The Right to Slow

***

Emo - The Tide

Окно было распахнуто настежь — в комнату втекал вечерний воздух, ещё тёплый, но уже с той особенной горчинкой, которая появляется перед самым закатом. Занавески лениво шевелились, касаясь подоконника, и в их движении чувствовалось что-то успокаивающее — ритм, которого не хватало последние два часа. Джеймс сидел на краю кровати, сцепив пальцы в замок, и смотрел в пол. Короткие тёмные волосы взлохматились — он запускал в них руки раз двадцать за этот вечер, пока они орали друг на друга на кухне. Сейчас в комнате было тихо. Только дыхание — его, сбитое, и Гонхо — ровное, спокойное, бесяще-уравновешенное. — Ты так и будешь молчать? — спросил Гонхо из дверного проёма. Джеймс дёрнул плечом. — А что говорить? — Не знаю. Может, то, что ты не прав был? Джеймс вскинул голову. В глазах — тёмных, уставших — плеснулось раздражение. — Я не прав? Это ты ушёл, хлопнув дверью. Я здесь сидел и ждал, как дурак. — Потому что ты сказал... — Я знаю, что я сказал, — перебил Джеймс. Голос сел, охрип. — Я сказал глупость. Я злюсь, когда говорю глупости. Ты должен это знать. Гонхо смотрел на него долго. Очень долго. А потом шагнул в комнату — и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал тихо, но отчего-то Джеймс вздрогнул. — Раздевайся, — сказал Гонхо. Джеймс моргнул. — Что? — Ты слышал. Раздевайся. Джеймс смотрел на него — на этого семнадцатилетнего мальчишку, который стоял перед ним с таким лицом, будто весь мир у него в кармане, и чувствовал, как внутри закипает что-то тёплое, неправильное, не вовремя. — Мы только что орали друг на друга. — Я помню. — И ты предлагаешь... — Я предлагаю перестать орать, — перебил Гонхо. Голос у него был ровный, как струна. — И вспомнить, зачем мы вообще друг друга терпим. Джеймс сглотнул. Горло пересохло, хотя в комнате было душно. — Гонхо... — Ты не хочешь? Вопрос повис в воздухе. Простой. Тяжёлый. Джеймс смотрел в его глаза — чёрные, глубокие, в которых плескалось что-то такое, от чего внутри всё переворачивалось. — Хочу, — выдохнул он. — Тогда раздевайся. Джеймс поднялся. Пальцы дрожали, когда он стягивал футболку через голову, когда расстёгивал джинсы, когда остался в одних боксерах. Гонхо наблюдал — не двигаясь, не помогая. Только взгляд — тяжёлый, тёмный, скользящий по коже. — И это сними, — кивнул на боксеры. Джеймс стянул и их. Стоял голый, чувствуя, как вечерний воздух касается кожи, как соски твердеют от холода — или от взгляда, — и не знал, куда деть руки. Гонхо шагнул ближе. Остановился в шаге — и протянул руку. В пальцах у него был свёрток — мягкий, чёрный, шёлково поблёскивающий. — Что это? — спросил Джеймс хрипло. — Чулки, — Гонхо улыбнулся одними уголками губ. — Для тебя. Джеймс уставился на них. В груди что-то сжалось — стыд, предвкушение, страх, всё вместе. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Садись. Джеймс сел на край кровати. Гонхо опустился перед ним на колени — и Джеймс вдруг остро осознал, как это неправильно и правильно одновременно. Этот мальчик, младше него на три года, стоял на коленях и смотрел снизу вверх с таким выражением, будто Джеймс был всем, что у него есть. Чулок скользнул по ноге — прохладный, гладкий, ласкающий. Гонхо надевал его медленно, расправляя каждую складочку, проводя ладонями по икре, по колену, выше — до середины бедра. Джеймс дышал через раз. — Вторую, — сказал Гонхо. Второй надевался так же — медленно, мучительно, с теми же скользящими касаниями, от которых по коже бежали мурашки. Когда Гонхо закончил, он отодвинулся чуть назад — полюбоваться. Джеймс смотрел на себя. Чёрный шёлк на бледной коже, край чулка на бедре — и это зрелище заставляло сердце биться где-то в горле. — Иди ко мне, — позвал Гонхо, поднимаясь. Джеймс шагнул. Гонхо взял его лицо в ладони — бережно, почти невесомо — и поцеловал. Медленно. Глубоко. Так, что колени подогнулись. — Прости меня, — выдохнул Джеймс в его губы. — Я знаю, — Гонхо провёл большим пальцем по его скуле. — Я тоже был дураком. Забудем? — Забудем. Гонхо усмехнулся и толкнул его на кровать — мягко, но настойчиво. Джеймс упал на спину, глядя снизу вверх. Чулки на ногах поблёскивали в полумраке — две тёмные полосы на бледной коже. — Ты красивый, — сказал Гонхо просто. — Ты знаешь? — Знаю. — Врёшь. Но я тебя научу. Он лёг сверху — весом, теплом, близостью. Джеймс выдохнул, обхватил его ногами, чувствуя, как шёлк скользит по чужой коже. Поцелуи посыпались градом — на лоб, на веки, на скулы, на губы. Гонхо целовал так, будто снимал боль, будто стирал все глупые слова, сказанные за этот вечер. — Я хочу попробовать кое-что, — сказал Гонхо, отрываясь. — Что? — Ты мне доверяешь? Джеймс посмотрел в его глаза — серьёзные, тёмные, без тени улыбки. — Да. — Тогда не двигайся. И слушай меня. Гонхо