Одно целое

Воздух в тайной комнате радиостанции «WSQK» стал другим. Исчез привычный, успокаивающий гул аппаратуры, который всегда служил фоном для их заговоров и стратегий. Теперь здесь царила тишина — не мирная, не убаюкивающая, а звенящая, неестественная, какая бывает только перед самой страшной грозой или после того, как мир уже рухнул. Прошло уже несколько часов, что время потеряло всякий смысл. Когда Уилл только пришёл в себя, часы на стене показывали половину десятого. Теперь их стрелки замерли на половине второго.Три с половиной часа они сидели здесь, в этом подземелье, отрезанные от мира, и ничего не могли сделать. Он сидел в углу, за столом, заваленным распечатанными схемами и потухшими экранами мониторов. Его лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли тени — не просто усталости, а пережитого, перемолотого внутри ужаса. Он смотрел в одну точку на полу, но не видел ни трещин в линолеуме, ни пылинок, танцующих в луче единственной работающей лампы. Джойс сидела рядом, не отпуская его рук. Её собственное лицо было маской сосредоточенной тревоги, но за этой маской скрывалось нечто большее — страх, который она не могла позволить себе показать. Она смотрела на сына, на его пустой взгляд, и внутри у неё всё обрывалось. Она уже теряла его однажды и теперь, в этой тишине, ожидание новой потери было почти невыносимым. Робин, не выдерживая гнетущей, почти физически осязаемой тишины, копошилась у открытого электрического щитка на стене. Пахло горелой изоляцией и медью — резким, едким запахом, который въедался в ноздри и напоминал о том, что техника, как и люди, может умирать. Она перебирала провода, проверяла клеммы, её движения были резкими, нервными, но целенаправленными. Она не знала, что ищет — может быть, просто пыталась занять руки, чтобы не думать о том, что происходило наверху, в доме Уиллеров, где, по словам Лукаса, который передал им короткое сообщение, всё было в крови. — Миссис Байерс, — начала она, не оборачиваясь, и её голос в этой тишине прозвучал неестественно громко, почти грубо. — Такое раньше случалось? Ну, чтобы у Уилла... были припадки? С видениями? Чтобы все лампы разом вырубило? Джойс резко подняла голову. Её взгляд, обычно тёплый и обеспокоенный, стал острым, как лезвие, готовое полоснуть. — «Припадки»? — переспросила она, и голос её прозвучал жёстче, чем ей, наверное, хотелось. Гораздо жёстче. В нём слышалась усталость, страх и злость — злость на ситуацию, на собственную беспомощность, на этот дурацкий вопрос, который сейчас был совершенно некстати. — Робин, ради всего святого, иди разберись с этим чёртовым щитком. Мы уже потеряли связь с Хоппером. Только по рации Лукаса узнали, что Холли... что она пропала. А Карен и Тед... — она не договорила, сглотнув ком в горле. Она не могла произнести это вслух. Не могла сказать «умирают» или «при смерти». Слова застревали в горле, превращаясь в горькую, непроглоченную слюну. Робин, не привыкшая к такому тону от Джойс — от этой женщины, которая всегда была для неё воплощением спокойной, немного сумасшедшей, но надёжной силы, — вздрогнула, как от пощёчины. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, может быть, извиниться, может быть, возразить, но, встретившись с её взглядом — усталым, полным такой боли, что Робин стало стыдно за свой вопрос, — лишь кивнула и отвернулась к щитку, делая вид, что углубляется в изучение схемы. Тишина вернулась. Тяжёлая, как свинцовое одеяло. Джойс повернулась обратно к Уиллу. Она взяла его ладони в свои — его пальцы были ледяными, несмотря на духоту в комнате, несмотря на то, что прошло уже столько времени. Она начала растирать их, пытаясь вернуть тепло, но понимала, что этот холод — не от температуры воздуха. — Уилл, — тихо, почти шёпотом, чтобы не спугнуть, не разрушить ту хрупкую связь, которая ещё держала его здесь, с ней, спросила она. — Расскажи мне. Всё расскажи. Что ты чувствовал? Что ты видел? Уилл медленно, словно через силу, поднял на неё глаза. В них всё ещё плескался страх, но под ним, в самой глубине, проступало что-то ещё. Попытка осознать, структурировать пережитое, втиснуть невыразимое в слова. — Мам, — начал он, и голос его звучал глухо, будто из-под толщи воды, будто он до сих пор был там, в той темноте. — Это было... страшно. По-настоящему страшно. Раньше такого никогда не было. Я просто... выпал. Понимаешь? Я был так сосредоточен на мыслях о чём-то — я даже не помню о чём, — что просто перестал существовать здесь. Моё тело осталось тут, а я... я ушёл, куда-то в совсем другое место. Джойс сжала его руки сильнее, словно боялась, что он снова «уйдёт», прямо сейчас, у неё на глазах. — А потом, — продолжил Уилл, и его взгляд стал расфокусированным, обращённым внутрь, — потом я увидел его. — Кого? — спросила Джойс, хотя уже знала ответ. Знала, как знала и то, что произнесение этого имени сделает его реальнее. — Демогоргона, — выдохнул Уилл, и это слово вырвалось из него вместе с дрожью. — Но это было не как обычно, мам. Не это привычное ощущение холода истезателя, которое я ношу в себе годами. Это было... реально. Абсолютно реально. Я будто стоял напротив него, в какой-то темноте, випустоте. И он был там, и я мог... я мог заглянуть в его мысли, понять, чего он хочет. Я чувствовал его намерения, мам, так же отчётливо, как чувствую сейчас твои руки. Он замолчал, и в его глазах появились слёзы — не от слабости, а от переизбытка того, что он не мог выговорить. Джойс сглотнула. Её сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Она старалась сохранять спокойствие, но внутри неё всё дрожало. — И чего же он хотел? — спросила она, хотя уже догадывалась. Боялась услышать ответ. — Добраться до них, — прошептал Уилл, и две слезинки, наконец, скатились по его бледным щекам. — До Уиллеров. До Холли. Он хотел... он пришёл за ними. И я понял это ещё до того, как Лукас сказал нам по рации. Я уже знал. Я чувствовал это. В комнате снова повисла тишина, нарушаемая только тихим, нервным постукиванием инструментов Робин. Джойс смотрела на сына, и в её глазах стояли слёзы — не те, что у него, тихие и смиренные, а другие, кипящие от бессилия и ярости. Она не могла защитить его. Не могла защитить Холли. Не могла даже утешить как следует, потому что слова застревали в горле, превращаясь в горький, непроглоченный ком. — Уилл, — начала она, но не знала, что сказать. «Всё будет хорошо»? Это было бы ложью. «Я рядом»? Она была рядом, но это ничего не меняло. А затем раздался голос Робин. Она обернулась от щитка, и в её глазах, обычно таких насмешливых и быстрых, горел огонь — не азарта даже, а настоящего, почти безумного открытия. — Это... это же как у Оди! — воскликнула она, и в голосе её звенело такое возбуждение, что оно резануло по ушам после долгой, тяжёлой тишины. — Она тоже погружается в сознание. Видит всякое. Чувствует мысли других. Уилл, у тебя могли появиться силы! Такие же, как у неё! Уилл удивлённо посмотрел на неё. Его мокрые глаза расширились. В его голове что-то щёлкнуло, как будто давно потерянный ключ наконец подошёл к замку. Сравнение было настолько очевидным, настолько простым, что он сам удивился, как не додумался до этого раньше. Как не додумался никто из них. — Робин, прекрати, — резко оборвала её Джойс, вставая. Её стул скрипнул по полу, и этот звук прозвучал как выстрел. — Это бред, не могли у него просто так, из ниоткуда, появиться какие-то силы. Он не Оди. У него никогда не было... — Я не знаю, откуда они могли взяться, мам, — тихо, но твёрдо перебил её Уилл. Он посмотрел на неё с новой, незнакомой решимостью, которая напугала Джойс больше, чем любая истерика. — Я правда не знаю. Может быть, это из-за того, что я был в Изнанке. Может быть, из-за истезателя. Может быть, они всегда во мне были, просто спали. Но описание... оно очень похоже. На то, что делала Оди, на то, что она рассказывала. Мы могли бы проверить. — Нет, — отрезала Джойс. Её голос не допускал возражений, но в нём слышалась не властность, а мольба. — Нет, Уилл. Я не позволю. Не сейчас. Не после того, что случилось. Ты упал в обморок, у тебя шла кровь из носа. Ты... — Мам, — он сжал её руки в ответ, и его пальцы, всё ещё холодные, но уже не такие безжизненные, обхватили её ладони. — Я в порядке. Правда. Испугался, да, но я в порядке. А Холли — нет. Если у меня