Часть 1. Тишина перед сбоем
22 марта 2026 г., 16:17
3 ноября 1987 года. Хоукинс, Индиана.
Утро в доме Уиллеров начиналось не с тишины — она умерла здесь ещё в тот день, когда Байерсы переступили порог с чемоданами, набитыми обрывками прошлой жизни. Теперь утро рождалось из гула: из шипения яичницы на сковороде, из настойчивого бормотания кофеварки, из топота маленьких ног по лестнице и приглушённых голосов, которые, как ни старались, не могли быть тише — слишком много людей, слишком много жизней пытались уместиться в одном пространстве.
Майк открыл глаза за пять минут до будильника. Раньше он ненавидел утро — торговался с мамой за «пять минуточек», под её чутким присмотром чистил зубы, быстро завтракал и вылетал из дома с незавязанными шнурками. Теперь организм включался сам, даже когда это не требовалось. Ровно в 6:55 сознание выныривало из темноты, и в голову тут же врывались разнообразные мысли.
Майк смотрел в потолок и перебирал день по косточкам.
«Нужно доделать домашнюю работу. Стоит поговорить с Уиллом, спросить как он спит. В последнее время он стал более задумчивым, видимо не высыпается и пытается это скрыть ото всех. Думает, что никто не замечает, но я то вижу и Джонатан точно видит это. Почему то ещё год, два назад я был слепым по отношению к Уиллу, не замечал самых простых вещей, которые его волновали, но главное что сейчас я будто прозрел и будто вернулся в то время, когда замечал каждое изменение его эмоций».
За стеной гудела вода, что значило – кто-то занял ванную. Он прислушался к дому. Внизу звякнула посуда — мама на кухне уже готовит на оба семейства, возможно ей помогает Джонатан. Уилл должен ещё спать, или же наоборот он встал раньше всех из-за бессонницы.
Потянулся — хрустнули суставы. Встал, нащупал ногами тапки — дурацкие, тёплые, мама купила всем. Натянул вчерашние джинсы, новый полосатый свитер — тот самый, который Уилл однажды назвал «уютным». Глянул в зеркало. Оттуда смотрел кто-то лохматый, бледный и очень уставший. Всю жизнь ранний подъем был одним из злейших врагов для Майка, каждый раз его настигала утренняя хандра, которую мало кто мог развеять. Разве что только верные друзья.
Он вышел в коридор и направился к ванной. Дверь была закрыта, а изнутри лилась вода — основательно, с чувством.
Майк вздохнул, прислонился плечом к стене, постучал костяшками по ней, прислушиваясь к звукам дома. Где-то скрипнула половица, Холли, наверное, уже проснулась и скоро устроит переполох,а вода продолжала литься.
— Нэнси, — позвал он негромко. — Ты там?
Тишина. Только вода.
— Я знаю, что ты там. Открывай. Мне в школу надо. — Майк начинал злиться, но пока это была уже привычная за много лет раздражительность по утрам. Без короткой ругане было сложно представить начало дня.
Вода продолжала литься.
— Ты уже полжизни там стоишь. Волосы отвалятся. Научный факт. — Подросток старательно настаивал на своём, пытаясь хоть как-то развеять гул воды из ванной.
Ничего.
Снизу вдруг донёсся пронзительный детский крик.
— ЗАВТРАК! ВСЕ ЗАВТРАКАТЬ!
Майк невольно улыбнулся. Сестра была самым безработным человеком в этом доме, пока её волнует только то, какие подарки она получит на следующий праздник и как быстро её заберут со школы. Каждый в доме был счастлив, что есть ещё человек, который не тяготится проблемами происходящим в городе. Однако улыбка сползла, когда он снова посмотрел на дверь ванной. Было уже невозможно терпеть и Майк забарабанил кулаком, теперь разозлившись серьезней.
— Нэнси! Открывай или я сейчас помочусь здесь! Если не выйдешь через десять секунд, я выломаю дверь! Конституция! Билль о правах! Поправка номер...
Дверь распахнулась. На пороге стояла Джойс Байерс.
— Майк, — сказала она — Я рада твоей осведомленности в конституции, но кажется ты что-то напутал.
Майк открыл рот. Закрыл.
— Миссис Байерс... я думал, это Нэнси.
— Я догадалась.
Она улыбнулась, но выглядела раздражённо. Джойс похлопала его по плечу и быстро устремилась по лестнице на первый этаж. Вслед за ней, из своей комнаты стремительно выбежала Нэнси с простым и разочарованным «Вау», которое дополняло картину утреннего позора.
Майк зашёл в ванную, закрыл дверь и прислонился лбом к зеркалу.
— Дерьмо, — прошептал он. — Я идиот.
Включил воду, чтобы умыться. Посмотрел на своё отражение — лохматое, разочарованное и уставшее. Недавно обновлённая причёска была разлохмочена после сна и придавала только больше безнадёжно к внешнему виду, который и так был печальным каждое утро.
«И так постоянно. Миссис Байерс - мать Уилла и женщина, которая живет с нами в одном доме и видит меня каждое утро в самом непотребном виде. «Билль о правах». Гениально. Сколько ещё раз можно будет опозориться».
Он плеснул в лицо ещё воды, быстро почистил зубы, пригладил волосы мокрой рукой и вылетел в коридор, будучи уже более свежим и здравомыслящим.
Внизу уже бодро звучали голоса.
В подвале дома Уилеров было темно даже утром.
Узкое окошко под потолком пропускало слишком мало света, а лампу они включали только вечером — днём как-то обходились. Спальные мешки на старых матрасах, коробки с игрушками по углам, запах сырости и пыли. Когда-то, совсем недавно, здесь была их штаб-квартира, место тайных встреч и стратегических совещаний. Теперь — спальня.
Крик Холли прорвался сквозь сон, как сирена.
— ЗАВТРАК! ВСЕ ЗАВТРАКАТЬ!
Два брата одновременно проснулись и подняли головы. Было гараздо светлее, чем обычно и с кухни доносился запах готовой еды, да и младшая Уиллер уже встала, а значит будильник не сработал в нужное время.
— Я думал, что ты завёл будильник — быстро проборматал младший.
— А я думал, что ты...
— Чёрт надо срочно собираться.
Он сел так резко, что постельное сбилосб в один ком. Волосы стояли дыбом во все стороны — такого эффекта нельзя было добиться даже специально, а на щеке красовалась глубокая складка от подушки.
— Быстро, Джонатан — скомандовал Уилл. — Ты же сам знаешь, что Нэнси не будет ждать если не поднимемся и тебе придётся не завтракать или идти пешком. Где свитер, штаны.
Старший и сам мог прекрасно справится со сборами, без напоминаний брата, но подобное было редкостью, так что он решил не перечить, а послушно принять заботу.
— Я в штанах, сейчас быстро соберёмся.
В подвале началась утренняя суматоха, двое парней мгновенно умывались и одевались практически одновременно. Столь большая скорость поспособствовала их скорому выходу из подвала на кухню, где маленькая Холли активно помогала маме накрывать на стол.
Майк спустился в кухню последним, хотя последним обычно был Джонатан, но сегодня тот, кажется, опередил его. Подросток чувствовал себя немного лучше, после того, как умылся и собрался с мыслями, хоть усталость не ушла, но он научился скрывать любые негативне и противоречивые эмоции за маской легкости и шуток, это действительно ему помогало, ведь с каждой отпущенной шуткой он всё больше верил в своё наилучшее состояние и действительно начинал дышать глубже и веселиться. Эта манера поведения спасала его ещё со времен последнего года средней школы, когда и начались настоящие проблемы с собственными эмоциями и их выражением. Сейчас же это стало уже привычкой, спасающей как в сложных ситуациях, так и в самых бытовых, как просто утро, которое каждый раз тяжело давалось. Майк замер на пороге, окидывая взглядом уже привычную картину. Карен металась у плиты, успевая одновременно переворачивать бекон, помешивать овсянку и подливать Джойс кофе. Джойс сидела на краешке стула с прямой спиной — эта привычка не исчезла за всё время проживания в доме Уиллеров, как и её тревожный взгляд, который то и дело ускользал к окну. Там, за лесом, в хижине остались Хоппер с Оди. Она всё ещё волновалась за них, хотя и научилась скрывать это за улыбками и деловым тоном.
Нэнси уже сидела за столом, одетая и причёсанная с той идеальной аккуратностью, которая пугала Майка больше любых монстров. Перед ней лежал блокнот — она что-то записывала, вероятно, заметки для очередной статьи или, что вероятнее, пометки по наблюдениям за военной базой. Рядом с ней, сгорбившись, сидел Джонатан. Он выглядел так, будто только что встал, что и было правдой — на его щеке красовалась ярко-розовая полоса от подушки, волосы торчали в разные стороны, а глаза были красными от недосыпа. Последние недели он вообще мало спал, и это было заметно.
— Майк! — Холли, сидевшая на своём обычном месте, замахала руками, едва он появился в дверях. — Ты опять долго! Мама сказала, что если будешь копаться, то останешься без бекона!
— Я не копаюсь, — Майк чмокнул сестру в макушку и скользнул на стул, — я стратегически выжидаю, чтобы бекон был максимально хрустящим.
— Врёшь, — тут же отозвался голос справа.
Уилл уже сидел за столом, с чашкой чая в руках, и смотрел на Майка с лёгкой, чуть сонной усмешкой. За полгода, прошедшие с зимы, он изменился — стал чуть увереннее, чуть спокойнее, но тени под глазами никуда не делись. Он всё так же порой плохо спал, всё так же просыпался от кошмаров, но теперь, по крайней мере, не пытался это скрывать. Сегодня он выглядел бодрее обычного — внутренне собранным, готовым к новому дню. Майк знал этот взгляд: так Уилл смотрел, когда предстояло что-то важное. Возможно, очередная вылазка или просто школа, где снова придётся сталкиваться с косыми взглядами.
— Не вру, — парировал Майк, пододвигая к себе тарелку. — Это научно доказано: бекон, который полежал минуту после жарки, становится хрустящее.
— Кем доказано? — Уилл приподнял бровь.
— Мной лично. В полевых условиях. – проборматал Майк, чувствуя, как веселит и друга, и сестру своими ответами, и утро уже начинало казаться не таким уж и ужасным.
Холли захихикала, наблюдая за их перепалкой. Она уже вовсю уплетала овсянку, умудряясь одновременно рассказывать какую-то длинную историю про свою куклу Молли, которая вчера «чуть не потерялась в магазине, но её спас добрый друг». Никто особо не слушал, но все кивали, потому что таков был закон этого дома: если Холли много и беззаботно говорит, значит, мир ещё не рухнул окончательно. В такт с ней начали беззаботно болтать и остальные сидящие за столом, да так, что гул стоял на всю комнату. Девочка же, рассказав самые важные новости о кукле замолкла и взяла в руки книгу, которую ей очень нравилось читать последнии пол года. Это уже было не первое прочтение, но подарок, который ей сделал на последнее Рождество Уилл, слишком увлекал своей историей и девочка искала любой свободный момент, чтобы продолжить погружаться в историю.
Майк потянулся к тарелке с беконом, но в ту же секунду рука Уилла метнулась вперёд и перехватила самый аппетитный кусочек. Майк замер, уставившись на пустое место, где только что лежал идеальный, прожаренный до хруста ломтик.
— Эй! — возмутился он. — Это мой!
— Ты даже не дотронулся, — невозмутимо ответил Уилл, отправляя бекон в рот с выражением абсолютного блаженства.
— Я смотрел на него! Это считается!
— Смотреть — это не владеть, Майк. Это тебе не собственность на недвижимость.
Майк фыркнул и, недолго думая, метнул вилку в сторону тарелки Уилла, пытаясь ухватить другой кусок. Байерс ловко прикрыл тарелку рукой, и вилка с глухим стуком ткнулась в его ладонь.
— Ай! — воскликнул он, но беззлобно, скорее для вида. — Ты что, с ума сошёл?
— Это война, Байерс. Ты объявил её, когда украл мой бекон.