потянулся к тумбочке за смазкой. Выдавил на пальцы, согрел — и опустил руку вниз, к Джеймсу. Тот вздрогнул от первого касания, но промолчал. Первый палец вошёл легко — Джеймс расслабился, дыша глубоко и ровно. Второй — он прикрыл глаза, закусил губу. Третий — выдохнул сквозь зубы, но не дёрнулся. — Хорошо, — Гонхо убрал пальцы. — А теперь смотри на меня. Он вошёл медленно — плавно, глубоко, до самого конца. Джеймс под ним выдохнул — длинно, шумно, обхватил его плечи руками. — Нравится? — Да. — Тогда потерпи. Гонхо двинулся. Медленно — сводя с ума этой медленностью. Джеймс под ним дышал рвано, смотрел в глаза, не отводя взгляда, и чувствовал, как внутри нарастает что-то горячее, нестерпимое. — Можно? — выдохнул он. — Нет, — Гонхо покачал головой. — Ещё рано. Он замедлился почти до полной остановки. Джеймс застонал — отчаянно, громко. — Гонхо-я... — Терпи. Движения возобновились — такие же медленные, тягучие, дразнящие. Джеймс кусал губы, впивался ногтями в плечи Гонхо, дышал сквозь сжатые зубы — и чувствовал, как мир сужается до этих глаз, до этих рук, до этого ритма. — А теперь можно? — спросил он, когда стало совсем невмоготу. — Нет. — Гонхо... — Я сказал — нет. Голос у Гонхо был ровный, но в глазах плескалось что-то тёмное, властное. Джеймс смотрел на него и понимал, что готов терпеть сколько угодно — только бы он продолжал так смотреть. — Когда скажу — тогда можно, — добавил Гонхо тише. — Ты справишься. Джеймс кивнул, кусая губы. Гонхо двинулся быстрее — но всё ещё контролируя, всё ещё дразня. Джеймс под ним выгибался, стонал, сжимал простыни в кулаках — и не отводил взгляда. — Смотри на меня, — повторял Гонхо в такт толчкам. — Не закрывай глаза. Смотри. Джеймс смотрел. Чувствовал, как внутри всё сжимается, пульсирует, просит разрядки — и не получает её. — Гонхо, пожалуйста... — Что пожалуйста? — Дай мне кончить. Пожалуйста. Голос у Джеймса срывался, глаза блестели от подступивших слёз — не боли, просто от перенапряжения, от того, как сильно ему хотелось. Гонхо смотрел на него — на этого взрослого парня, который лежал под ним в чёрных чулках и просил, как последнюю милость, — и чувствовал, как сердце разрывается от нежности. — Хорошо, — сказал он хрипло. — Давай вместе. Он ускорился — резко, сильно, вбиваясь глубоко. Джеймс закричал — коротко, сдавленно — и кончил, выгибаясь дугой. Гонхо — следом, чувствуя, как внутри у него сжимается всё, горячо и сладко. Потом они лежали. Гонхо сверху, тяжёлый, мокрый от пота. Джеймс под ним гладил его по спине и смотрел в потолок. — Это было жестоко, — сказал он наконец. — Жестоко? — Ты издевался надо мной. Гонхо приподнялся на локте, заглянул ему в лицо. — А тебе не понравилось? Джеймс помолчал. Потом улыбнулся — медленно, довольно. — Понравилось. Слишком. — Тогда не жалуйся. Джеймс фыркнул и притянул его к себе за шею. Поцеловал — долго, глубоко, со вкусом их двоих. — Ты странный, — выдохнул он в губы. — Это плохо? — Это хорошо. Очень хорошо. Гонхо улыбнулся и лёг рядом, положив голову ему на плечо. Чулки на ногах Джеймса сбились, спустились до колен — он их даже не заметил. — Спасибо, — сказал Джеймс тихо. — За что? — За то, что вернулся. Я думал, ты не вернёшься. Гонхо поднял голову, посмотрел на него. — Глупый. Куда бы я делся? — Не знаю. Просто... Мы поссорились, и я подумал... — Не думай, — перебил Гонхо. — Я всегда возвращаюсь. Запомни это. Джеймс кивнул. В горле стоял ком, но он сглотнул его и улыбнулся — так, как умел только для Гонхо. За окном стемнело совсем. В комнате было тихо — только их дыхание и редкие звуки с улицы. — Знаешь, — сказал Гонхо в тишину. — Мы так и не договорили. — О чём? — О том, из-за чего поссорились. Джеймс помолчал. Потом повернул голову, посмотрел на него. — А надо? — Не знаю. Ты как думаешь? — Я думаю, что мне плевать, из-за чего мы поссорились, — Джеймс провёл пальцем по его скуле. — Важно только то, что мы помирились. Гонхо поймал его палец губами, прикусил. — Так просто? — А должно быть сложно? Гонхо улыбнулся и уткнулся носом ему в шею. — С тобой — нет. Никогда не должно быть сложно. Джеймс закрыл глаза. Внутри разливалось что-то тёплое, тягучее, очень похожее на счастье. Чулки на ногах сбились окончательно, сползли к лодыжкам — но он не торопился их снимать. Так, в них, было что-то правильное — напоминание о том, что этот вечер был особенным. — Я их оставлю, — сказал он вдруг. — Что? — Чулки. На ночь. Гонхо хмыкнул в его плечо. — Фетишист. — Твой фетишист. — Это да, — Гонхо поцеловал его в ключицу. — Это точно. И тишина снова стала тёплой. А за окном зажигались фонари — один за другим, выстраиваясь в светящуюся цепочку, уходящую в никуда. Им не нужно было знать, куда она ведёт. Главное, что они были вместе. Здесь. Сейчас. И никуда не собирались уходить.

***