есть шанс им помочь, я должен его использовать. Мы должны его использовать. Джойс смотрела на него, и в её глазах боролись гнев, страх, любовь и отчаяние. Она видела перед собой не маленького мальчика, которого спасала из Изнанки. Она видела мужчину. Упрямого, решительного, готового рисковать собой. И это пугало её сильнее любых монстров. Она села обратно, взяла его за руку — просто чтобы чувствовать, что он рядом, что он ещё не ушёл, — и в комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Не тяжёлой и безнадёжной, а напряжённой, как струна перед тем, как лопнуть. Робин, насупившись, вернулась к щитку. Уилл смотрел в пол. Джойс — на их сцепленные руки, на бледные, исхудавшие пальцы сына, и думала о том, как же она устала бояться. Прошло, наверное, минут пять, а может, и все десять или полчаса. Время в этой комнате текло иначе, подчиняясь только своим, неведомым законам. Робин, продолжая делать вид, что возится с проводами, вдруг замерла. Её взгляд упал на маленькую, едва заметную лампочку на одном из приборов. Она мигала. Медленно, ритмично, словно подавая сигнал SOS. — Миссис Байерс, — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно, хотя внутри у неё всё трепетало от волнения. — А эта лампочка... она давно так мигает? Джойс, не оборачиваясь, бросила короткий взгляд на прибор. — Давно, — ответила она безразлично. Её мысли были далеко. Робин резко выпрямилась, её лицо исказила гримаса паники — настолько правдоподобной, что даже Уилл, знавший её не так давно, поверил, а Джойс, погружённая в свои переживания, не заметила ничего. — О, чёрт! — воскликнула Робин, и голос её сорвался на фальцет. — Чёрт-чёрт-чёрт! Это конденсатор потока! Он перегревается! Если мы его сейчас не заменим, вся система слежки вырубится! Она заметалась по комнате, хватая какие-то инструменты, заглядывая в ящики, создавая вокруг себя атмосферу срочности и паники. — Мне нужна помощь! Уилл, идём! — скомандовала она и, не дожидаясь ответа, схватила его за рукав и потащила к лестнице. — Но я... — начал было Уилл, пытаясь сопротивляться, но Робин была сильнее — или просто отчаяннее. — Некогда! — крикнула она, и они скрылись в дверном проёме, оставив Джойс одну в полумраке. Джойс осталась сидеть, глядя на мигающую лампочку, на пустые стулья, на схемы, которые больше никогда не оживут, и чувствовала, как внутри неё разрастается смутное, но очень тревожное предчувствие. Что-то было не так. Она не знала, что именно, но материнское сердце, обожжённое столькими потерями, редко ошибалось. На улице, когда дверь станции захлопнулась, отрезая их от Джойс, Уилл вырвал руку. Он тяжело дышал, но не от быстрого бега — от накопившегося напряжения. — Робин, — сказал он, глядя на неё в упор. — Что нужно делать? Я не понимаю, какой конденсатор и... — Никакого конденсатора нет, — перебила она, и её голос, только что такой панический, стал спокойным и серьёзным. Она смотрела на него своими огромными, выразительными глазами. — Всё в порядке с этой дурацкой лампочкой, она всегда горит. Я соврала. Уилл опешил. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — Зачем? — выдавил он наконец. — Чтобы вытащить тебя оттуда, — просто ответила Робин. — Твоя мама... она боится, Уилл, и я её понимаю. Она уже столько раз тебя теряла, что теперь готова запереть в башне из страха, лишь бы не рисковать снова, но если мы правы, если у тебя действительно есть силы... мы должны это проверить. Мы не можем ждать, пока она согласится. Потому что она никогда не согласится. Она сделала шаг вперёд и положила руку ему на плечо — жест, в котором было и поддержка, и мольба. — И я знаю, как это сделать, — добавила она. — А главное, что ты тоже знаешь. Уилл смотрел на неё, и в его голове боролись сомнения и надежда. Страх и решимость. Он думал о матери, которая осталась там, внизу, в полумраке, и которая, наверное, уже начала догадываться, что он сбежал. Думал о Холли и остальных Уиллерах. — И что же мы будем делать? — спросил он наконец, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. Робин улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась на её лице, когда она знала, что делает что-то правильное, даже если это безумие. — Едем в хижину Хоппера, — сказала она, уже садясь на свой велосипед. — Там есть ванна и тишина. Ты погрузишься, как Оди и мы узнаем правду. Она крутанула педаль и поехала вперёд, в темноту, не оглядываясь. Уилл, помедлив секунду, последовал за ней.

***

Прошло несколько часов с момента, как «скорая» увезла Карен. Несколько часов, которые для Майка и Нэнси растянулись в вечность. Они потеряли счёт времени. Сначала они считали минуты, потом — удары собственного сердца, а потом и вовсе перестали замечать что-либо, кроме глухой, ноющей боли в груди и запаха антисептиков, который, казалось, пропитал здесь всё — стены, воздух, их одежду, их мысли. Они сидели на жёстких пластиковых стульях в пустом больничном коридоре. Стулья были прикручены к полу, и это раздражало — невозможность даже отодвинуться, создать хоть какое-то подобие комфорта в этом царстве страдания. Стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет, который в тусклом свете ночных ламп казался болезненным, гнилостным, напоминавшим цвет застоявшейся воды в болоте. Где-то в конце коридора тикали часы — мерно, безжалостно, отсчитывая секунды их агонии. Пахло хлоркой, лекарствами и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, чем-то, что напоминало о смерти. Возможно, это был запах увядших цветов из палаты напротив, а может быть, так пахла сама надежда, когда она умирает. Нэнси сидела, выпрямив спину, с идеальной осанкой, которая была у неё всегда, а особенно в моменты стресса. Её лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени — не просто усталости, а пережитого, перемолотого внутри ужаса. Она больше не плакала. Она просто застыла, глядя в одну точку на противоположной стене, и в этом взгляде было столько боли и самобичевания, что Майк, сидевший рядом, боялся к ней прикоснуться, хотя, честно, мало замечал состояние людей вокруг, ведь сам был подавлен. Руки девушки лежали на коленях, сцепленные в замок, пальцы были белыми от напряжения. Она не шевелилась, вообще не подавала признаков жизни, кроме редкого, слишком глубокого дыхания. Майк сидел рядом, ссутулившись, и смотрел на свои руки. Его собственная куртка была всё ещё в запёкшейся крови — маминой крови. Он не снимал её, словно это была своеобразное, добровольное наказание, которое он сам себе назначил. Кровь засохла, потрескалась, осыпалась мелкими бурыми хлопьями, но он не отряхивал её. Майку казалось, что если он смоет эту кровь, то смоет и последнюю связь с матерью, с той страшной минутой, когда он держал её рану и чувствовал, как жизнь утекает сквозь пальцы. Пальцы до сих пор помнили это ощущение — тёплое, липкое, неумолимое. Будто, убрав с глаз и одежды кровь, он бы убрал и последнюю надежду на выживание матери. Лукас сидел чуть поодаль, обхватив голову руками. Он выглядел усталым — его плечи были опущены, глаза покраснели от недосыпа, но в его позе не было расслабленности. Он не спал. Его мысли были заняты не только трагедией Уиллеров. Он прокручивал в голове события последних часов, пытаясь найти логику там, где, казалось, царил только хаос. Мысль о Макс — о том, как она лежит в другой палате, в другой части этой же больницы, и тоже борется за жизнь — жгла его изнутри, но он не позволял себе раскиснуть и пойти к ней. Сейчас не время. Сейчас нужно думать совсем о другом. Тишину, густую, как патока, нарушила Нэнси. Её голос, сухой и безжизненный, прозвучал как выстрел в пустом коридоре. — Это мы виноваты, — сказала она, не глядя на брата. Её взгляд был по-прежнему прикован к стене, но теперь в нём появилось что-то новое — ледяная, самоуничижительная ясность. — Я. Мы. Все, кто знал. Надо было рассказать им, родителям, всё рассказать. Про Изнанку. Про Векну. Про то, чем мы занимаемся все эти годы. Про то, какие монстры существуют. Про то, как нужно защищаться. Про... — Нэнс... — начал Майк, но она не дала ему закончить. — Нет, Майк, послушай, — перебила она, и в её голосе появилась дрожь, которую она отчаянно пыталась подавить. — Мы молчали годами. Мы придумывали оправдания сами для себя — «это слишком опасно», «они не поймут», «так будет лучше для всех». А в