Холли залилась смехом, хлопая в ладоши. Карен, стоявшая у плиты, обернулась и погрозила им половником.
— Мальчики! Прекратите безобразие! За столом так не ведут себя!
— Мам, это он начал! — в один голос выпалили Майк и Уилл, переглянулись и тихо засмеялись.
Джойс, наблюдавшая за этой сценой, прятала улыбку в чашке с кофе. За проведенное вместе время она привыкла к этим утренним поединкам, но каждый раз они вызывали у неё тепло — напоминали, что сын, несмотря ни на что, умеет быть счастливым. Нэнси, которая большую часть времени слушала, а не говорила, оторвалась от блокнота и закатила глаза, но в уголках её губ дрогнуло что-то тёплое. Даже Джонатан, до этого смотревший в одну точку с отсутствующим видом и отвечавший на вопросы и упреки матери, чуть оживился, проводив взглядом перепалку.
— Ладно, — примирительно сказал Майк, отодвигая свою тарелку. — Мир, но ты мне должен.
— Должен? За что? — Уилл доедал украденный бекон с преувеличенной невинностью.
— За моральный ущерб. Я теперь буду вспоминать этот бекон всю жизнь.
— О, бедный, — Уилл усмехнулся и, потянувшись через стол, положил ему в тарелку кусочек омлета. — Держи, компенсация.
Майк посмотрел на омлет, потом на Уилла, и в груди разлилось знакомое, уже привычное тепло. Эти утренние перепалки стали их ритуалом — глупым, детским, но таким необходимым. После всех ужасов, через которые они прошли, после долгих месяцев восстановления, эти мгновения дурачества были как глоток свежего воздуха. Майк ловил себя на том, что специально задирает Уилла по утрам, чтобы увидеть эту его усмешку, чтобы услышать этот смех. Хотя ещё год назад подросток не мог себе позволить такой простой радости, как дружеская перепалка, ведь этот самый друг всегда был чувствительным и ранимым, из-за чего Майк просто боялся шутить и скорее всего сам бы отдавал весь свой бекон, стоило бы Уиллу только дать намёк. Уилл, в свою очередь, хоть и делал вид, что его это не особо развлекает, всегда подыгрывал — и в этом подыгрывании было что-то такое... родное, что у Майка перехватывало дыхание.
— Ладно, — сказал он, принимая дар. — Прощаю, но бекон ты мне вернёшь. В другой жизни.
— Договорились, — кивнул Уилл, и их взгляды встретились на секунду дольше, чем требовалось.
В гул разговоров ворвался голос Теда. Он сидел во главе стола, развёрнув газету на всю ширину, и, как всегда, делал вид, что не замечает царящего вокруг хаоса, но сегодня, видимо, даже его броня дала трещину. Тед тяжело вздохнул — так, как умеют только отцы, чьи дети выросли и перестали быть послушными. Он сложил газету, отложил её в сторону и окинул взглядом стол.
— Холли, солнышко, — обратился он к младшей дочери, — передай, пожалуйста, вон ту чашку с беконом. Вон там, у тебя под носом.
Холли, уже увлеченная чтением, подняла взгляд на отца. Её глаза, большие и серьёзные, посмотрели на него с выражением вселенской важности.
— Да сейчас — схватила чашку и, привстав на цыпочки, протянула её сидевшему напротив Майку. — На, передай дальше.
Чашка была старой, керамической, с отбитым краем и потускневшим рисунком — Карен купила её на распродаже лет десять назад, и она каким-то чудом пережила все катастрофы. Сейчас в ней горкой лежали хрустящие ломтики бекона, источая умопомрачительный запах.
Майк принял чашку и, прежде чем передать дальше, замер на секунду, вдыхая этот аромат. Настроение у него теперь было отличное — после утренней возни с Уиллом он чувствовал себя заряженным, почти счастливым. Он покосился на друга, который как раз тянулся за тостом, и, не удержавшись, быстро сунул руку в чашку, выхватил кусочек бекона и, прежде чем Уилл успел среагировать, отправил его в рот.
— Эй! — возмутился Уилл, но уже беззлобно, скорее для порядка. — Это не твоя чашка!
— Это чашка всеобщая, — с набитым ртом ответил Майк, жуя с преувеличенным наслаждением. — Демократия, так что кто успел, тот и съел.
Уилл закатил глаза, но в уголках его губ дрогнула улыбка. Он протянул руку, принимая чашку от Майка, и их пальцы на секунду соприкоснулись — коротко, но достаточно, чтобы Майк почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Он быстро отдёрнул руку, сделав вид, что поправляет салфетку.
Уилл, кажется, ничего не заметил. Он сидел, слегка взлохмаченный, с тенью утренней спешки на лице — сегодня он проспал, и это было заметно по тому, как нервно он оглядывал стол, проверяя, всё ли взял. Под глазами залегли синеватые круги, но в целом он выглядел бодрым — даже слишком, будто внутри у него горел какой-то свой, скрытый огонёк. Майк знал этот огонёк — так бывало, когда Уилл заканчивал что-то, что считал важным, карту местности, сложную картину или вобще часть плана для вылазки. Последнее время он вообще жил в каком-то своём ритме, и Майк подозревал, что дело не только в тоннелях.
Уилл взял чашку, заглянул в неё, прикидывая, сколько там осталось, и, убедившись, что бекон ещё есть, взял немного и передал её дальше — Нэнси, сидевшей напротив.
Девушка приняла чашку с идеально выверенным движением — она вообще всё делала идеально выверенно, словно каждое её действие было отрепетировано заранее. Сегодня она выглядела особенно сосредоточенной: волосы уложеные, что подчеркивало её естественные кудри, на губах — лёгкий блеск, на шее — тонкая цепочка, подаренная когдато мамой. За полгода она стала ещё более собранной — работа в газете, наблюдения за базой, постоянные совещания на радиостанции сделали её старше, жёстче, но в глазах иногда проскальзывала та самая усталость, которую она тщательно скрывала. Она мельком взглянула на чашку, отметила про себя количество бекона и, не задерживая, передала её Джонатану.
— Держи, — сказала она коротко, и в её голосе, как всегда, звучала та деловая собранность, которая немного пугала Майка, но одновременно вызывала уважение.
Джонатан взял чашку с заметной заминкой. Он вообще сегодня был какой-то заторможенный — видимо, ночью опять не спал, ворочался, думал о чём-то своём. Волосы торчали в разные стороны, и, судя по взгляду, он даже не пытался их пригладить, но в глазах его, несмотря на усталость, горело какое-то внутреннее напряжение — взвинченность, которая последнее время стала его постоянным спутником. Отношения с Нэнси всё ещё были натянутыми, работа над картами и постоянные вылазки выматывали, а ещё этот дурацкий запах травки, который он тщательно скрывал, но от матери не утаишь. Он посмотрел на чашку, потом на Нэнси, хотел что-то сказать, но раздумал и машинально положил себе порцию и просто протянул чашку дальше, через стол, своей матери.
Джойс сидела напротив, рядом с Карен. Она приняла чашку от сына с тем особенным выражением, которое бывает у матерей, когда они одновременно рады видеть ребёнка и встревожены его состоянием. Она только вздохнула и, повернувшись к Карен, передала чашку дальше.
Карен, стоявшая у стола с половником в руке, наконец опустилась на свой стул. Она приняла чашку от Джойс и, улыбнувшись подруге, поставила её перед Тедом.
— Держи, дорогой, — сказала она, и в её голосе звучала та особая, уютная теплота, которая была у неё только для мужа.
Тед отложил газету, потянулся к чашке — и замер.Чашка была пуста. Он перевернул её, заглянул внутрь, потом поднял глаза на жену.
— Карен, — сказал он с той интонацией, которая могла означать всё что угодно — от лёгкого недоумения до глубокого философского вопроса о бренности бытия. — А где бекон?
Карен посмотрела на пустую чашку, потом обвела взглядом стол. Холли с невинным видом кормила куклу. Майк демонстративно смотрел в потолок. Уилл спрятал хитрую улыбку и совсем немного виноватый взгляд в чашке с чаем. Нэнси делала вид, что очень занята блокнотом. Джонатан смотрел в окно с отсутствующим видом. Джойс прикрыла рот ладонью, пряча за жестом собственное непонимание и смешок.
— Знаете что, — сказал наконец Тед, и в его голосе, к удивлению всех, не было раздражения. — Я, пожалуй, схожу на работу, так говорят, что хотя бы кормят.— Тэд сказала это, будто сделал заключение, но не готов исполнить свои слова в реальность, оставшись на месте.
Карен встала и направилась к плите, чтобы пожарить новую порцию бекона — специально для Теда, а за столом, в утреннем свете, среди крошек и пустых чашек, продолжалась жизнь — шумная, нелепая, но такая настоящая.
Майк поймал взгляд Уилла и улыбнулся. Тот ответил тем же — тёплой, чуть смущённой улыбкой, от которой у Майка внутри всё переворачивалось.
«Вот оно, — подумал он. — То ради чего стоит просыпаться. Так приятно провести время рядом с важными для себя людьми».
За окном, серым и промозглым, начинался новый день. Где-то там, в лесу, Хоппер и Оди проводили очередные тренировки. Где-то там военные строили свою базу над разломом, но здесь, на кухне, было тепло, и в этом тепле, в этом смехе, в этом украденном беконе было что-то такое, что никакая тьма не могла отнять.
Майк снова посмотрел на Уилла, который как раз подносил чашку с чаем к губам, и подумал, что, наверное, именно это и есть счастье. Просто быть здесь. Просто знать, что завтра будет новый день, и они снова встретятся за этим столом, и снова будут спорить из-за еды, и снова будут смеяться вместе.
После завтрака кухня опустела с той стремительностью, с какой вода уходит из опрокинутого ведра. Карен едва успела крикнуть «Не забудьте шарфы!» — но её голос утонул в топоте ног и скрипе дверей. Нэнси уже заводила машину, Джонатан, на ходу застёгивая куртку, нырнул на пассажирское сиденье. Джойс, прихватив сумку, чмокнула Уилла в макушку быстрым, машинальным жестом, от которого у того на секунду потеплело внутри, и скрылась за дверью, оставив после себя лёгкий запах духов и тревоги.
Тед давно уехал. Карен осталась одна у раковины, глядя в окно на серое, промозглое утро, и в её взгляде было что-то такое, отчего даже воздух на кухне казался чуть гуще — смесь усталости, гордости и той особенной материнской тоски, которая приходит, когда дети вырастают и начинают жить своей жизнью.
Майк и Уилл выкатили велосипеды из гаража первыми. Майк оседлал свой старый «Швинн», который помнил ещё их совместные поездки в пятом классе, и уже крутанул педали, когда сзади раздался пронзительный, отчаянный вопль.
— ПОДОЖДИТЕ!
Холли вылетела из дома, споткнувшись о порожек, чудом не упав, и, размахивая ранцем, который болтался на одном плече, бросилась к своему велосипеду. Её розовый пуховик был застёгнут криво — видимо, в спешке она промахнулась мимо пуговиц, — а шапка съехала набок, открывая рыжие кудряшки, выбившиеся из-под резинки.
— Подождите! — крикнула она снова, но Майк даже не обернулся.
— Догоняй! — бросил он через плечо, не сбавляя скорости.
Уилл на секунду замешкался, оглянувшись на девочку, но Майк тронул его за локоть.
— Не смотри, поехали. Она справится.
И они поехали. Быстро, уверенно, с той особенной, подростковой скоростью, которая не оставляет шансов девятилетке с короткими ногами и велосипедом на размер меньше, чем надо.
Холли взвизгнула, вскочила на сиденье и вцепилась в руль так, будто от этого зависела её жизнь. Колёса её маленького велосипеда зашуршали по гравию, она вылетела со двора и понеслась следом, отчаянно крутя педалями. Её дыхание сбивалось, щёки раскраснелись от усилия, но она не сдавалась — в её глазах горел тот самый упрямый огонёк, который она унаследовала от матери и который делал её похожей на маленького, но очень решительного солдата.
