаза загорелись. Их представили друг другу. — Иван Андреевич! — воскликнула она. — Приято познакомиться! Василий Андреевич знакомил меня с вашими баснями. «Волк на псарне» — это же гениально! Я читала её три раза и каждый раз смеялась. Крылов, польщённый, поклонился. — Рад, что мои скромные труды доставляют вам удовольствие, Ваше Высочество. — Они не скромные, — возразила Александра. — Они... живые. Как будто эти звери — не звери вовсе, а люди. Знакомые люди. Я даже пыталась угадать, кто есть кто. — И как? — поинтересовался Крылов. — Некоторых угадала, — она загадочно улыбнулась. — Но я лучше промолчу, а то получится неловко. Николай, который за время этого разговора понял только то, что речь идёт о каких-то зверях, стоял рядом и улыбался — той самой улыбкой, которая появлялась у него всегда, когда он чувствовал себя немного лишним, но не хотел этого показывать. Александра, заметив его состояние, взяла мужа под руку. — Всё в порядке? — тихо спросила она. — Да, пожалуй, выйду подышать. Николай вышел на балкон. Холодный осенний воздух обжёг лицо, но это было приятно — после духоты бального зала, после сотен свечей, после разговоров, в которых он снова чувствовал себя немного чужим. Он стоял, облокотившись на перила, и смотрел на тёмную Неву, на отражения фонарей в воде, на звёзды, которые сегодня были особенно яркими. И думал о том, чего у него никогда не было. Детства. Не того, что прошло под надзором Ламсдорфа, в муштре и розгах, а настоящего — с шалостями, с друзьями, товарищами. Он снова представил себя там, в Царском Селе, среди лицеистов. Они бы, наверное, дали ему какое-нибудь прозвище. «Рыжий». Или «Инженер». Или просто «Коля». И он был бы с ними не великим князем, а просто мальчишкой. И они бы не кланялись ему, а хлопали по плечу. И он бы тоже... писал эпиграммы на учителей. Глупые, корявые, но свои. Никто бы не требовал от него быть идеальным. Никто бы не смотрел на него так, как смотрит Аракчеев. И даже получать тройки для него было бы нормально. Потому что тройка для лицеиста — не приговор, а для великого князя — позор. Николай усмехнулся, качая головой. Глупости. Какие глупости. Сзади послышались шаги — мягкие, неторопливые. Он обернулся. Карамзин, в тёплом сюртуке, с неизменной доброй улыбкой, вышел на балкон и встал рядом, глядя на звёзды. — Ваше Высочество, — произнёс он негромко, — простите, что прерываю ваше уединение. Но я подумал: может быть, вам нужен собеседник. Или, наоборот, тишина. Скажите, и я уйду. — Нет, — ответил Николай, не оборачиваясь. — Не уходите. Я... просто задумался. Карамзин кивнул, опираясь на перила рядом с ним. — О чём, если не секрет? Николай помолчал. Потом нехотя ответил: — О лицее. О том, как странно устроена жизнь. Я слушал Дельвига и думал: они там учились вместе. Пушкин, Пущин, все остальные. Мои ровесники. Они были мальчишками. Дружили. Ссорились. Писали стихи. А я... — он осёкся, не зная, как закончить. — А вы, — мягко подсказал Карамзин, — были великим князем. С младенчества. С муштрой. Без права на ошибки и шалости. Николай горько усмехнулся. — Примерно так. Я вдруг подумал: а что, если бы я учился с ними? В лицее? Был бы просто мальчишкой? Не «Его Высочеством», а просто... Николаем. Или Колей. Или даже Рыжим — Пушкин наверняка придумал бы мне такое прозвище. — «Рыжий Инженер», — подсказал Карамзин с улыбкой. — Или «Мост». Или «Его Высочество мост». У Пушкина хорошо получалось давать прозвища. Даже мимо Жуковского не прошёл, назвал его «Светланой». Николай невольно улыбнулся. — У меня не было этого, — сказал он тихо. — Детства. Друзей. Того, что было у них. И теперь, когда я слушаю их истории, я чувствую... не зависть. Скорее, грусть. Как будто я что-то пропустил. Что-то важное. Карамзин долго молчал, глядя на звёзды. Потом заговорил — негромко, но отчётливо: — Знаете, Ваше Высочество, я ведь тоже не был лицеистом. Моё детство прошло в деревне, в глуши, без сверстников, без учителей. Я читал всё, что попадалось под руку. У меня не было ни друзей, ни наставников, а потом, когда я вырос, я написал «Историю государства Российского». Не потому, что меня хорошо учили, а потому, что я сам хотел понять, кто мы и откуда. Так вот, — он повернулся к Николаю, — у каждого свой путь. Вы не были в лицее, но вы добились того, чего не добился ни один лицеист. Вы создали собственное училище. Вы командуете полком. Вы построили свою семью. Вы растите сына. Вы... — он чуть улыбнулся, — вы, кажется, единственный из всей императорской фамилии, кто умеет чертить мосты и разбирается в фортификации и аэродинамике. И это, поверьте, не менее важно, чем умение писать эпиграммы. Николай смотрел на литератора, не зная, что ответить. — Я понимаю вашу грусть, — продолжал Карамзин. — Но не позволяйте ей затмить то, что у вас есть. Вы — не мальчишка из лицея. Вы — муж, отец, инженер. Вы живёте своей жизнью, и это, заметьте, получается у вас хорошо. Даже очень. И, знаете, что я вам скажу? — он сделал паузу. — Тот мальчишка, которым вы не стали, наверное, смотрел бы на вас сегодняшнего с восхищением. И, может быть, даже попросил бы научить его чертить. Николай долго молчал, глядя на тёмную Неву, потом, не оборачиваясь, тихо сказал: — Спасибо, Николай Михайлович. Я... мне это было нужно. Карамзин кивнул и, не говоря ни слова, тактично удалился, оставив Николая одного. Но теперь одиночество не было тяжёлым. Оно было наполнено тихой, почти забытой благодарностью — к этому старому историку, который умел говорить от чистого сердца. В бальном зале по-прежнему гремела музыка. Василий, заметив, что Николай слишком долго отсутствует, уже направлялся к балкону, но Карамзин перехватил его за рукав. — Не сейчас, — сказал он тихо. — Дайте ему побыть одному. Ему нужно. — Что случилось? — встревожился Жуковский. — Ничего страшного. Просто ваш великий князь на минуту стал человеком. И, кажется, ему это понравилось.