итоге? В итоге монстр пришёл в наш дом. В спальню Холли. Пока мы были на этой чёртовой радиостанции, обсуждали свои геройские планы, они были одни, совсем беспомощные, а мама.... — её голос сорвался, и она замолчала, сглатывая ком в горле. Майк молчал, не в силах спорить. Он знал, что она права, и это знание жгло изнутри сильнее любой физической боли. Он вспомнил, как Холли утром попросила их подождать, как она догоняла их на велосипеде, как её голосок звенел в холодном воздухе. «Подождите!» — кричала она, а он не подождал. Он поехал дальше, оставив её позади. И теперь она была там, в темноте, с этим чудовищем, а он сидел здесь, в безопасности, и ничего не мог сделать. Возможно это было их последние взаимодействие, а он отнёсся к этому так просто и безответственно. — Если бы они знали, — продолжала Нэнси, и её голос становился всё тише, всё надрывнее, — если бы они понимали, какую угрозу мы несём своим присутствием, они бы... они бы были осторожнее. Возможно они бы согласились уехать из города и вовсе бы были вне зоны проблем — она замолчала, не в силах закончить. В разговор, неожиданно, вступил Лукас. Он поднял голову, и его голос звучал устало, но твёрдо — в нём была та спокойная уверенность, которая появляется у человека, который уже пережил слишком много, чтобы паниковать по пустякам. — Никто не виноват, — сказал он. — По крайней мере, никто из нас. Вы не могли это предсказать. Никто не мог. Даже если бы вы рассказали всё год назад, даже если бы они знали про Изнанку и про Векну — это не остановило бы демогоргана. Он всё равно пришёл бы, потому что он всегда приходит, когда ему это надо. И сейчас нет смысла искать виноватых. Нужно понять, что произошло, и как это остановить. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, а затем продолжил, глядя куда-то в пространство — не на них, а сквозь них, в какую-то свою, внутреннюю даль. — Знаете, я тут думал, что всё может быть связанно — начал он, и в его голосе появилась та интонация, которая бывает у человека, который нащупал нить в клубке. — Когда пропал Уилл? Шестого ноября. А сегодня... третье ноября? — он перевёл взгляд на Майка. — С датами я всегда путаюсь, но день точно близок, верно? Через три дня будет ровно четыре года с того первого раза. И опять пропадает ребёнок. Это странное совпадение, а я, после всего, что мы пережили, в совпадения больше не верю. Может, в этом есть какая-то закономерность? Может, есть причина, по которой демогорган ворует детей? Нэнси и Майк переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то — не надежда, нет, скорее, осторожное любопытство, готовность развивать мысль. Лукас продолжал, и его голос становился всё увереннее. — И ещё. Демогоргоны... они всегда убивают. Без разбора. Рвут на части всех, кто попадётся под руку. Мы видели это сотни раз. А тут... дважды. Сначала Уилл, теперь Холли. Их не убили. Их похитили. Уилл провёл в Изнанке неделю, а Холли... мы не знаем, сколько она там пробудет, но её не убили на месте. Зачем? По какой такой причине монстр, который всегда убивает, вдруг начинает похищать детей? — Мы не знаем, жива ли Холли, — глухо, остро сказала Нэнси, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Скорее, она пыталась защититься от надежды — потому что надежда, когда она обманывает, ранит больнее любого отчаяния. — Не знаем, — согласился Майк, и в его глазах, наконец, зажёгся огонёк — слабый, хрупкий, но живой. — Но мы не знаем и обратного. А по твоей логике, Лукас... если есть закономерность, если их не убивают... значит, она жива. Он не стал бы похищать, а потом убивать. Смысла нет, да и Уилла тогда не убили. Если бы он хотел её убить, он бы сделал это там, в её комнате, но он унес её в Изнанку. Зачем? Зачем тащить ребенка через портал в эту жуть? Для чего это нужно? Тут явно есть некая логика событий и действий. — Это не логика, — упрямо возразила Нэнси, но в её голосе уже не было прежней твёрдости. — Это перечисление сомнительных фактов. Ничего больше. Мы не знаем, как работает разум этих тварей. Может быть, у них есть какие-то свои ритуалы. Может быть, им нужно приносить жертвы в определённом месте. А может у них и вовсе нет своего разума, а лишь инстинкты. — Нет, это и есть логика, — твёрдо сказал Майк, вставая со стула. Он прошёлся по коридору туда-сюда, его шаги гулко отдавались в тишине. — И я понял, что хотел сказать Лукас. Всё взаимосвязано. Одни даты, одни и те же события — похищение ребёнка, которого не убивают, чтобы такое устроить, нужен тот, кто этим управляет. Неизвестно, есть ли разум у этих тварей, ты права, но кто-то должен стоять за этим, кто-то должен отдавать им приказы, кто-то, кто сидит в центре этой паутины. Он остановился, повернулся к Нэнси, и они посмотрели друг другу в глаза. В этом взгляде было то самое понимание, которое приходит только к тем, кто прошёл через один и тот же ад. — Векна, — прошептала Нэнси, и имя это прозвучало как проклятие. — Или Истезатель, — закончил Майк, и в его голосе зазвенела сталь. В коридоре снова повисла тишина, но теперь она была иной — наполненной не отчаянием, а холодной, ясной решимостью. Тишиной, которая предшествует буре. Майк снова прошёлся, его мозг лихорадочно работал, перебирая варианты, отбрасывая лишнее, выстраивая логические цепочки. — Холли говорила про своего воображаемого друга, — сказал он, останавливаясь. — «Мистер Кто-это». Она рассказывала мне о нём. В тот день, когда я подарил ей фигурку. Она сказала, что он предупреждал её о монстрах. Говорил, что они придут. Что ей грозит опасность. И что это... по маминой вине. Последние слова он произнёс с трудом, потому что они звучали безумно. Но Холли не была безумной. Она была ребёнком, который говорил правду — ту правду, которую взрослые отказывались слышать. — Ты думаешь, это был он? — спросил Лукас. — Векна? Он разговаривал с ней? Внушал ей эти мысли? — А кто ещё? — пожал плечами Майк, и в этом жесте было столько горечи, сколько он не показывал никогда. — Кто ещё мог залезть в голову ребёнка и шептать ей о монстрах, которые придут по вине её матери? Кто ещё мог напугать её до такой степени, что она носила эту фигурку как талисман и верила, что только волшебница сможет её защитить? Он замолчал, переваривая собственные слова, а затем продолжил, уже спокойнее: — И существует только один человек, который знает о нём больше, чем мы. Кто-то, кто разговаривал с Холли, кто видел, как он влияет на неё. Кто-то, кто может рассказать нам, что именно он ей говорил, как он выглядел, когда приходил. Он посмотрел на дверь палаты, где лежала их мать. Белая дверь с матовым стеклом, за которой горел тусклый, призрачный свет. За которой их мать боролась за жизнь. — Мама, — прошептала Нэнси, и в её голосе, наконец, появилась надежда — та самая, которую она так боялась впускать. — Да, — кивнул Майк. — Мама. Она единственная, кто разговаривал с Холли о нём. Она водила её к психологу. Она знает все детали, которые Холли рассказывала и если мы сможем поговорить с ней... если она придёт в себя... она сможет дать нам ключ. — Но она ещё не очнулась после операции, да её только привезли в палату, — возразила Нэнси, и её голос дрогнул. — Врачи сказали, что она может не очнуться. — Она очнётся, — твёрдо сказал Майк. — Она должна. Ради Холли. Ради нас. Она сильная. Она всегда была сильной. Просто... просто мы не замечали этого раньше. Он посмотрел на дверь, за которой лежала его мать, и в его глазах стояли слёзы — не те, которые он показывал, а те, которые прятал глубоко внутри, там, где никто не мог их увидеть. — Нам нужно попасть к ней, — сказал он, поворачиваясь к Нэнси и Лукасу. — Любой ценой. Даже если для этого придётся украсть больничные формы и притвориться персоналом. Нэнси посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то — узнавание, уважение, может быть, даже восхищение. — Ты прав, — сказала она. — Пошли. Придумаем план по дороге. Для начала нужно поговорить с врачем. Лукас поднялся, отряхнул колени. — Я прикрою, — сказал он. — Буду следить за коридором. Если кто-то пойдёт — дам знак. Майк кивнул, и они двинулись вперёд — в темноту больничного коридора, к палате матери, к ответам, которые могли бы спасти Холли. За ними оставались только пустые пластиковые стулья и тиканье часов, отсчитывающих часы, минуты, секунды до рассвета.