— Майк! — кричала она, пытаясь перекрыть свист ветра. — Май-а-ак!
Он не оборачивался. Только краем глаза видел, как Уилл, ехавший рядом, то и дело бросал встревоженные взгляды назад. Майк знал, что друг сейчас переживает — Уилл всегда переживал, когда кто-то отставал, когда кто-то мог упасть, когда кто-то мог пострадать. Слишком хорошо он знал, что значит быть тем, кого оставляют позади.
— Она справится, — повторил Майк, но на этот раз мягче, словно успокаивая не только Уилла, но и себя.
И Холли справилась. Через минуту, когда они выехали на прямую дорогу, её велосипед поравнялся с ними. Девочка тяжело дышала, её лицо было красным, как помидор, но в глазах горело торжество.
— Я… вас… догнала! — выдохнула она, с трудом выговаривая слова между вдохами.
— Молодец, — серьёзно кивнул Майк. — Так держать.
— А теперь, — Холли, уже отдышавшись, перестроилась и поехала между ними, — едем медленнее, ладно? А то у меня колёса маленькие, мне трудно.
Майк усмехнулся, но скорость сбросил. Уилл, ехавший слева, улыбнулся — той самой тёплой, чуть смущённой улыбкой, которая у него появлялась, когда он смотрел на Холли. За последние месяцы он привязался к этой девочке сильнее, чем ожидал. В ней было что-то такое — беззащитное и одновременно упрямое, — что напоминало ему его самого в детстве. Только в отличие от него, у Холли был Майк. Был дом. Была семья, которая её не бросит.
— Майк! — вдруг воскликнула Холли, когда они выехали на Глен-роуд. — Радио! Включи радио!
— Зачем? — Майк нахмурился, но рука уже потянулась к рулю, где висело небольшое, примотанное изолентой радио.
— Робин! — Холли посмотрела на него с таким видом, будто он спросил, зачем дышать. — Ты что, забыл? Она по утрам говорит! Мама сказала, что её все слушают!
Майк переглянулся с Уиллом. Они-то знали, что «все слушают» — это не просто так. Что за каждым словом Робин стоит шифр, план, информация для тех, кто умеет читать между строк. Но для Холли это был просто голос — весёлый, чуть сумасшедший, который делал утро ярче.
Щелчок. Шипение. И вдруг из динамика, сквозь треск помех, прорвался голос.
«— Доброе утро, Хоукинс! — голос Робин ворвался в утро, звонкий, чуть хрипловатый от только что выпитого кофе, но с той неподражаемой интонацией, которая делала её шоу уникальным. — С вами снова ваша верная слуга и просто обаятельная ведущая Робин Бакли, она же Рок-н-Робин, для тех, кто ещё не запомнил. Сегодня у нас на повестке дня... погода. Самая обычная, ноябрьская. За окном +12, дожди маловероятны, изменений не намечается. Всё как мы любим — серо, сыро, но терпимо».
Холли радостно закивала, словно Робин обращалась лично к ней. Она крутила педалями, стараясь не отставать, и её глаза сияли.
«— Но, — продолжила Робин, и в её голосе появились те самые нотки, от которых Майк и Уилл невольно насторожились, — сегодня невероятно важный день для вашей верной слуги. Почему это так важно? Потому что это мой пятисотый эфир! Да-да, вы не ослышались. Пятьсот эфиров после того, как Джимми Быстрые Ручки в спешке покинул город, и вы не слышали его голос. Пятьсот раз я выходила в эфир, пока вокруг разверзалась земля, пока мы все смотрели, как привычный мир трещит по швам, и воевала за возобновление радиоэфира».
Уилл покосился на Майка. Тот ехал, сжав руль, и на его лице застыло то особенное выражение, которое появлялось, когда речь заходила о прошлом. О разломах. О землетрясении. О тех днях, когда город превратился в ад.
«— Теперь мы все застряли тут, товарищи по карантину, но, если честно, я счастлива. Потому что если подумать — зачем куда-то уезжать? Где вы ещё найдёте такое сочетание военного положения и гражданских свобод? А медосмотры? Никто не знает, что может с нами случиться после того, как мы надышались непонятной пылью, а тут — бесплатные обследования!»
Майк фыркнул. Уилл заметил, как дрогнули его губы — то ли в усмешке, то ли в горькой гримасе. Бесплатные обследования. Военные патрули. Колючая проволока вокруг разломов. И все делают вид, что это нормально.
«— В конце концов, — голос Робин стал мечтательным, почти поэтичным, — это было природное явление. До сих пор не виданное человечеством и это явление теперь накрыто гигантским железным пластырем. Конечно, непривычно, режет глаз, но можно кататься как с горки!»
Холли захихикала, представив, как они съезжают по железным плитам. Она даже привстала на педалях, пытаясь заглянуть вперёд, туда, где дорога уходила к школе.
«— Но запомните, — голос Робин вдруг стал серьёзным, почти строгим, — это шутка. Не стоит злить статных дядей с оружием. Они заботятся о нашей безопасности. К слову о запретах: прошу вас, держитесь подальше от военной зоны. Я не знаю, что там творится, но чувствую — ничего хорошего. Нас не просто так туда не пускают».
Они проезжали мимо одного из таких мест — чуть в стороне, за поворотом, виднелись очертания высокого забора из колючей проволоки. Огромные железные плиты, о которых говорила Робин, лежали прямо на дороге, прикрывая разрывы в асфальте. Велосипедные колёса с глухим гулом проезжали по ним, передавая вибрацию в руль, в руки, в самое нутро.
«— Так что наслаждайтесь простой жизнью, — продолжила Робин, и её голос снова стал лёгким, почти беззаботным. — Готовьтесь к экзаменам, смотрите телик или сходите на свидание. Чем я, кстати, и собираюсь сегодня заняться. О да, вы не ослышались! Ваша подруга собирается на свидание! И я не скажу имя своего партнёра, — в голосе Робин зазвенели озорные нотки. — Вас это не должно волновать. Но эта песня — только для тебя».
Из динамика полились первые аккорды. Мелодия была знакомой, но Уилл не успел узнать её — потому что в ту же секунду радио пронзил резкий, леденящий треск. Голос Робин утонул в шуме, музыка превратилась в какофонию помех, и из динамика послышалось только шипение — то самое, которое они все так хорошо знали. Шипение Изнанки, пробивающееся сквозь эфир.
— Ой! — Холли расстроенно надула губы. — Сломалось! Майк, оно сломалось!
— Не сломалось, — Майк покосился на приёмник, но руку не протянул. — Просто помехи. Здесь вечно ловит плохо.
— Но я хотела дослушать! — в голосе Холли зазвенели слёзы. — Я хотела узнать, что за песня!
— В другой раз, — мягко сказал Уилл, подъезжая ближе к ней. — Мы уже почти приехали. Смотри.
Холли подняла голову и увидела знакомые очертания школы — красный кирпич, большие окна, выцветшая вывеска. У ворот уже толпились дети — кто-то бежал, кто-то стоял кучками, обмениваясь новостями.
— Ой, — выдохнула она, и слёзы моментально высохли. — Правда.
Она лихо соскочила с велосипеда, поправила ранец и, уже собравшись бежать, вдруг обернулась.
— Хорошего дня!
Холли улыбнулась, махнула им рукой и побежала к школьным воротам, где её уже ждали подружки. Майк и Уилл проводили её взглядом, потом переглянулись.
— Помехи, — тихо сказал Уилл. — Думаешь, это просто помехи?
Майк посмотрел на радио, всё ещё шипящее белым шумом, потом на серое небо над головой, потом снова на Уилла.
— Не знаю, — ответил он честно. — Но мне это не нравится.
— Мне тоже, — Уилл поёжился, хотя было не так уж холодно. — Поехали?
— Поехали.
Они развернули велосипеды и покатили дальше, к старшей школе. Позади осталась начальная школа с её шумом и смехом, впереди был ещё один учебный день — обычный, рутинный, но теперь в груди у обоих поселился тот самый холодок, который не имел ничего общего с ноябрьским ветром.
А радио всё шипело, и в этом шипении, как показалось Уиллу на секунду, послышался чей-то далёкий, едва уловимый шёпот. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение, и прибавил скорости, стараясь не отставать от Майка.
Впереди был день. Простой, обычный день, но после слов Робин о военной зоне, после этого шипения в эфире, после всего, что они знали, — обычных дней больше не существовало. Были только дни, когда мир притворялся нормальным. И дни, когда маска спадала.
***
Дастин Хендерсон знал, что этот день наступит. Знал так же точно, как знал, что после дождя будет сыро, а после зимы — весна. Это была не паранойя, не тревожное предчувствие — это была чистая, математическая вероятность, выведенная из опыта последних месяцев. С того самого дня, как он вернулся в школу после недельного отстранения, он носил эту футболку как броню с выцветшим логотипом «Hellfire Club» на груди — той самой, которую Эдди подарил ему в позапрошлом году, когда они только начали играть вместе. Дастин помнил тот день: Эдди, сияющий, как начищенный пятак, протягивающий ему свёрток и говорящий: «Носи с гордостью, брат. Ты теперь один из нас». Помнил, как надел её впервые и почувствовал себя частью чего-то большего — не просто компании фриков, а братства. Настоящего. С тех пор футболка стала его талисманом. Он носил её под свитером, под курткой, иногда — поверх всего, если был в подходящем настроении. Это было последней нитью, связывающей его с тем временем, когда Эдди ещё был жив, когда клуб существовал, когда мир был сложным, но понятным. Потому что внутри Дастина Хендерсона, под слоями сарказма, технического гения и вечной болтливости, жила теперь новая субстанция. Она появилась там в тот самый день, когда он в последний раз видел Эдди живым, и с каждым месяцем становилась только плотнее, тяжелее, невыносимее. Это была не злость — злость была слишком мелким словом. Это была усталость. Глубокая, всепроникающая усталость от мира, который продолжает вращаться, хотя самое важное уже остановилось. Усталость от людей, которые не знают, не понимают, не хотят знать. Усталость от необходимости каждый день вставать, идти в школу, делать вид, что всё нормально, когда внутри — чёрная дыра. И ещё — готовность к тому, что рано или поздно это случится вновь, что кто-то подойдёт, скажет что-то, сделает что-то, и придётся реагировать. Дастин не знал, как именно он отреагирует, но знал, что больше не будет убегать. Не будет прятаться. Не будет делать вид, что ему больно, если это не так. Ему уже не было больно от их слов. Совсем. Коридор второго этажа гудел, как растревоженный улей. Между уроками здесь всегда было тесно — потоки учеников, крики, смех, хлопанье шкафчиков. Дастин шёл к своему шкафчику, лавируя в толпе, и его мысли были заняты совсем не школьными делами. Он почти дошёл до шкафчика, как вдруг в спину прилетает толчок, который отбросил парня в чужие шкафчики. Джейк. Нынешний капитан баскетбольной команды. Тот самый, что полгода назад вместе с Троем избивал его у заднего выхода школы. С тех пор Трой куда-то исчез — то ли родители увезли, то ли просто перевёлся, — но Джейк остался. — О, смотрите-ка, — протянул он, и его голос, низкий, маслянистый, прокатился по коридору, привлекая внимание. — Кто-то уже второй год не может запомнить, что в таких сатанинских тряпках нельзя входить на улицу, не то что в школу. Дастин остановился. Не потому что испугался — просто не видел смысла давать отпор. — Мне пройти нужно, — сказал он ровно. — Пройти? — Джейк ухмыльнулся, обнажая ровные, белые зубы. — Конечно, пройдёшь. Только сначала давай поговорим. Он сделал шаг вперёд, и толпа за его спиной сомкнулась, отрезая путь к отступлению. Дастин вздохнул. Внутри не было ни страха, ни злости — только лёгкое, почти скучающее раздражение. Опять. Сколько можно. — О чём нам говорить? — спросил он, глядя Джейку прямо в глаза. — О баскетболе? Я не интересуюсь. Или о моей одежде? Ну не знаю, твоей маме нравится. — Ты, мелкий уродец, — процедил он сквозь зубы. — Думаешь, ты умный? Думаешь, ты бессмертный раз позволяешь себе так ходить? Я всё понять не могу, как самый умный ученик не способен понять простых истин? Как ты все не усвоишь этот урок, пока он не стоил тебе жизи. Одним резким движением он рванул ворот футболки Дастина. Ткань натянулась, но не порвалась. Дастин даже не шелохнулся. Он стоял, вцепившись в лямки рюкзака, и смотрел на Джейка с выражением, которое тот явно не ожидал увидеть. Было практическое безразличие к происходящему. — Думаю хоть это тебе поможет. Джейк приложил все свои силы, растягивая ворот футболки. Ткань наконец поддалась — раздался противный, рвущий душу звук, и чёрная материя разошлась от ворота до середины груди, обнажая бледную кожу и футболку под ней. Только в этот момент Дастин наконец ощутил эмоции. Резкая злость настигла его, прямо как и звук рвущейся вещи. Парень начал активно сопротивляться, но не мог сравнится со спортсменом. — Джейк, у тебя есть проблемы? Неужели забыл, как моя младшая сестра с одного удара заставила тебя скрутится от боли? Хочешь проверить, что будет если разозлюсь я? Дастин поднял взгляд, но не ослабил сопротивления, что помогла ему скинуть с себя руки Джейка, который отступил, услышав голос. Лукас. Он стремительно шёл по коридору и взволнованно глядел на друга. Остановившись, Лукас перевёл взгляд на Джейка. Тот, несмотря на то что был выше и шире, на секунду сжался и отступил. Он знал Лукаса — знал, что тот был в команде, знал, что тот ушёл, знал, что это был не просто уход, а что-то другое. И в глазах Лукаса было что-то такое, отчего Джейку стало неуютно. — Отойди от него, — сказал Лукас. Негромко, но так, что каждое слово было слышно в наступившей тишине. — Это не твоё дело, предатель. — начал Джейк, но не успел закончить. — А мне кажется, что это не дело школьника с качаном, вместо головы. Когда ты начал играть в модельера? Для начала бы хоть раз постирал свою форму, а то популяция человечества уменьшаться вдвое от этой вони. Голос прозвучал с другой стороны коридора. Все обернулись. Майк и Уилл, только что появившиеся из-за поворота, быстрым шагом приближались к ним. Майк шёл впереди, его лицо было бледным от гнева, глаза горели. Уилл — чуть сзади, но его взгляд, тёмный и напряжённый, метался между Дастином и Джейком, оценивая ситуацию. — Я внятно выразился? — Майк остановился в шаге от Джейка, и смотрел на него сверху вниз, как и из-за разницы в росте, так и из-за собственной уверенности, которая просыпается в нём в те моменты, когда друзьям грозит опасность. Джейк открыл рот, чтобы ответить, но, встретившись взглядом с Майком, почему-то передумал. Потом перевёл взгляд на Лукаса — тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него с выражением, которое не предвещало ничего хорошего. Потом на Уилла — тот не говорил ни слова, но в его глазах было что-то такое, отчего Джейку стало не по себе. — Да пошли вы, — буркнул он наконец, разворачиваясь. — На себя бы посмотрел, Уиллер, к тебе в средней школе вобще невозможно было приблизится. Он пошёл прочь, расталкивая толпу, и его сокомандники потянулись за ним, как привязанные. Дастин проводил Джейка взглядом, потом посмотрел на разорванную футболку. Провёл пальцами по краю прорехи, ощущая рваные нитки. — Чёрт, — сказал он без особого выражения. — Мама расстроится. Она её стирала вчера. — Ты как? — спросил Майк, подходя ближе. — Нормально, — пожал плечами Дастин, вытирая слёзу, выступившую от сильного удара и внутренней обиды, которая так резко настигла. — Чувак, не парься ты так, это просто футболка, а Джей всегда был мудаком. — Быстро пытался подбодрить Лукас. — Это же не просто футболка, Лукас. Ты должен это понимать. — тихо сказал Уилл. Он подошёл и встал рядом, и в его голосе было столько понимания, что Дастин на секунду почувствовал что-то похожее на уязвимость. Уилл был не знаком ни с Эдди, ни с остальными членами клуба, да и сам никогда туда не вступал, но был наслышан от самого Дастина и Майка. Судя по рассказанным историям, то это было что-то очень важное и крутое. Если бы Уилл не уехал, то был бы вторым самым верным участником и поклонником Эдди, сразу после Дастина. Они постояли так несколько секунд — четверо парней в центре пустеющего коридора, где только что кипела страсть, а теперь осталась только усталость и странное, горькое облегчение. — Пошли, — сказал Лукас, хлопнув Дастина по плечу. — А то опоздаем на историю. А мистер Клейн, ты знаешь, не любит, когда опаздывают. Они двинулись по коридору, все четверо вместе. Дастин спешил, выходя немного вперёд. Уилл хотел подбодрить его по нормальному, понимая, что слова Лукаса могли только обесценить боль друга. — Дастин, я меньше всех знаю, что происходило в школе в том году, но уверен, что это было важно. Я уверен, что ты со всем справишься и если что мы всегда будем рядом, даже если ты будешь бояться... — Я не испугался — перебил Дастин. — Чего мне бояться? Что он скажет мне что-то обидное? Я слышал всё это уже тысячу раз. «Фрик», «сатанист», «урод» — скучно, господа, придумайте что-то новое. Что он меня побьёт? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то новое, что-то, чего раньше не было. — Пусть бьёт. Я уже был в ситуациях похуже. Уилл был шокирован ответом друга и не нашёл, что сказать в ответ. Они все остановились у двери кабинета. Вокруг сновали ученики, готовясь к уроку. Майк смотрел на Дастина с каким-то новым выражением — смесь уважения и тревоги. — Дас, — начал он осторожно, — ты... ты в порядке? Дастин посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Уилла, на Лукаса. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — может, усталость, может, боль, может, просто тень того, что он носил в себе все эти месяцы, но тут же исчезло, сменившись привычным, слегка ироничным выражением. В его голове родилась идея. Звонок прозвенел с той пронзительной настойчивостью, с какой он звучит только по пятницам — будто сам школьный динамик радовался приближающимся выходным. Коридоры заполнились гулом голосов, топотом ног, хлопаньем шкафчиков. День продолжал своё движение и наконец настало время сделать перерыв на обед. Майк, Лукас и Уилл встретились у входа в столовую, как договаривались. Дастин должен был подойти через пару минут — он отлучился к шкафчикам, сказал, что надо кое-что проверить. Майк кивнул, не придав значения. У Дастина вечно были какие-то дела — то схему проверить, то уточнить у мистера Кларка принцип работы какой-то штуки, то просто постоять, глядя в одну точку, думая о чём-то своём. Недолго ожидая, подумав, парни вошли в столовую. Они, взяв еду, прошли к дальнему столику, у окна — их традиционному месту, которое никто не занимал, потому что все знали: это место «странных сатанистов ». Обычная столовая. Обычный день. Обычная жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что. — Всё ещё сложно поверить, что ты берешь и ешь что-то кроме кукурузы в столовой. Весь прошлый год тебя видел только с этим набором, ещё хуже чем в больнице.— спросил Лукас, кивая в сторону очереди. — Стал меньше находится дома— Майк немного задумался. — Да и нашёл причину по которой стоит поесть. — Я тоже, — кивнул Лукас. — Раньше брал много мясного для поддержания формы, сейчас же можно в этом плане расслабиться, с нашими путешествиями я порой забываю когда ел. Уилл промолчал. Он просто сидел, глядя в окно на серое небо, и думал о своём. О том, что не очень понял слова Майка о смысле еды, да и зачем искать в этом какой-то смысл, если пища нужна для поддержания собственной жизни. О том, что Холли сегодня говорила про своего воображаемого друга. О том, что радиовещание резко прервалась утром. О том, что внутри, под рёбрами, уже несколько дней живёт это липкое, тягучее чувство — предчувствие чего-то плохого. — С утра были странные проблемы на радио. — Начал вновь говорить Майк. — Да, я тоже слышал резкий сбой, а знаешь, что ещё странно? — вдруг сказал Лукас, понижая голос. — Дастин. — Он изменился ещё с того времени— отметил Майк, мягко опустив слова о смерти Эдди. — А ты не замечал? — Лукас обвёл взглядом столовую, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Он в последнее время совсем изменился, слетел с катушек. — В смысле? — В прямом. Раньше он хоть иногда шутил, спорил, лез со своими теориями о поиске Векны, а не лез на рожон каждый день с местными верзилами, да с таким лицом, будто ему плевать и на них и на себя — Лукас запнулся, подбирая слова, чтобы продолжить свою мысль. Майк кивнул. Он понимал. Он замечал это — то, как Дастин смотрел сквозь людей, как отвечал односложно, как иногда надолго замолкал, глядя в одну точку. Как будто внутри него что-то сломалось или умерло. Майк промолчал. Уилл слушал их разговор и чувствовал, как внутри разрастается знакомое, тягучее чувство. Он понимал Дастина. Понимал, как никто другой. Он тоже знал, что такое — когда друзья рядом, но ты всё равно один, когда хочется остаться одному, когда они говорят, смеются, живут своей жизнью, а ты смотришь на них и чувствуешь, что между вами прозрачная стена. Он тоже знал, что такое — потерять часть себя, когда ты был частью чего-то важного, а потом это что-то исчезло, и ты остался с пустотой внутри, которую ничем не заполнить. — Он начал сходить с ума, — закончил за него Лукас. — Не начинай, — перебил Майк. — Эдди был ему дорог. Ты же знаешь. — Знаю, — кивнул Лукас. — Но это не значит, что нужно хоронить себя заживо вместе с ним. Майк вздохнул. Он понимал, о чём говорит Лукас и мог понять Дастина, почему тот так отчаянно хватался за образ Эдди и память о нем. Толтко одного Майк понять не мог, почему друг даже не пытается отказаться от старого образа, чтобы жизь была проще и ему самому и его же окружению. Потому что сам — сколько раз он так делал? Сколько раз отказывался от того, что было ему дорого, чтобы не привлекать внимания, чтобы не стать мишенью, чтобы вписаться? Dungeons & Dragons. Их партия. Их мир, который они строили годами. После всего, что случилось, после того, как Эдди объявили сатанистом, а их клуб — рассадником зла, Майк сделал выбор. Он перестал говорить о D&D. Перестал носить футболки. Перестал даже думать о том, чтобы возродить клуб. Проще было сделать вид, что ничего этого не было. Проще было стать «нормальным» в глазах общества, но внутри, глубоко, эти воспоминания жили. Он помнил каждую партию, каждый бросок кубиков, каждую победу и каждое поражение. Помнил, как они сидели в подвале, окружённые картами и фигурками, и мир за окнами переставал существовать. Помнил, как впервые увидел Уилла, рисующего их персонажей в игре. Он отказался от всего этого. Ради безопасности. Ради спокойствия, но внутри, в самой глубине, это всё равно болело. Некоторые его решения приносили слишком много душевной боли. — Кого собираются хоронить? Голос раздался прямо над ними, а затем раздался и громкий звук. Майк повернул голову и увидел Дастина. Он резко сел на место, которое когда-то занимал Эдди, когда они собирались здесь всей компанией, чтобы обсудить планы или просто поесть. Теперь это место Дастина. Его разорванная футболка виднелась из-под пальто, и это зрелище было почему-то особенно болезненным. — Желательно идиотские шутки и придирки Джейка. — Отозвался взволнованный Лукас, который побоялся, что друг мог услышать их разговор. И вдруг из динамиков небольшого, переносного радио раздалась знакомая мелодия, она была очень знакомой. Майк замер, прислушиваясь. Лукас выпрямился. Уилл резко повернул голову к динамику. Даже Дастин, до этого смотревший в одну точку, вдруг ожил. Диана Росс. «Upside Down».***