***

Фургон радиостанции «WSQK» — старый, видавший виды «Форд» с облупившейся краской и вечно стучащим двигателем — медленно катился по пустынной ночной трассе. Фары выхватывали из темноты лишь узкую полосу асфальта, по бокам которой стеной стоял чёрный, безмолвный лес. Стив вёл машину, его лицо, освещённое тусклым, зеленоватым светом приборной панели, было усталым и напряжённым. Обычная самоуверенность, которая всегда сквозила в его позе, исчезла, сменившись тяжелой, давящей ответственностью. Он сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели, и его взгляд был прикован к дороге, но мысли витали где-то далеко — там, в больнице, куда они, возможно, скоро приедут. Рядом, на пассажирском сиденье, сидел Джонатан. Он молчал, уставившись в тёмное окно, но его молчание было неспокойным — оно было тем особенным, тяжёлым молчанием, которое бывает у человека, когда внутри него бушует буря, а снаружи не видно ни единой ряби. Его пальцы нервно теребили край куртки — старый, въевшийся жест, который появлялся у него в моменты, когда он не мог контролировать происходящее. Внутри него всё кипело. Известие о семье Уиллеров обрушилось на него, как удар под дых. Как поезд, внезапно вылетевший из темноты. Холли пропала. Карен и Тед — при смерти. Нэнси... Нэнси сейчас там, в этой больнице, одна, с мёртвым отцом и матерью в коме, а он, Джонатан, её парень, сидит в этой проклятой машине и не может ничего сделать. Он переживал за неё. Хотел быть рядом, поддержать, сказать что-то правильное — то самое, единственное слово, которое могло бы её утешить, но слова застревали в горле, превращаясь в горькую, непроглоченную слюну. А страх сделать что-то не так, сказать не то, выглядеть глупо и неуместно в этот страшный момент — этот страх парализовал его волю, делал беспомощным, как ребёнка. Он думал о Нэнси. О её лице, когда они говорили в последний раз — уставшем, но решительном. О её глазах — тёмных, глубоких, в которых всегда горел огонь, даже когда она была на грани. О её руках — тонких, но сильных, которые держали дробовик так же уверенно, как когда-то держали его руку. Он любил её. Он знал это. Но любовь не давала ему сил — она делала его уязвимым, обнажала все его страхи, всю его неуверенность. Он боялся, что недостаточно хорош для неё. Боялся, что она заслуживает кого-то более смелого, более решительного, более... нормального. Кого-то вроде Стива. Эта мысль жгла его изнутри, как раскалённый прут, перепоитаясь с переживаниями о её семье, что давало убойную дозу страха и неопределённости. Не дай Бог, Стив сейчас начнет что-то говорить, а уж тем более предлагать поехать в больницу, бросив последние попытки найти связь с Хоппером, то Джонатан не выдержит этого. Идея может и кажется хорошей, но только на бумаге, ведь... Стив, чувствуя это напряжение — оно висело в воздухе, почти осязаемое, как запах озона перед грозой, — решил нарушить тишину. Он откашлялся, повернул голову к Джонатану, и его голос, обычно такой самоуверенный, сейчас звучал неуверенно, почти робко. — Слушай, Джонатан, — начал он, стараясь говорить как можно более непринуждённо, хотя в груди у него всё сжималось от неловкости. — Мы можем заехать в больницу по пути. Ненадолго. Купить Нэнси цветы, ну... знаешь, поддержать девушку. Эффект был подобен взрыву. Как будто Стив бросил спичку в пороховую бочку, которую Джонатан носил в себе все эти часы. Джонатан резко повернулся к нему, и его лицо, только что такое спокойное и отстранённое, исказила гримаса гнева — такого глубокого, такого громкого, что Стив невольно вжался в дверь. Глаза Джонатана, обычно тусклые и усталые, вспыхнули яростным огнём. — Цветы? — прошипел он, и голос его, низкий и хриплый, звучал как рык зверя. — Ты предлагаешь заехать в больницу, где её мать, которая истекала кровью на полу кухни, где её отец, возможно, уже мёртв, а её маленькую сестру утащил в Изнанку демогоргон, и подарить ей цветы? Ты издеваешься? Стив опешил от такой реакции. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, потому что он вдруг осознал, насколько глупо, насколько неуместно прозвучало его предложение. — Я просто хотел... — начал он, но Джонатан уже не слушал. — Ты ничего не хочешь! — перебил Джонатан, и его голос сорвался на крик — такой громкий, такой отчаянный, что Стиву показалось, что стёкла в машине сейчас лопнут. — Ты не знаешь Нэнси! Ты никогда её не знал! Ты думаешь, она обрадуется цветам? Думаешь, ей станет легче, когда она увидит этот идиотский букет? Ты вобще понимаешь, что сейчас с ней происходит? Он говорил быстро, задыхаясь, слова вырывались из него, как лава из жерла вулкана. — Она ненавидит, когда кто-то видит её слабой! Понимаешь? Ненавидит! Она будет стоять перед тобой, сжимать эти цветы и улыбаться — улыбаться, чтобы ты не видел, как ей плохо, — а потом, когда ты уйдёшь, она выбросит их в мусорку и аккуратно пнет её от злости! На себя! На мир! На то, что она не смогла ничего сделать! Ей сейчас нужна поддержка, да, но не показная, не с этими дурацкими цветами! Ей нужно побыть одной, переварить всё, понять, что произошло, ей не нужно, что-бы кто-то стоял перед ней не с идиотским букетом, а она и делала вид, что ей легче от этого! Он перевёл дыхание, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Его тело трясло — не от холода, а от ярости, от бессилия, от всего того, что он копил в себе год и мог выплеснуть в этот момент. — И вообще, — добавил он уже тише, но не менее жёстко, и в его голосе зазвенела сталь, — прекрати подкатывать к ней. Она моя девушка. И пока мы вместе, я прошу тебя... не лезь. Не надо притворяться героем, который пришёл спасать принцессу от неудачного парня-романтика и проблем, окружающих его. Она не принцесса в беде. Она сама кого хочешь спасёт. И ей не нужен рыцарь на белом коне, который будет осыпать её цветами. Ей нужен человек, который будет рядом, конда она будет сильной, когда она устанет быть сильной, когда она будет слабой, когда она будет сама собой и в любой другой момент. И этот человек — я. Понял? Стив нахмурился. Его терпение, которое он старательно взращивал в себе последние годы, тоже не было безграничным. Он медленно повернулся к Джонатану, и в его глазах, обычно таких весёлых и беззаботных, зажглась холодная решимость. — Слушай, приятель, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Я не подкатываю. Я пытаюсь помочь подруге, раз уж её парень не в силах этого сделать. Ты так боишься сказать ей что-то не то, что не говоришь вообще ничего. Ты боишься, что твои слова будут недостаточно правильными, недостаточно идеальными, и