Тыквенное поле встретило Оди привычным холодом и запахом прелой земли. Здесь, на окраине города, где лес подступал почти вплотную, а военные патрули появлялись реже, они с Хоппером устроили свой полигон. Ржавый остов старого грузовика, несколько бетонных блоков, верёвки, натянутые между деревьями, куча старой рухляди, машин и покрышек. Всё это выглядело как декорации к фильму про апокалипсис, но для Оди это был спортзал, восозданный на старом поле, которое люди начали использовать, как кладбище для старых машин, не за долго до катастрофы. Она уже не считала, сколько раз сегодня проходила эту полосу. Третий? Четвёртый? Мышцы горели, дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Потому что знала: сейчас будет тот самый забег. Тот, в котором она сэкономит нужные секунды, тот, который докажет Хопперу, что она готова. «Двенадцать минут, — стучало в голове в такт бегу. — Двенадцать минут, и я иду с тобой. Ты обещал». Она перепрыгнула через бетонные блоки, приземлилась мягко, почти беззвучно — тренировки не прошли даром. Нырнула под натянутую верёвку, проползла по холодной, влажной земле, чувствуя, как грязь набивается под ногти. Вскочила, пробежала по кузовам разных машин — раз, два, три, четыре... Впереди был автобус. Ржавый, старый, с выбитыми стёклами. Последнее препятствие. Оди разогналась, оттолкнулась от земли и перелетела через него. Приземление вышло жёстким — нога подвернулась, боль пронзила лодыжку, но она устояла. Она сделала это, она знала, чувствовала каждой клеткой тела, каждой мышцей, каждым ударом сердца. Вскочив на ноги, она побежала к Хопперу, который стоял у края поля, склонившись над чем-то. Когда она подбежала ближе, то увидела: он держал в руках маленькое портативное радио и что-то быстро записывал на листке, пристроенном на капоте старого авто. — Хоппер! — крикнула она, подбегая. — Я сделала! Я... Он даже не поднял головы. Продолжал писать, сосредоточенно хмурясь, прижимая рацию плечом к уху. — ...восточный сектор, — бормотал он, записывая. — Двадцать машин. Оди замерла. Её дыхание всё ещё было тяжёлым, сердце колотилось где-то в горле, но внутри вдруг похолодело. Он не видел. Он даже не смотрел. Пока она выкладывалась, пока рисковала, пока падала и вставала — он был занят чем-то другим, занят шифром с радио. Она смотрела на него, и в груди разрасталось знакомое, тяжёлое чувство. Обида? Разочарование? Или просто усталость от того, что её усилия снова оказываются не главными? — Хоппер, — сказала она громче. Он поднял голову, мельком взглянул на неё и снова уткнулся в записи. — Минуту. — Хоппер! — Я сказал — минуту! — рявкнул он, но тут же смягчился, увидев её лицо. — Прости, ты уже закончила? — Да! — выпалила Оди, и в её голосе звучала такая надежда, что Хоппер на секунду замер. — Я прошла. Я знаю, что уложилась. Двенадцать минут, ровно. Ты обещал, Хоппер. Ты сказал, что если я пройду... — Оди, — перебил он, и в его голосе появилась та самая нотка, которую она так не любила. — Я не видел твоего забега. Я был занят. — То есть... — она не договорила. Не могла. Потому что если бы договорила, то пришлось бы признать то, что она и так уже поняла. — То есть я не могу засчитать, — закончил Хоппер. — Не вени меня, вени Диану с этой песней. Знаешь, если хочешь, можем отметить твои старания вафлями? — Вафлями?! — Оди почувствовала, как внутри закипает злость и обида. — Ты предлагаешь мне вафли? После того, как я... — Оди, успокойся, — Хоппер поднял руки в примирительном жесте. — Я не говорю, что ты плохо бежала. Я просто не видел, а без подтверждения... — Ты обещал! — голос Оди сорвался, и она ненавидела себя за эту дрожь. — Ты сказал: «двенадцать минут — и ты идёшь». Я сделала двенадцать минут, а ты даже не смотрел! — Оди... — Нет! — она отступила на шаг, сжимая кулаки. — Ты всегда так делаешь! Обещаешь, а потом находишь причину! То «не готова», то «опасно», то «я не видел»! Когда это кончится, Хоппер? Когда ты перестанешь видеть во мне ребёнка? — Я не вижу в тебе ребёнка, — устало сказал Хоппер. — Я вижу дочь, которую люблю и которую боюсь потерять. Это разные вещи. — Джойс! — Оди повернулась к женщине, которая всё это время стояла чуть поодаль, закутанная в шарф, и наблюдала за их ссорой. — Скажи ему! Скажи, что я права! Джойс вздохнула, подошла ближе. Она положила руку на плечо Оди и посмотрела на неё с той особенной, материнской теплотой, от которой у Оди всегда щемило сердце. — Я уверена, что ты справилась, милая, — тихо сказала она. — Ты у меня сильная, я знаю, но если Хоппер сказал, что не видел... может, просто подождём следующего раза? — Следующего раза, — эхом повторила Оди. — Вы всегда говорите «следующий раз». А когда он наступит? Когда я буду достаточно взрослой? Когда вы перестанете бояться? Она перевела взгляд с Джойс на Хоппера. В её глазах стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Я должна идти, — сказала она, и голос её звучал глухо, но твёрдо. — Я не могу больше сидеть на месте. Не могу просто ждать, пока вы решите, что я готова. Я полна сил. Я тренировалась месяцами. Я готова защищать вас. Защищать друзей. И я должна исправить то, что сама натворила. Хоппер и Джойс переглянулись. В их взглядах было что-то — боль, понимание, беспомощность, но ни один не сказал ни слова. — Видимо сегодня будет поджог и вылазка, но опять без меня. Она развернулась и, не говоря больше ни слова, быстрым шагом направилась в глубь поля, туда, где среди высохших тыквенных плетей скрывался их тайный вход в тоннели. Тот самый, через который можно было вернуться в хижину, не выходя на открытую местность. — Оди! — крикнул Хоппер, но она не обернулась. Джойс положила руку ему на плечо. — Пусть идёт, — тихо сказала она. — Ей нужно остыть. — Я не хотел её обидеть, — Хоппер провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, сколько Джойс не видела в нём никогда. — Я правда думал... — Ты думал, как её защитить, — закончила Джойс. — Я знаю. Но она выросла, Хоп, и она права — ты не веришь, что она справится. — Я верю! — почти выкрикнул он. — Я беспокоюсь за неё и не хочу чтобы она пострадала. Ты же сама оберегаешь младшего, будто он сахарный, должна меня понять Джойс посмотрела на него долгим взглядом. Потом вздохнула и прижалась к его плечу. — Ты не сравнивай, это слишком разное. Оди может постоять и за себя и за нас всех — сказала она. — Мы все боимся, но страх не должен мешать нам делать то, что нужно. Так что пошли за ней. А Оди шла по тоннелю, и каждый её шаг отдавался глухим эхом в пустоте. Внутри неё кипела буря — обида, гнев, разочарование. Она так старалась. Так хотела доказать, что достойна. И снова — стена. Снова — «не видел». Снова — обещание, которое разбилось о родительский страх. «Наивная дура, — думала она, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Наивная, глупая дура. Ты думала, что на этот раз всё будет по-другому? Думала, что если пробежишь быстрее, прыгнешь выше, упадёшь больнее — они увидят?» Она вышла из тоннеля прямо у хижины. Лес встретил её тишиной и холодом. Оди постояла секунду, глядя на маленький домик, в котором прошли последние полтора года её жизни. Там было тепло. Там был дом. Там был Хоппер, который любил её, как умел — грубо, неуклюже, но искренне. Но сейчас ей было всё равно. Сейчас ей хотелось только одного — чтобы её услышали, чтобы поверили, чтобы перестали видеть в ней ребёнка. Девушка вошла в хижину, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. В темноте, в тишине, наконец-то можно было не держать лицо. Можно было позволить слезам течь по щекам, не скрывая их. Хоппер опять её обманул. Опять. И это было больнее, чем любая тренировка. Больнее, чем любые монстры. Потому что монстров можно победить, а родительскую любовь, которая душит, которая не пускает, которая видит в тебе того, кем ты был, а не того, кем стал — её победить нельзя. Можно только ждать, когда это изменится. Оди понимала это и вытерла выступившие слезы обиды, показывая самой себе, что может справиться с эмоциями. В голове ещё ярче, чем мысли о собственной наивности, находились мысли о собственной вине и долге перед всеми. Её сознание не покидали определённые мысли, которые прокручивались постоянно. «Я исправлю. Я исправлю то, что я натворила, то, что сотворила своими руками. Я спасу каждого, перед кем виновата и смогу вернуть всё к обычной жизни. Для этого стоит стать сильнее, чем сейчас, сильнее чем когда либо и победить Генри. Я исправлю собственные ошибки любой ценой...»***
Радиостанция «WSQK» встречала их привычным гулом аппаратуры и запахом старой электроники. Майк, Уилл и Лукас подъехали на велосипедах к знакомому зданию и притормозили у входа. Дастин обещал подойти позже — сказал, что сначала заедет домой за чем-то важным, и по его многозначительному тону Майк понял: лучше не спрашивать. Внутри, за мутными стёклами, мелькали силуэты. Робин, как обычно, сидела у пульта, жестикулируя так активно, что её тень на стене напоминала танцующего паука. Стив стоял рядом, прислонившись к стене с неизменной чашкой кофе. Нэнси и Джонатан сидели за столом, заваленным бумагами. Почти все уже были в сборе. Парни не спешили заходить. Стояли у входа, грея руки в карманах, перебрасываясь короткими фразами, когда взгляд Майка упал на край леса. Три фигуры выходили из серой ноябрьской мглы. Высокий, грузный — Хоппер. Чуть ниже, закутанная в шарф — Джойс. И между ними — та, кого Майк и остальная партия не видели уже несколько месяцев. Оди. Она шла быстрым шагом, почти бежала, и даже с такого расстояния было видно, как её лицо озаряется улыбкой. — Ребята, они идут! — крикнул Майк. И все трое, не сговариваясь, рванули с места. Велосипеды остались стоять у стены. Они бежали навстречу, и ветер бил в лицо, и серое небо давило сверху, но им было всё равно. Оди бежала быстрее всех. Её отросшие волосы, собранные в хвост, развевались на бегу, кофта распахнулась. Она бежала к ним — к своей семье. Они встретились на полпути между лесом и станцией. Столкнулись в объятиях — все четверо сразу, как это бывает только у самых близких людей, которые давно не виделись. Майк оказался в центре, прижимая к себе Оди с одной стороны и чувствуя, как Лукас обнимает её с другой, а Уилл — чуть сбоку, но тоже в этом общем, тёплом, живом коконе. — Оди! — выдохнул Лукас. — Чёрт, как же мы скучали! — Я тоже, — голос Оди звучал приглушённо, потому что она уткнулась лицом в чьё-то плечо. Они стояли так несколько секунд — может, минуту. Время в такие моменты течёт иначе. — А где Дастин? — спросила Оди, когда они наконец отстранились. — Будет позже, — ответил Майк. — Сказал, заедет домой. Оди улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Майка всегда теплело внутри. Только теперь это тепло было другим. Не тем, что заставляло сердце биться чаще и путаться в мыслях, а тем, что разливалось по груди спокойно и ровно, как свет от старой лампы. Тепло дома. Тепло семьи. Он смотрел на неё и вдруг с удивлением понял, как же это просто — вот так стоять и радоваться встрече. Без неловкости, без того