поэтому предпочитаешь молчать. А она там одна, в этой больнице, с родителями, которые могут умереть в любую секунду. И если ты считаешь, что молчание и отстранённость — это лучшая поддержка, то, может, ты вообще не заслуживаешь такой девушки, как Нэнси. Почему, если ей нужен человек, что будет рядом, то рядом нет никого? Он сделал паузу, давая своим словам осесть, а затем продолжил, уже мягче: — Я не хочу её отбить, Джонатан. Я просто хочу, чтобы она знала — у неё есть друзья. Которые готовы прийти и просто обнять её, даже если у них нет нужных слов. Потому что иногда обнимашки важнее любых слов. Ты понял? Джонатан открыл рот, чтобы ответить — может быть, извиниться, может быть, продолжить спор, — но в этот момент Стив резко нажал на тормоз. Фургон, взвизгнув шинами, дёрнулся и остановился посреди пустынной дороги. Джонатана бросило вперёд, и он едва успел упереться рукой в панель, чтобы не удариться головой. — Какого чёрта, Харрингтон?! — закричал он, и в его голосе смешались ярость и испуг. — Ты что, с ума сошёл? Нас же могли... — Смотри, — только и сказал Стив, и его голос был странно спокойным — тем спокойствием, которое бывает у человека, когда он видит нечто настолько неожиданное, что его мозг отказывается это обрабатывать. Он указал рукой вперёд, в темноту, и Джонатан проследил за его взглядом. Прямо перед фургоном, в ярком свете фар, стояла фигура. Сначала Джонатан не понял, что он видит. Это было что-то маленькое, сгорбленное, неестественно застывшее посреди дороги. А потом фигура сделала шаг вперёд, шатаясь, и свет фар упал на лицо. Дастин. Он был весь в крови. Лицо — в ссадинах и синяках, левый глаз заплыл, превратившись в узкую щель, губа разбита, из носа текла запёкшаяся струйка. Одежда — его любимая куртка, та самая, с нашивками, которые он собирал годами, — была разорвана и перепачкана в грязи и крови. Он держался за бок, и было видно, что каждое движение даётся ему с трудом. — Дастин... — выдохнул Стив, и в его голосе, только что таком злом и раздражённом, вдруг появился страх — чистый, животный страх за друга. Он не помнил, как выскочил из машины. Не помнил, как подбежал к Дастину, как опустился перед ним на колени, не замечая холодного, мокрого асфальта. Он видел только кровь. Только это маленькое, избитое тело, которое шаталось на ветру, как тростинка. — Дастин! — крикнул он, хватая друга за плечи, пытаясь удержать его, не дать упасть. — Что случилось? Кто тебя? Говори! Но Дастин молчал, лишь тихо направляясь к фургону. Стива в этот момент переполнило волнение и обида, что даже в такой момент друг не мог заткнуть свою гордость от недавних ссор и просто ответить на беспокойство. Они направились в фургон вдвоём.

***

Лес встретил их непроглядной тьмой. Луна, которая ещё час назад серебрила верхушки сосен, теперь скрылась за тяжёлыми, свинцовыми тучами, и мир вокруг погрузился в такое чёрное, густое безмолвие, что казалось — сама природа затаила дыхание в ожидании чего-то ужасного. Ветки деревьев, освещённые единственным фонариком на руле велосипеда Робин, отбрасывали на землю длинные, когтистые тени, которые плясали и извивались, как живые, провожая их к маленькому домику, притаившемуся на опушке. Хижина Хоппера встретила их холодом и запахом запустения. Внутри было темно — настолько, что первые несколько секунд Уилл ничего не видел, только слышал, как его собственное дыхание гулко отдаётся в тишине. Робин, не теряя времени, начала зажигать свечи, расставленные по комнате. Их жёлтые, дрожащие огоньки выхватывали из мрака грубые брёвна стен, старую, потрёпанную мебель, печку, которая давно не топилась, и в центре — главное, ради чего они сюда приехали. Ванну. Ту самую, которую Хоппер соорудил для Оди. Оцинкованная, обитая деревянными дощечками, с тяжёлой деревянной крышкой, она стояла в углу комнаты, как алтарь для языческих ритуалов. И в этом было что-то пугающее — и в то же ввремя завараживающее. — Раздевайся, — коротко бросила Робин, проверяя температуру воды из ведра. Её голос был деловитым, но Уилл слышал в нём напряжение — ту самую нотку, которая появляется, когда человек делает что-то, чего никогда раньше не делал, и не знает, чем это закончится. Уилл стоял посреди комнаты, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Его пальцы теребили край кофты, и он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Холод, исходивший от стен, пробирал до костей, но он не был уверен, что дрожит именно от него. — Робин, — сказал он, и голос его прозвучал тише, чем он хотел, — это... это была глупая идея. Нам нужно вернуться на станцию. Мама хватится, начнёт искать, поднимет панику, а там и без нас... — Уилл, — Робин повернулась к нему, и в её глазах горела такая решимость, что он замолчал. Обычно она была воплощением хаоса — быстрой, нервной, вечно тарахтящей, но сейчас в ней появилось что-то новое. Спокойствие. Твёрдость. Почти материнская забота. — Мы здесь, чтобы проверить гениальную идею. Твою идею. Или ты уже передумал? — Нет, но... — он запнулся, не зная, как объяснить то, что творилось у него внутри. Страх. Сомнение. Голос, который шептал: «Ты не сможешь. Ты не Оди. У тебя ничего не получится». — У меня нет сменной одежды. Мы не подумали о... — О, ради бога, — Робин закатила глаза и решительно направилась к старому, покосившемуся шкафу в углу комнаты. — Хоппер — параноик. Самый настоящий, профессиональный параноик. Он наверняка оставил здесь что-то на случай если вы вновь к нему переедите, так что уверена, тут что-то найдётся для тебя. Она открыла дверцу, и оттуда, из тёмного нутра, пахнувшего нафталином и старой древесиной, извлекла стопку грубой, но чистой одежды. Фланелевые рубашки в красную и чёрную клетку, тренировочные штаны с завязками, толстые шерстяные носки. Всё явно принадлежало Хопперу и было на несколько размеров больше, чем нужно Уиллу. Всё было пропитано его запахом — дымом, сосновой корой и чем-то ещё, неуловимым, напоминавшим о безопасности. — Держи, — она бросила вещи на диван. — Переодивайся и в воду. Уилл вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Он начал медленно раздеваться, чувствуя себя невероятно неловко под взглядом Робин, которая, впрочем, тут же отвернулась, делая вид, что проверяет соль — пересыпает её из мешка в ведро, сыплет в воду, создавая тот самый соляной раствор, который Оди использовала для своих погружений. Оставшись в одном нижнем белье, Уилл подошёл к ванне, заглянул внутрь. Он хотел одетая в те рубашки, что достала Робин, но быстро подумал, что это будет иметь мало смысла, ведь он и так будет полностью