напряжения, которого он так боялся. Месяцами он представлял этот момент, думал, что будет невыносимо, что каждое слово будет резать, что они не смогут смотреть друг другу в глаза, а ничего этого не было. Майк вспомнил тот разговор в хижине, полтора года назад. Как они говорили о том, что между ними не так. Как признавались, что запутались. Как решили отпустить. Тогда это было сложно, сейчас казалось единственно верным решением. Он столько раз ошибался. Столько раз позволял этому внутреннему голосу, этому вечному «а что подумают», «а как правильно», «а что скажут другие», управлять собой. Из-за этого делал глупости, причинял боль себе и другим. Сейчас же ре знал, что в тот раз сделал правильный выбор и начал делать их чаще с каждым днем. Хоть не каждый раз это получалось, ведь что-то требовало ещё больше усилий и поддержки со стороны. — Как ты? — спросил он, и в голосе звучала искренняя забота. — Мы так давно не виделись, я переживал. — Хорошо, — ответила она. — Тренируюсь. Много. — Оди! — Лукас шагнул вперёд, и она отпустила руку Майка, чтобы обнять его. — Ты выглядишь... сильнее. — Спасибо, — улыбнулась она. Потом настала очередь Уилла. Они обнялись — не так порывисто, как с Лукасом, но с той особенной нежностью, которая бывает только между теми, кто стал семьёй не по крови, а по выбору. Уилл отстранился первым, но не отпустил её руки, заглядывая в лицо. — У тебя волосы отросли, — заметил он. — Тебе очень идёт, напоминает жизнь в Калифорнии. Оди рассмеялась — тем звонким, счастливым смехом, который они так редко слышали в последнее время. — Правда? Я и не замечала. Всё время в тренировках. — Очень идёт, — серьёзно сказал Уилл. — Ты и так красавица, а волосы только дополняют твой счастливый образ. Она замерла на секунду, потом её лицо озарилось лучезарной улыбкой. — Спасибо, — сказала она тихо, вновь обнимая парня. — Ты тоже очень важный для меня. — Ребята, — голос Джойс прервал их. Она подошла и протянула руки к сыну. — Уилл! — Мам, — он шагнул к ней, позволяя себя обнять. — Мы же утром виделись. — Утром было утро, — отрезала Джойс, прижимая его к себе. — А сейчас я соскучилась. Уилл улыбнулся в её плечо, чувствуя знакомый запах. Запах дома. — Нам надо внутрь, — сказала Джойс, отпуская его. — Там Робин уже полчаса ругается на какую-то неисправность. — Я помогу, — кивнул Уилл. — Майк, ты с нами? — Ага, — Майк уже сделал шаг к станции, когда почувствовал, что Оди не двинулась с места. Она стояла, глядя на него, и в её глазах было что-то, от чего он замер на полпути. — Майк, — окликнула она. — Подожди. Можно... поговорить? Он обернулся. Посмотрел на удаляющихся друзей — Уилл как раз повернул голову, встретился с ним взглядом и коротко кивнул, давая понять, что всё нормально и тот может не беспокоиться. Майк выдохнул и вернулся к Оди. — Конечно, — сказал он просто. — Я слушаю. Ветер дунул сильнее, заставляя их поёжиться, но ни один не двинулся с места. Они стояли напротив друг друга, и между ними не было неловкости. Только тихое, спокойное ожидание. Майк смотрел на Оди и думал о том, как странно устроена жизнь, как чувства меняются, как то, что казалось незыблемым, рассыпается в прах. И как из этого праха может вырасти что-то новое, что-то настоящее. Крыша радиостанции «WSQK» была не самым романтичным местом в городе — ржавое железо, старая антенна, которая давно уже не работала, и несколько ящиков из-под оборудования, служивших импровизированными сиденьями. Но отсюда открывался вид на лес, на серое небо, на медленно ползущие тучи, и, что важнее всего, здесь никто не мог их услышать. Майк и Оди сидели на этих ящиках, примерно в двух метрах друг от друга. Не близко, но и не далеко — ровно настолько, чтобы чувствовать присутствие, но не нарушать личное пространство. Воздух был холодным, но не пронизывающим — тот самый ноябрьский холод, который ещё терпим, если сидеть недолго. Оди смотрела на лес. Её профиль на фоне серого неба казался вырезанным из камня — тонкие черты, прямой нос, твёрдая линия губ, но в глазах, в самой их глубине, пряталось что-то другое, что-то, что она пыталась скрыть за этой каменной маской. — Майк, — начала она, и голос её звучал глухо, будто она не была уверена, стоит ли вообще говорить. — Я не знаю, с кем ещё поговорить. Взрослые... они или не поймут, или начнут паниковать, или, что ещё хуже, сделают вид, что ничего не происходит, и скажут, что всё будет хорошо. А я не хочу слышать это «всё будет хорошо». Я хочу понимать, что будет на самом деле. Майк молчал, давая ей выговориться. Он знал этот тон — так говорят, когда внутри накопилось столько, что уже неважно, кто слушает. Главное — сказать. — Я стараюсь, — продолжила Оди, и в её голосе появились нотки, которых Майк раньше не слышал. Не слабость — нет, Оди никогда не была слабой. Скорее, усталость. Глубокая, всепроникающая усталость. — Я тренируюсь каждый день. Бегаю, прыгаю, работаю со своими способностями. Хоппер говорит, что я стала сильнее. И это правда, но этого недостаточно, — выдохнула она наконец. — Генри... он слишком силён. Мне кажется, что даже если я выложусь полностью, даже если отдам все силы до последней капли, этого будет мало. Нам понадобится двое таких, как я. Или трое. А у нас только я. Она повернулась к Майку, и в её глазах он увидел то, чего никогда не ожидал увидеть в глазах Оди. Страх. Не перед монстром, не перед смертью — перед собственной беспомощностью. Перед тем, что она может подвести. Эта эмоция так похожа на сильную грусть и отчаяние. — Я не знаю, что ещё сделать, — прошептала она. — Я перепробовала всё. Каждый день я ищу его, пытаюсь пробиться сквозь его защиту, и каждый раз натыкаюсь на невидимкю стену. Что, если этой стены не пробить? Что, если я просто... недостаточно сильна? И не буду... Майк слушал, и внутри у него всё сжималось. Он видел Оди в самых разных состояниях — испуганной, злой, решительной, потерянной, но такой — сомневающейся в себе, в самом своём существе — он не видел никогда. — Оди, — сказал он, и голос его звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю, и дело не в способностях. Дело в тебе. В том, что ты прошла через ад и не сломалась. В том, что ты продолжаешь бороться, даже когда кажется, что надежды нет. Она грустно улыбнулась — той улыбкой, которая не касается глаз. Эти слова она слышала и не раз. — Ты всегда так говоришь. Все вы. «Ты сильная», «ты справишься», «мы верим в тебя». И я правда стараюсь верить. Но... — Но мы правда верим, — перебил Майк. — И не только верим — мы поможем. Ты не одна, Оди. Никогда не была одна. Даже когда казалось, что весь мир против тебя, мы были рядом, и сейчас будем. Вместе мы одолеем Векну. Я пока не знаю как, но одолеем. Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом отвела глаза, снова уставившись на лес. — А что потом? — спросила она тихо. — Что тогда? Майк нахмурился. — В смысле? — В прямом, — Оди обхватила себя руками, будто ей вдруг стало холодно. — Допустим, мы победим. Векна исчезнет. Врата закроются. А дальше? Военные останутся, учёные, которые хотели меня поймать, никуда не денутся. Город... — она кивнула в сторону Хоукинса, невидимого за деревьями, — город ещё долго не оправится от потерь. Люди будут искать виноватых, и кого они найдут? Майк молчал. Он не думал об этом. Никогда не думал. Вся его жизнь последние годы была одной сплошной борьбой за выживание — сегодня, сейчас, в эту минуту. Будущее казалось роскошью, которую они не могли себе позволить. Уиллер и раньше никогда не смотрел на перед, но сейчас он всегда мог найти причину не делать этого. — Ты думал о будущем? — спросила Оди, и в её голосе не было упрёка. Только вопрос. — О том, что будет после? Я пыталась. Представляла, как мы все соберёмся, будем нормальными, будем жить как обычные люди, но не получается. Я не вижу себя в этом мире, Майк. В мире, где я просто человек. Я пыталась быть нормальной — в Леноре, с Байерсами. Ходила в школу, делала уроки, старалась не пользовалась силами, но внутри... внутри я всегда чувствовала, что это не я, что настоящая я — та, которая может сдвинуть грузовик взглядом, которая чувствует мысли других, которая связана с этим проклятым местом. И когда всего этого не будет... кто я тогда? — Голос её дрогнул, но она справилась с собой. — А если меня найдут? Если придётся бежать, прятаться? Я устала бегать, Майк. Устала прятаться, но и оставаться здесь, зная, что в любой момент могут постучать в дверь... Она не договорила. Не нужно было. Майк смотрел на неё и чувствовал, как в груди разрастается что-то большое и тёплое — не жалость, нет, Оди не нуждалась в жалости. Что-то другое. Желание защитить. Желание найти слова, которые помогут. — Ты можешь прятаться, — сказал он. — Так же, как сейчас. Оди подняла на него глаза, полные непонимания. Казалось, что Майк просто не слышал её слов. — В смысле? — В прямом, — Майк пожал плечами, но в этом жесте не было беззаботности. — Сейчас тебя никто не находит. Ты живёшь в хижине в лесу, выходишь только когда нужно, и ни одна военная сволочь не может тебя выследить. Если так пойдёт и дальше — если ты уедешь, найдёшь другое место, другой лес, другую хижину — тебя не найдут. Ты слишком хорошо научилась прятаться. Пройдёт немного времени и военные отстанут. У них не будет столько средств, поддерживать твои поиски и эксперименты, если они не будут приносить плодов. Нужно будет лишь немного переждать, а дальше начать жить по новому, как захочется тебе самой. Оди покачала головой, становясь немного раздражённой. — Я не хочу прятаться, тем более одна. Это не имеет смысла. Жить в лесу, в одиночестве, зная, что все, кого я люблю, далеко... это не жизнь. Майк вздохнул. Он понимал, даже лучше, чем она думала. Мысли об одиночестве всегда его пугали. — Знаешь, — начал он, и в его голосе появились те нотки, которые появлялись только когда он говорил о D&D, — в моей игре, в той кампании, которую я придумал, есть такой момент. После победы над главным злом герои не остаются в городе. Они разъезжаются. Кто-то ищет приключения, кто-то — покой, кто-то — просто красивые места. Например, место с тремя водопадами. Оди слабо улыбнулась, понимая, что Майк всё-таки пытается помочь. — Три водопада? — Ага, — кивнул Майк. — Представляешь? Вода падает с трёх сторон, радуга, всё такое красивое и тихое. — Он помолчал секунду. — Каждый из нас уедет, Оди. Я не знаю куда, не знаю когда, но мы не останемся здесь навсегда. Хоукинс — это место, где мы выживали, но жить... жить можно где угодно. Ты можешь поехать с кем угодно. С нами, с Хоппером, с Джойс. Они, кстати, тоже не факт что останутся. После всего, что здесь было... — Он развёл руками.