погружен в воду, в закрытой ванне, так что решил остаться так. Вода была прохладной, почти холодной, и он вздрогнул, когда его ступня коснулась поверхности. — Холодно, — сказал он, не оборачиваясь. Уилл кивнул сам себе, собираясь с силами, хотя не был уверен, что понял до конца, что нужно делать. Он забрался в ванну, и холодная вода обожгла кожу, заставив его дышать чаще, глубже. Он лёг на спину, чувствуя, как тело медленно привыкает к температуре, как мышцы начинают расслабляться, несмотря на холод. — Ложись, — скомандовала Робин, подходя с деревянной крышкой. В её руках она выглядела тяжёлой, громоздкой. — И постарайся расслабиться. Я знаю, это звучит глупо, но... постарайся. Уилл вытянулся, чувствуя, как вода смыкается над ним, оставляя открытым только лицо. Робин опустила крышку, и наступила темнота. Абсолютная. Полная. Такая, какой не бывает даже в самую глухую ночь, потому что даже в самой глухой ночи есть свет звёзд, есть отблески далёких огней. Здесь же не было ничего. Только чернота. Густая, давящая, живая. — Я рядом, — сказала Робин, и её голос прозвучал приглушённо, будто из другого мира. — Если что — кричи. Я сразу открою. Уилл не ответил. Он закрыл глаза — хотя в этой темноте не было разницы, открыты они или нет — и попытался дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Холодная вода обволакивала его тело, и он чувствовал, как постепенно отпускает напряжение, как мысли перестают метаться, как мир за пределами ванны перестаёт существовать. «Я не знаю, что делать, — подумал он. — Я понятия не имею, как это работает. Оди тренировалась годами,иа я... я просто лежу здесь, в холодной воде, и надеюсь на чудо». Вдох. Выдох. Он попытался сосредоточиться на Холли. Представить её лицо — светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, веснушки на носу, улыбку, которая появлялась, когда она смотрела свои любимые мультики. Он вспомнил, как они сидели на кухне в доме Уиллеров, и Холли показывала ему книжку с картинками, объясняя, почему этот дракон лучше того. Вспомнил, как она засыпала у него на плече во время долгих вечеров, когда все взрослые говорили о чём-то своём, а они смотрели телевизор. Ничего. Только темнота. Бесконечная, давящая. Он попытался представить Векну. Его холод, его злость, его силу — ту самую тьму, которую он чувствовал годами. Он попытался призвать то знакомое ощущение — ледяное дыхание, которое всегда сопровождало присутствие истезателя. Ничего. Пустота. «Не работает, — подумал он с отчаянием. — Всё, это конец. Эксперимент провалился. Я просто дурак, который решил искупаться в ванне посреди ночи, пока его мать сходит с ума от беспокойства». Но вдруг — он не заметил, когда именно это произошло — он понял, что темнота изменилась. Она перестала быть просто отсутствием света. Она стала... пространством. Он больше не чувствовал стен ванны, не чувствовал воды, не чувствовал даже собственного тела. Только этот бесконечный, чёрный, как смоль, мир, в котором он... он мог двигаться. Он сделал мысленный шаг — и пространство отозвалось. Ещё один шаг. Ещё. Он мог ходить здесь. Мог поднять руку и увидеть её — смутный, полупрозрачный силуэт в темноте. Мог дотронуться до своего лица, до груди, до коленей. Он был здесь. Физически. Или почти физически. Уилл испугался. Испугался так, как не боялся уже давно — не монстров, не угрозы смерти, а самого этого места. Этой пустоты. Этого абсолютного, всепоглощающего ничто, но где-то глубоко внутри, в том уголке сознания, который ещё не был охвачен паникой, затеплилась надежда. Он на правильном пути. Это работает. «Что дальше? — спросил он себя. — Оди говорила, что нужно найти якорь. Что-то, что удержит тебя здесь и не даст потеряться. Что-то, что связывает тебя с реальностью. У меня есть такой якорь?» Он подумал о Майке. Вот и якорь — чувства. Не физические, а те, что живут в груди, те, что не дают ему сдаться. Уидл закрыл глаза и в этом пространстве. Он сосредоточился на этом чувстве и попытался оттолкнуться от него в иную сторону, сосредоточится на всей семье. На страхе за Холли. На желании спасти её. На злости на себя за то, что не смог ничего сделать. На том, где нужно искать. Первая же мысль была об изнанке, где его самого держали так долго, а теперь, по логике, могли бы также держать и Холли. И вдруг — он почувствовал. Не увидел, не услышал — именно почувствовал. Как будто воздух вокруг него изменился. Стал тяжелее. Плотнее. В нём появился знакомый, леденящий холодок — тот самый, который он носил в себе годами. Запах гнилой плоти и озона. Сладковатый, тошнотворный, въедающийся в ноздри. Изнанка. Он узнал бы этот запах из тысячи. Он открыл глаза — хотя в этом пространстве понятие «открыть глаза» было условным, — но ничего не изменилось. Изнанка не появилась. Только тот же бесконечный мрак, та же пустота. Но он почувствовал её. Она была здесь, рядом, за тонкой, невидимой гранью. Ему нужно было лишь сделать шаг. «Шаг, — подумал он. — Всего один шаг. Ты сможешь». Он поднял руку — свою призрачную, полупрозрачную руку — и потянулся вперёд, туда, откуда исходил холод. И в этот момент пространство дрогнуло. Как будто кто-то бросил камень в гладкую поверхность чёрного озера, и пошли круги — рябь, искажение, что-то, что напоминало о том, что этот мир не пуст, что за его пределами есть что-то ещё. Уилл не увидел Холли. Не увидел Векну. Не увидел даже Изнанку, но он понял. Понял, что она там. Что она жива. Что он может до неё дотянуться — если будет достаточно сильным. Если научится. А потом он почувствовал усталость. Не ту обычную, после долгого дня, а глубокую, костную, высасывающую силы из самой сердцевины. Сознание начало затуманиваться, и он понял — пора возвращаться. Ещё секунда — и он потеряет связь с реальностью, и тогда неизвестно, сможет ли он вернуться. Он вынырнул из транса, откинул крышку с такой силой, что она с грохотом упала на пол, и, жадно глотая ртом воздух, уставился на Робин, которая сидела рядом, вся изведясь от волнения. Её глаза были широко раскрыты, пальцы сжимали край стула, и она смотрела на него так, будто он только что вернулся с того света. — Уилл! — воскликнула она, подаваясь вперёд. — Ты как? Что ты видел? Получилось? Он медленно сел, чувствуя, как вода стекает по его телу, как холод пробирает до костей. Он был измождён — настолько, что каждое движение давалось с трудом. Но на его губах появилась слабая, неуверенная улыбка — первая за эту долгую, страшную ночь. — Робин, — выдохнул он, и голос его звучал хрипло, будто он не говорил несколько часов. — Кажется... кажется, ты была права.