— Главное, что ты не одна. Никогда не будешь одна. Что бы ни случилось, где бы мы ни были, мы всегда будем рядом. Друзья, семья — это не про место. Это про людей. Оди смотрела на него, и в её глазах медленно таяла та ледяная корка, которая появилась там за последние месяцы. — Ты правда так думаешь? — спросила она тихо. — Правда, — кивнул Майк. — Каждый найдёт своё место. Я в это верю. Даже если сейчас кажется, что мир рушится, что нет выхода, что всё бессмысленно — потом будет что-то другое. Обязательно будет. И мы будем там. Все вместе. Они помолчали. Ветер стих, и в этой тишине было что-то почти священное. — Майк, — сказала вдруг Оди, и в её голосе появилась та нотка, от которой он внутренне напрягся. — Я должна тебе кое-что ещё сказать. — Что? Она молчала долго, очень долго. Смотрела на лес, на небо, на свои руки. Потом заговорила, и каждое слово давалось ей с трудом. — Я не могу говорить об этом, тем более со взрослыми. Майк, — Она посмотрела на парня долгим томным и очень печальным взглядом — есть вещи, которые я скрываю, и которые могут понести за собой очень страшные последствия. Я не знаю стоит ли об этом говорить, но мне кажется, что будет ещё хуже, если все узнают по случайности. — О чём ты? — Майк нахмурился. — Ты можешь мне сказать. Я никому... — Я знаю, — перебила она. — Поэтому и говорю. Ну, пытаюсь. Она снова замолчала. Потом выдохнула: — Я думала поговорить с Уилллом, и я знаю, что он бы выслушал, и может сделал вид, что всё нормально, но это будет не так. — Почему? Оди закрыла глаза. Когда она открыла их снова, в них стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Потому что я перед ним виновата. Больше, чем перед кем-либо и в этом проблема. Он должен знать, но я не могу ничего сказать, это слишком страшно и больно.... — Оди, — Майк подался вперёд, и расстояние между ними сократилось. — О чём ты говоришь? В чём ты можешь быть перед ним виновата? Она покачала головой, и слёзы всё-таки покатились по щекам. — Не спрашивай. Пожалуйста. Это... это слишком страшная правда. Если я скажу, если кто-то узнает... вы все меня возненавидите. Особенно семья. Джойс, Джонатан... они же мне как родные стали. А я... — Оди, — спокойно сказал Майк — успокойся и пойми, что ты стала родным человеком для каждого из нас, и я даже не могу представить, что ты можешь сделать, что бы наше отношение к тебе изменилось, тем более так радикально. Мы вместе обязательно разберёмся и с этой проблемой. Она вытерла выступившие слёзы рукавом, с силой, будто пыталась стереть не только влагу, но и саму память о том, что заставило их течь. — Я смогу принять эту участь, — сказала она твёрдо, хотя голос дрожал. — Когда придёт время, но не сейчас. Сначала пусть закончится этот кошмар. Пусть мы победим Векну, пусть все будут в безопасности, а потом... потом я сама во всём разберусь. И приму то, что заслужила. Майк открыл рот, чтобы возразить, чтобы потребовать ответов, чтобы... — ГОЛУБКИ! Голос Лукаса разорвал тишину, как выстрел. Он стоял внизу, задрав голову, и махал им рукой. — Хватит там ворковать! Хоппер собирает всех! Идите вниз, а то без вас начнут! Оди фыркнула — коротко, почти неслышно, но Майк уловил этот звук. В нём было что-то... облегчение? Смех сквозь слёзы? — Лукас, — сказала она, вытирая глаза, — он всегда был таким? — Всегда, — подтвердил Майк, но в его голосе не было веселья. Он всё ещё смотрел на неё, пытаясь понять, о чём она говорила. Что за страшная правда? Что за вина? — Ты ему не рассказывал? — спросила Оди, кивая в сторону Лукаса. — О нас? О том, что мы растались. — Нет, — Майк покачал головой. — Не видел смысла. Это наше дело. Главное, что об этом знают самые главные люди. Оди посмотрела на него вопросительно. — Кто? — Ну... — Майк запнулся, но продолжил: — Мы. Ты и я. Ещё Уилл знает. Знаешь, он очень помог мне разобраться в себе, поддерживал во всем. Так что да, он единственный, кроме нас, кто в курсе. Оди кивнула, и в этом кивке было что-то... странное. Смесь грусти и облегчения. Будто она хотела что-то сказать, но не решалась. — Оди, — начал Майк, вспомнив вдруг то, что хотел сказать уже давно. Поблагодаритьза ту самую вещь. — Я хочу поблагодарить тебя за... — ЭЙ! — голос Лукаса снова ворвался в их разговор, на этот громче и настойчивее. — ВЫ ТАМ СПУСКАТЬСЯ СОБИРАЕТЕСЬ? ХОППЕР УЖЕ РАЗОРАЛСЯ НА ВСЮ СТАНЦИЮ! Оди вскочила с ящика, отряхнула куртку. — Идём! — крикнула она вниз и кивнула Майку, чтобы тот шёл за ней. И прежде чем он успел ответить, она уже бежала к лестнице, ведущей вниз, её шаги гулко отдавались по металлическим ступеням. Что за страшная правда? В чём она могла быть виновата перед Уиллом? И почему, говоря об этом, она смотрела на него так, будто прощалась? — Майк! — донеслось снизу. — Ты идёшь? Он тряхнул головой, прогоняя мысли, и направился к лестнице. Внизу его ждали. Все вместе. И это, наверное, было самым важным.***
Тайная комната радиостанции «WSQK» была маленькой, тесной, заставленной старой аппаратурой так, что между столами едва можно было пройти. Когда-то здесь хранили запасные детали и сломанные передатчики, но теперь это место стало их штабом — настоящим, секретным, где стены помнили шёпот заговоров и тихий треск шифрованных сообщений. Лампы под потолком давали жёлтый, чуть болезненный свет, от которого уставали глаза, но никто не жаловался. Главным было не освещение, а карта на стене — огромная, расчерченная на секторы, с пометками, стрелками и кружками, которые обозначали позиции, маршруты, опасные зоны. Рядом с ней, как часовые, стояли стулья, на которых сейчас сидели почти все. Нэнси стояла у карты, держа в руках указку — старую, деревянную, с облупившейся краской. Её лицо было сосредоточенным, почти суровым. Она не улыбалась, не шутила. Сейчас она была не старшей сестрой и не подругой — она была командиром. — Сегодня в Изнанку отправляется около десяти машин, — начала она, водя указкой по карте. — Несколько грузовиков, пара вездеходов. По данным Мюррея, на разгрузку у них уйдёт примерно два часа. Этого времени должно хватить Хопперу, чтобы прочистить нужный сектор. Все слушали молча. Хоппер стоял у двери, скрестив руки на груди, и кивнул, подтверждая. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горел тот самый холодный огонь, который появлялся перед каждой вылазкой. — За Хоппером, но в настоящем мире, поедет Стив, — продолжила Нэнси. — На грузовике станции. Задача — поддерживать связь, ретранслировать сигнал, чтобы мы не потеряли Хоппера в Изнанке. Стив, сидевший на ящике с аппаратурой, поднял руку. — Стоп, — сказал он, и в его голосе звучало беспокойство. — Я не смогу одновременно вести машину и следить за сигналом в одиночку, а Дастина нет. Он сказал, что задержится. — Я могу помочь. Голос прозвучал тихо, но в тишине комнаты его услышали все. Уилл поднялся со своего места у стены. Он стоял, чуть ссутулившись, но в его глазах горела решимость. — Я знаю, как это работает, — сказал он. — Дастин показывал, да и я помогал ему. Я могу следить за сигналом, пока Стив ведёт машину. — Нет. Джойс встала так резко, что её стул скрипнул по полу. Она подошла к сыну, и в её глазах был тот самый страх, который Уилл видел в ней последние месяцы — с того самого дня, как он упал с лестницы в тоннеле и подвернул ногу. — Мам, — начал Уилл, но она уже не слушала. — Ты никуда не поедешь, — отрезала Джойс. — Я уже говорила об этом не раз, я не могу больше тобой рисковать. В тот раз ты уже поранился и чуть не попался военным, хватит. — Это было полгода назад! — Уилл повысил голос, и в нём впервые за долгое время зазвучала та нотка, которая появлялась, когда он спорил с Майком за бекон. Живая, настоящая. — Я в порядке. Нога давно в порядке и я могу быть полезен! — Ты полезен здесь, — Джойс положила руки ему на плечи, будто боялась, что он сейчас вырвется и убежит. — С картами, с планированием, но не в поле. Не снова. — Мам, там не нужно много усилий, да и опасности никакой, с этим может справиться любой, а мне всеравно нечего сейчас делать.... — Джонатан! — перебила Джойс, поворачиваясь к старшему сыну, который сидел в углу, погружённый в свои мысли. — Ты поедешь со Стивом. Будешь следить за сигналом. Джонатан поднял голову. На его лице мелькнуло выражение — усталость, покорность, может быть, даже облегчение от того, что не нужно оставаться здесь, в этой душной комнате, среди этих напряжённых лиц. — Хорошо, — сказал он просто, но чуть раздражённо. Поднялся, взял куртку. — Пошли, Стив. Стив переглянулся с Нэнси, пожал плечами и двинулся за ним. Дверь закрылась, отрезая их от остальных. Уилл остался стоять, и в его глазах было что-то, от чего у Джойс сжалось сердце. Не злость. Не обида. Что-то другое — глубже, тяжелее. Он молча опустился на свой стул и уставился в пол. — Продолжаем, — сказала Нэнси, возвращая внимание к карте. — Для начала у нас есть двое наблюдателей на церкви. Рядом с военной базой. Она перевела взгляд на Майка и Лукаса. — Вы готовы? Майк кивнул, застёгивая куртку. Лукас уже держал в руках бинокль — тот самый, мощный, с ночной подсветкой, который они раздобыли неизвестно где. — Выезжаем через пять минут, — сказал Лукас. — Успеем занять позицию до начала. — Хорошо, — кивнула Нэнси. — Как только увидите начало поджога — сразу сообщайте. Церковь Святого Михаила нахолилась совсем недалеко от военной базы. Колокольня была видна из любой её точки, и сейчас, в серых ноябрьских сумерках, она казалась особенно мрачной — тёмный силуэт на фоне ещё более тёмного неба. Майк и Лукас поднялись на колокольню по узкой, скрипучей лестнице. Внутри пахло пылью, голубиным помётом и старой древесиной. Ветер завывал в щелях, пробирая до костей, но они привыкли. После всего, что было, холод казался мелочью. Лукас прильнул к биноклю, глядя в сторону военной базы. Внизу, у разлома, уже кипела работа — солдаты сновали вокруг машин, техники проверяли оборудование, и над всем этим висело напряжение, почти физически ощутимое даже с такого расстояния. — Начинается, — тихо сказал Лукас. — Они готовятся к поджогу. Майк стоял рядом, вглядываясь в темноту. Он видел только смутные очертания, но доверял глазам Лукаса. И вдруг внизу, у самого края разлома, вспыхнул огонь. Яркий, неестественно яркий, он взметнулся вверх, освещая всё вокруг — машины, солдат, ограждения. Пламя пожирало что-то — сухие корни, лозы, остатки той самой растительности Изнанки, которая проросла в их мир. — Поджог начался! — крикнул Лукас. — Майк, передавай! Майк схватил рацию, нажал кнопку. — База, это «Глаза». Поджог начался. Повторяю, поджог начался. Колонна готовится к выходу. Из рации донёсся треск, а потом голос Нэнси: — Принято. Ждите. В тайной комнате радиостанции Нэнси стояла у карты, и её голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Рядом сидели Робин, Джойс, Оди и Уилл. Последний — с опущенной головой, не глядя ни на кого. — Хоппер получает сигнал, — говорила Нэнси, водя указкой по карте. — Пока пыль от поджога не осела, он выдвигается. Его задача — пробраться в один из кузовов, пока военные заняты. Она перевела взгляд на дверь, за которой скрылся Хоппер несколько минут назад. — У него есть минута, не больше. Склад, в котором Хоппер ждал сигнала, был старым, полуразрушенным, с проваленной крышей и стенами, помнящими ещё те времена, когда Хоукинс был обычным городом. Здесь пахло сыростью и ржавчиной, и где-то в углу, прикрытый старыми досками, зиял чёрный провал тоннеля — тот самый, который они прорыли месяц назад. Хоппер сидел на ящике, сжимая в руке рацию. Его лицо было спокойным — спокойнее, чем когда-либо. Он ждал. Только пальцы, чуть заметно, постукивали по колену. Треск. Голос Майка. «Поджог начался». Хоппер поднялся. Тело, несмотря на годы и все раны, слушалось идеально — мышцы напряглись, готовые к рывку. Он выскользнул из склада через щель в стене, оказавшись прямо за рядом машин. Вокруг было темно, только отсветы огня от поджога плясали на стенах зданий. Солдаты суетились у разлома, никто не смотрел в его сторону. Он выбрал вездеход — тот, что стоял чуть