***

План был безумным. По-настоящему, отчаянно безумным — таким, который мог бы придумать либо гений, либо человек, которому уже нечего терять. Майк, натягивая на себя больничную пижаму, которая висела на нём, как мешок, и предательски волочилась по полу, чувствовал себя самозванцем. Резинка на штанах была растянута, рубашка болталась на плечах, и он то и дело ловил на себе подозрительные взгляды сонных медсестёр, которые, впрочем, тут же отворачивались — слишком уставшие, чтобы задавать вопросы. Нэнси, переодевшись в форму медсестры, которую они «позаимствовали» из пустой подсобки, выглядела более убедительно — белый халат, шапочка на светло-русых волосах, блокнот в руках, но её лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, и она держалась слишком прямо, слишком напряжённо, чтобы походить на обычную медсестру, привыкшую к ночным дежурствам. Лукас остался ждать у главного входа, заняв позицию на пластиковом стуле у автомата с кофе. Он должен был предупредить их, если кто-то пойдёт — если по коридору пройдёт врач, если кто-то из персонала заинтересуется двумя странными фигурами, которые слишком поздно бродят по больнице. В руке он сжимал рацию — старую, потрёпанную, которая была их единственной связью с остальным миром. Они дошли до палаты матери, как в страшном сне. Коридоры были пустынны — лишь изредка попадались сонные медсёстры, которые скользили по своим делам, не обращая на них внимания. Свет был приглушённым, тусклым, и лампы под потолком отбрасывали длинные, жёлтые тени на кафельный пол, покрытый мелкой сеткой трещин. Пахло хлоркой, лекарствами и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, тем самым запахом, который, казалось, пропитал здесь всё: стены, воздух, их одежду, их мысли. Палата номер 312. Нэнси толкнула дверь, и они вошли. Карен лежала на кровати, залитая бледным, мертвенным светом ночника. Маленькая лампочка на прикроватной тумбочке отбрасывала жёлтый круг на потолок, оставляя лицо матери в полумраке. Её кожа была белой, как бумага, — не просто бледной, а какой-то прозрачной, восковой, будто жизнь уже начала покидать это тело, оставляя лишь пустую оболочку. Губы — синие, с едва заметным, почти неразличимым оттенком фиолетового, пересохшие, потрескавшиеся. Шея была замотана толстым слоем бинтов, сквозь которые проступали розовые пятна крови — там, где когти демогоргона разорвали плоть. Бинты были свежими — их меняли несколько часов назад, когда Карен только привезли, — но кровь всё равно проступала, медленно, неумолимо, как напоминание о том, как хрупка жизнь. Рядом мерно пищал кардиомонитор. Этот звук — монотонный, безжалостный, ритмичный — казался насмешкой над их надеждами. Пик. Пик. Пик. Каждый удар сердца матери отдавался в груди Майка глухой, ноющей болью. Он смотрел на зелёную линию, бегущую по чёрному экрану, и считал удары. Раз. Два. Три. Четыре. Каждый раз, когда линия делала очередной пик, он выдыхал — не замечая, что задерживал дыхание. Каждый раз, когда линия падала, он боялся, что она больше не поднимется. Майк и Нэнси сели на стулья у кровати — жёсткие, пластиковые, с выщербленными краями. Они взяли мать за руки — её пальцы были холодными, безжизненными, как у куклы. Нэнси сжала ладонь матери — осторожно, боясь причинить боль, но достаточно сильно, чтобы чувствовать. Майк просто держал — его пальцы лежали поверх маминых, такие же холодные, как и её. И они замерли в молчании. Время тянулось бесконечно. Минуты превращались в часы, часы — в вечность. Майк потерял счёт времени. Он не знал, сколько они уже здесь — два часа, три, четыре. Он знал только, что за окном по-прежнему темно, что кардиомонитор всё так же пикает, что мамина рука всё так же холодна и неподвижна. Он смотрел на её лицо — бледное, застывшее, как маска, — и чувствовал, как надежда медленно угасает внутри него, сменяясь глухим, тяжёлым отчаянием. «Она не очнётся, — думал он, и мысль эта была такой же холодной, как мамины пальцы. — Врачи сказали, что она может не очнуться. Что рана слишком глубокая, что она потеряла слишком много крови. Что всё в руках Бога, в которого я не верю. Она не очнётся. И мы никогда не узнаем, что говорила Холли про своего друга. Мы никогда не найдём её. Она останется там, в темноте, с этим чудовищем, и никто — слышишь, никто — не сможет её спасти. Никто уже не спасет и маму». Он сжал мамину руку сильнее, будто пытаясь передать ей свои мысли, свою волю, свою отчаянную, животную надежду. «Проснись, — приказывал он мысленно. — Проснись, мама. Ты нужна нам. Холли нужна ты. Проснись. Пожалуйста. Проснись». Но Карен не просыпалась. Её веки были плотно сомкнуты, грудь едва заметно поднималась и опускалась в такт дыханию, и казалось, что она погружена в сон — такой глубокий, такой далёкий, откуда нет возврата. Нэнси сидела рядом, выпрямив спину, с идеальной осанкой, которая была у неё всегда в моменты стресса. Она не плакала — она просто застыла, глядя на лицо матери, и в этом взгляде было столько боли и самобичевания, что Майк, сидевший рядом, боялся к ней прикоснуться. Её руки, лежавшие на коленях, были сцеплены в замок, пальцы — белыми от напряжения. Она не шевелилась. Она вообще не подавала признаков жизни, кроме редкого, слишком глубокого дыхания. Вновь. — Мы не должны были уходить, — прошептала она вдруг, и голос её был сухим, безжизненным. — Мы не должны были оставлять их одних. Если бы мы были дома... если бы мы остались... мы бы услышали. Мы бы успели. — Нэнс, — начал Майк, но она не дала ему закончить. — Нет, Майк, — перебила она, и в её голосе появилась та ледяная, самоуничижительная ясность, которая бывает только у людей, которые уже переступили черту отчаяния. — Не говори мне, что это не наша вина. Не говори, что мы не могли знать. Мы могли. Мы всегда могли. Мы просто не хотели. Мы думали, что если не будем говорить о монстрах, они исчезнут. Что если будем делать вид, что мы нормальные, то и жизнь станет нормальной. А они... они верили нам. Мама верила, что мы просто задержались после школы. Папа верил, что мы просто играем в свои дурацкие игры. А мы... мы лгали им. Годами. И теперь... Она замолчала, не в силах закончить. Её голос сорвался, превратившись в сдавленный, почти беззвучный всхлип. Но слёз не было. Только пустота. Только боль. — Мама обязательно очнется, а мы сможем всё исправить. Не стоит сейчас съедать себя за произошедшее, мы ведь ничего уже не изменим, но можем повлиять на будущее... Но время шло, а Карен не просыпалась. За окном медленно серело небо — сначала едва заметная полоска света на горизонте, потом серые, мутные сумерки, разгоняющие ночную тьму. Майк смотрел на этот свет и чувствовал, как надежда угасает внутри него, как свеча, у которой кончается фитиль. «Рассвет, — подумал он. — Наступил рассвет. А она всё ещё не открыла глаза. Может быть, она никогда их не откроет. Может быть, мы опоздали. Может быть...» И в этот момент — когда отчаяние почти поглотило его, когда он уже готов был сдаться, опустить руки и просто ждать, ждать, ждать, пока кто-то другой не скажет ему, что делать, — Карен Уилер слабо открыла глаза. Сначала он не поверил. Подумал, что это игра света, что тень от ночника упала на её лицо, создавая иллюзию. Но потом он увидел, как её веки дрогнули — сначала одно, потом другое, — как ресницы, тёмные и длинные, медленно поднялись, открывая мутные, невидящие глаза. — Мама? — прошептал он, и голос его сорвался, превратившись в хриплый, почти детский звук. — Мама, ты... ты слышишь меня? Карен не отвечала. Она просто смотрела в потолок, не моргая. Её взгляд был пустым, расфокусированным — таким, каким он бывает у людей, которые только что вернулись с того света