поодаль, с открытым кузовом, заваленным каким-то снаряжением. Один прыжок, и он уже внутри, прижимаясь к борту, зарывшись в груду брезента. Секунды тянулись бесконечно. Потом — рёв моторов, лязг гусениц, и колонна тронулась. Хоппер прижался к холодному металлу, чувствуя, как вибрация проникает в самое нутро. Они ехали к разлому. К Изнанке. Когда машины миновали невидимую границу, когда мир вокруг стал другим — тяжелее, темнее, холоднее, — Хоппер нажал кнопку на рации, зашитой в куртку. Три коротких сигнала. Всё идёт по плану. В тайной комнате радиостанции было тихо. Динамики шипели — тот самый белый шум, который сопровождал каждую вылазку. Нэнси сидела у пульта, Робин — рядом, готовая в любой момент включить запись или передать сообщение. Джойс застыла у стены, вцепившись в край стола так, что костяшки побелели. Оди сидела рядом с Уиллом. Она чувствовала, что с ним что-то не так — слишком напряжённые плечи, слишком ровное дыхание, которое на самом деле было не ровным, а каким-то... отсутствующим. Она осторожно коснулась его руки. — Уилл? — тихо спросила она. — Ты как? Он не ответил. Даже не повернул головы. Сидел, уставившись в одну точку, и Оди видела, что он не здесь, не в этой комнате. Где-то далеко, в своих мыслях, в своих страхах. Она не стала настаивать. Просто осталась рядом, положив руку ему на плечо. Иногда этого достаточно. Однако Уилл не чувствовал её прикосновения. Он вообще ничего не чувствовал, кроме того, что кипело внутри. «Бесполезный, — думал он, и мысли эти были горькими, как полынь. — Совершенно бесполезный. Даже когда я могу что-то сделать, когда у меня есть знания, есть умения — меня не пускают. Следят за мной, как за ребёнком. Как будто мне снова двенадцать и я только что вернулся из Изнанки». Он вспомнил тот день. Белые стены больницы, запах лекарств, мамино лицо, которое не могло скрыть ужаса. Она смотрела на него тогда так, будто он мог исчезнуть в любую секунду и с тех пор этот взгляд не исчезал. Просто становился то сильнее, то слабее. «Четыре года прошло, — думал Уилл. — Четыре года, а она всё ещё не отпустила. Всё ещё видит во мне того потерянного мальчика, который кричал по ночам. После той вылазки, после того, как я упал, она вообще перестала меня воспринимать как самостоятельного человека. Я теперь для неё — хрустальная ваза, которую нельзя трогать, чтобы не разбилась. Ведь я мог бы помочь. Правда мог бы. Следить за сигналом вместе со Стивом, пока Джонатан ведёт машину или сидеть здесь, слушать эфир, пытаться уловить то, что другие не слышат, но нет. Меня даже не спрашивают. Просто говорят: «Нет», и всё. Я должен сидеть и молчать». В динамиках шипело. Этот звук — белый шум, помехи, вечное «ш-ш-ш» — въелся в сознание за последние месяцы. Он был фоном, на котором разворачивалась их жизнь. Уилл закрыл глаза. Просто на секунду, чтобы не видеть этой комнаты, этих людей, этого бессилия. «Как же это иронично, — подумал он вдруг, и мысль была чёткой, почти озвученной внутри головы. — Сидеть здесь, в безопасности, и быть бесполезным. Всю жизнь меня спасали, а теперь, когда я могу спасать сам...» Шипение стало громче. Или ему показалось? Он не открывал глаз. В темноте, под веками, было спокойнее. Мысли текли, путались, смешивались с этим белым шумом. С шумом, которого больше не было слышно. Теперь осталась только давящая тишина. «Хорошо бы... — подумал он, и мысль была не закончена, просто обрывок, — хорошо бы следить за Хоппером. Помочь Стиву. Помочь брату. Пока Дастина нет. Вдруг там сейчас опасно? Вдруг что-то идёт не по плану? Вдруг военные заметили Хоппера? Вдруг в Изнанке их ждёт засада? Вдруг демогоргоны.. Если бы я мог видеть то, что происходит там.» Рёв. Он пришёл не из динамиков. Не из комнаты. Не из внешнего мира. Он родился где-то в самой глубине черепа, за глазами, в том тёмном пространстве, где живут самые древние, самые первобытные страхи. Низкий, вибрирующий, он не был громким — он был пронзительным. Таким, от которого всё внутри сжимается в тугой, ледяной ком. Таким, что зубы сводит судорогой, а волосы на затылке встают дыбом, даже если ты не понимаешь, что это за звук. Инстинкты сработали раньше разума. Уилл, сам не осознавая, что делает, мысленно повернулся на звук. Его сознание — или то, что оставалось от него в этой темноте под веками — развернулось, всматриваясь в чёрную пустоту. И увидел. Там, где секунду назад была только бесконечная, спокойная тьма, возникла фигура. Огромная. Несоразмерно, чудовищно огромная. Белесая, будто вываренная в кислоте кожа тускло мерцала в отсутствии света — или это глаза Уилла сами создавали это мерцание, потому что мозг отказывался воспринимать чистую черноту. Морда — если это можно было назвать мордой — раскрывалась, как цветок, как лепестки плоти, раздвигающиеся в стороны, открывая ряды и ряды острых, кривых зубов. Они тянулись внутрь, вглубь глотки, бесконечные, как у акулы, как у существа, созданного только для одного — рвать, дробить, пожирать. Демогоргон. Уилл узнал его. Он узнал его всем своим существом. Каждой клеткой, каждой мышцей, каждым нервным окончанием. Это знание жило в нём с того самого года, с того самого дня, когда этот монстр впервые пришёл за ним. Тварь нёслась прямо на него. Быстро. Слишком быстро. Невозможно быстро для такого огромного тела. Она двигалась с той неестественной, рваной скоростью, которая бывает только в кошмарах — когда понимаешь, что не убежать, не спрятаться, не закрыться. Когда каждая секунда растягивается в вечность, а монстр всё равно приближается быстрее, чем ты успеваешь осознать свой страх. Уилл хотел закричать. Хотел открыть глаза. Хотел проснуться. Хотел исчезнуть. Всё сразу, одновременно, но ни одно движение не подчинялось. Он был парализован, прикован к этому месту невидимыми цепями, и мог только смотреть. Мысли метались и парень не понимал, что сейчас видит и, что сейчас происходит. Морда раскрывалась всё шире. Зубы — ближе, ближе, ещё ближе. Уилл видел каждую деталь: неровные края, жёлтый налёт, капли чего-то тягучего, срывающиеся с острых кончиков. Слышал — не ушами, а прямо в голове — влажный, чавкающий звук дыхания этого существа. Чувствовал запах — гнилой плоти, сырой земли, чего-то древнего и злого, что не должно существовать в человеческом мире. Оно заполняло собой всё. Всю темноту. Весь мир. Всё существование Уилла сузилось до этого момента, до этого чудовища, до этой неизбежности. Удар. Уилл распахнул глаза. Воздух кончился, как и темнота вокруг. Парень не мог вдохнуть. Совсем. Лёгкие сжались, будто их стиснули стальным обручем. Он попытался сделать вдох — и не смог. Только хриплый, свистящий звук вырвался из горла. «Что это было? Что это было? Что это было?» — мысли метались, как обезумевшие птицы. Паника накрыла с головой. Холодная, липкая, всепоглощающая. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде одновременно. Он попытался встать, но ноги не слушались. Вместо этого он рухнул со стула, больно ударившись коленом о пол. — Уилл! Голос Оди пробился сквозь шум в ушах, но как сквозь толстый слой ваты. Он видел, как она опускается рядом с ним, как её лицо искажается тревогой, как она хватает его за руки — но не чувствовал прикосновений. Только холод. Только ужас. — Дыши! — обеспокоенно и торопливо говорила она. — Уилл, дыши, смотри на меня! Он не мог. Воздух не шёл. Лёгкие горели, требуя кислорода, но диафрагма не слушалась. Он задыхался. Прямо здесь, в этой комнате, среди своих, он задыхался. Кто-то ещё подбежал. Мама. Её лицо было белым, как мел, её руки тряслись, когда она опускалась рядом. — Уилл, Уилл, сыночек, — её голос срывался, но она пыталась говорить ровно. — Дыши со мной. Смотри на меня. Вдох. Выдох. Вдох. Он слышал, но не мог подчиниться словам. В голове было слишком много всего. Обрывки воспоминаний — детство, Изнанка, лозы, обвивающие тело, холод, проникающий внутрь. И этот демогоргон, пронёсшийся сквозь него. И мысль, короткая, но чёткая: «Я видел его мысли. Я понял, что ему нужно». Что ему нужно. Уиллеры. Семья Майка. Холли. Он поднял голову. Перед ним, сквозь пелену слёз и ужаса, возникло лицо Нэнси. Она стояла чуть поодаль, вжавшись в стену, и в её глазах был тот же страх, что и у всех. — Нэнси, — выдохнул он. Голос прозвучал хрипло, чужим. — Нэнси... — Тише, тише, — Джойс пыталась успокоить его, прижимая к себе. — Не говори ничего, просто дыши. Уилл мотнул головой, чувствуя, как мир вокруг кружится. Он вцепился в руки матери и Оди — в две точки опоры, единственное, что удерживало его от падения в бездну. Он обязан сосредоточиться и выровнять дыхание. Мысли смешивались между собой образуя кашу, но удавалась ухватится за одну самую важную. Она была, как луч света, что спасал от неприятных ощущений боли и собственного страха, но в замен давал только большее чувство страха за других людей, которые имеют большое значение в собственной жизни. Даже так, удавалось через силу успокаиваться. Дыхание всё ещё было рваным, прерывистым, но он мог с трудом говорить, по чуть-чуть, по слогам. — Опасность, — выдохнул он. — Уиллеры... в опасности. Нэнси дёрнулась, будто её ударили. — Что? — Холли, — Уилл смотрел прямо на неё, и в его глазах был такой ужас, что у Нэнси похолодело внутри. — Холли в опасности. Нужно... домой. Сейчас. — Откуда ты знаешь? — Оди сжала его руки сильнее. — Уилл, откуда ты знаешь? — Видел, — выдохнул он. — Я видел... его. Демогоргон. Он... он шёл к вам. Я понял. Я знаю. Слова рвались наружу обрывками, но смысл был ясен. Нэнси не стала переспрашивать. Она уже рванула к выходу, на ходу хватая куртку. — Оди! — крикнула она. — Со мной! Оди на секунду замерла, глядя на Уилла. В её глазах было столько всего — тревога, нежность, вина, страх. Она сжала его руку в последний раз. — Я вернусь, — прошептала она. — Держись. И побежала за Нэнси. Дверь захлопнулась. В комнате остались только Робин, Джойс и Уилл, который всё ещё сидел на полу, прижимаясь к матери, и пытался дышать. Ровно. Глубоко. Как тогда говорил Майк. «Вдох. Выдох. Вдох. Выдох». Получалось плохо, но хотя бы воздух теперь входил в лёгкие. Хотя бы сердце перестало биться где-то в горле. Вместе с этим во рту появился лёгкий привкус железа. Всед за вкусом крови, появилось и ощущение её на собственном лице. Кровь текла тонкой струйкой из носа, запачкав собой губы и подбородок. — Всё хорошо, — шептала Джойс, гладя его по голове. — Всё хорошо, сынок. Ты в безопасности. Мы здесь. Мы с тобой. Нэнси бежала к машине, и ветер бил в лицо, и сердце колотилось где-то в ушах. Оди едва поспевала за ней. Внутри у Уиллер всё переворачивалось. Страх — холодный, липкий, всепоглощающий — сжимал внутренности ледяной рукой. Холли. Её маленькая сестра. Её беззащитная, глупая, любимая сестра. «Что происходит, почему моя семья. Только не Холли, — думала она, вскакивая в машину и завола мотор. — Только не она. Пожалуйста, только не они». Руки дрожали, когда она выкручивала руль, но она вела машину. Вела, потому что должна была. Потому что если она остановится, если даст слабину — они не успеют. Оди сидела рядом, молчаливая и собранная, как всегда перед боем. Но Нэнси видела, как её пальцы сжимаются в кулаки. Она тоже боялась. Просто умела это скрывать. Машина летела по пустынным улицам Хоукинса, разрезая серую мглу ноябрьского вечера. А впереди был дом и неизвестность. И надежда, что они успеют.