и ещё не поняли, где находятся. Казалось, она не видит ни потолка, ни стен, ни детей, склонившихся над ней. Она видела что-то другое — то, что осталось там, в темноте, в том месте, где её дочь кричала от ужаса, а она не могла её защитить. Потом зрачки сфокусировались. Медленно, с трудом, будто глаза отвыкли видеть, будто свет причинял боль. Она повернула голову — очень медленно, осторожно, каждое движение отзывалось гримасой боли на её бледном лице, — и посмотрела на детей. В её глазах появилась жизнь. Мутная, слабая, едва теплящаяся, но жизнь. И страх. Глубокий, животный страх за Холли. Тот самый страх, который Майк видел в её глазах, когда она лежала на полу кухни, истекая кровью, и смотрела на портал, в котором исчезла её младшая дочь. — Мама, — прошептала Нэнси, сжимая её руку. Её голос дрожал, но она старалась говорить ровно, чтобы не напугать, не разрушить ту хрупкую связь, которая только что установилась между ними. — Мама, ты нас слышишь? Если слышишь, дай нам знать. Моргни. Пошевели пальцами. Что угодно. Карен медленно, с огромным усилием, моргнула. Один раз. Коротко, едва заметно, с трудом открывая глаза вновь. Но Майк видел. Он видел, как её веки опустились и поднялись, и в этот момент его сердце, которое, казалось, остановилось несколько часов назад, снова забилось — гулко, тяжело, отдаваясь в висках. — Она слышит нас, — сказал он, и в его голосе появилась надежда — та самая, которую он так боялся впускать. — Она слышит. Нэнси, сдерживая слёзы, наклонилась к матери. Её лицо было совсем близко — так близко, что она могла видеть каждую морщинку, каждый синяк, каждую царапину на бледной коже. Она смотрела в глаза матери и говорила — тихо, отчаянно, почти шёпотом: — Мама, Холли... она пропала. Мы не знаем, где она. Мы не знаем, где она, но мы найдём её. Обещаю. Мы найдём, но нам нужна твоя помощь. Ты должна рассказать нам про её друга. Про мистера Кто-это. Ты должна... Пульс на мониторе участился. Зелёная линия, до этого бежавшая ровно и спокойно, вдруг дёрнулась, забилась чаще — раз, два, три, четыре, пять. Карен дёрнулась — всем телом, резко, судорожно, — попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только булькающий, страшный хрип. Бинты на её шее намокли — свежая кровь выступила сквозь марлю, и Майк, не думая, нажал кнопку вызова медсестры, которую заметил на прикроватной тумбочке. — Не двигайся, мама, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри у него всё дрожало. — Ты очень слаба. Ты потеряла много крови. Если ты будешь двигаться, рана откроется снова, и... Он не договорил. Не мог. Слова застревали в горле, превращаясь в горький, непроглоченный ком. Карен смотрела на него. В её глазах стояли слёзы — не те, которые текут от боли, а те, которые текут от бессилия. Она хотела говорить. Хотела рассказать им всё. Хотела предупредить, помочь, спасти свою младшую дочь, как не смогла спасти её там, на кухне. Но не могла. Её тело не слушалось. Голос не возвращался. Она не могла. — Мам, — Майк погладил её по руке — осторожно, боясь причинить боль, — и в его голосе появилась та твёрдость, которая была у него только в самые страшные моменты. — Не пытайся говорить. Ты очень слаба. Но ты можешь... написать? Видишь, на тумбочке лежит ручка и бумага? Медсестра оставила. Если ты можешь, дай нам знать. Моргни два раза. Карен моргнула. Один раз. Два. Медленно, с трудом, но осознанно. Она поняла. Она согласна. Майк аккуратно, стараясь не задеть трубки и провода, взял с тумбочки листок — обычный, больничный, с едва заметными линиями — и ручку — дешёвую, пластиковую, с колпачком, который кто-то надкусил. Он вложил ручку в мамину руку — её пальцы были холодными, непослушными, они дрожали, когда она пыталась сжать пластмассовый корпус. Майк поднёс листок, придерживая его снизу, чтобы он не упал. — Пиши, мама, — сказал он. — Медленно. Не торопись. У нас есть время. Нэнси, сидя рядом, взяла мать за другую руку — не ту, что писала, а ту, что лежала безвольно поверх одеяла. Она сжимала её, поглаживала большим пальцем тыльную сторону ладони, пытаясь передать тепло, поддержку, надежду. — Мама, — спросила она, глядя на то, как мать выводит первые, кривые, почти нечитаемые буквы, — кто такой мистер Кто-это? Холли говорила, что он её друг. Что он разговаривает с ней. Что он предупреждал её о монстрах. Расскажи нам о нём. Как он выглядит? Что он говорил? Как часто она о нём упоминала? Карен писала медленно — мучительно медленно. Каждая буква давалась ей с трудом и бесконечной болью. Рука дрожала, линия то и дело срывалась, уходя в сторону, и Майку приходилось переворачивать листок, поддерживать мать под руку, чтобы она могла продолжать на чистом месте. Она останавливалась после каждого слова, чтобы перевести дыхание, чтобы справиться с болью, которая разрывала её горло при каждом движении, чтобы сморгнуть выступившие слезы. Первое слово было почти неразборчивым. Майк наклонился, всматриваясь в кривые, дрожащие линии, и сердце его пропустило удар. — «Высокий», — прочитал он вслух, и голос его дрогнул. — Она пишет «высокий». Нэнси кивнула, не отрывая взгляда от матери. — Что ещё? — спросила она мягко. — Как он выглядел? Что он говорил? Карен продолжала писать. Второе слово далось ей легче — или ей показалось, потому что она уже привыкла к боли, к дрожи, к этому чудовищному усилию, которое требовалось, чтобы просто вывести букву на бумаге. — «Блондин», — прочитал Майк. — «Холодный». Она пишет, что он холодный. — Холодный, — повторила Нэнси, и в её голосе появилась та стальная нотка, которая бывает, когда человек нащупывает нить в клубке. — Значит, Холли чувствовала то же самое. Тот же холод. Того же монстра. Майк кивнул, не отрывая взгляда от матери. Карен снова замерла — собиралась с силами, закрыла глаза на секунду, и Майк испугался, что она потеряла сознание. Но она открыла их снова — мутные, усталые, но живые — и продолжила писать. — Мама, — спросил он, — а имя? Холли называла его имя? У этого... у этого друга есть имя? Карен замерла. Надолго. Так надолго, что Майк уже начал бояться, что она не ответит, но потом её рука снова задвигалась по бумаге, выводя букву за буквой — медленно, мучительно, останавливаясь после каждой. Г. Е. Н. Р. И. «ГЕНРИ». Она вывела последнюю букву — «И» — и рука её упала на кровать, обессиленная. Ручка выкатилась из ослабевших пальцев и упала на пол, тихо стукнувшись о линолеум. Карен откинулась на подушку, закрыла глаза, и её дыхание, до этого прерывистое и тяжёлое, стало более ровным — она не потеряла сознание, просто отдыхала, собираясь с силами. Майк взял листок. Посмотрел на кривые, дрожащие буквы, на размазанные чернила, на следы пота с руки, которые оставались на бумаге, пока мать писала. «Высокий. Блондин. Холодный. Генри». Он поднял глаза на Нэнси. Она смотрела на него, и в её взгляде было то же самое, что и в его — понимание. Холодное, ледяное понимание. — Генри Крил, — прошептал Майк, и имя это прозвучало в тихой больничной палате как проклятие. — Векна. Это он. Он был с Холли всё это время. Он разговаривал с ней. Он внушал ей свои мысли. Он готовил её... — Он готовил её к этому, — закончила Нэнси. — С самого начала. С того самого дня, как она впервые упомянула «мистера Кто-это». Он выбрал её. Так же, как когда-то выбрал Уилла. Так же, как выбрал Билли. Она была его целью. Майк сжал листок в кулаке — так сильно, что бумага смялась, а края впились в ладонь. — Мы найдём его, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Мы найдём его и остановим. Ради Холли. Ради всех. Нэнси кивнула, и в её глазах, наконец, появился огонь — тот самый, который Майк так любил и боялся в ней. — Ради всех, — повторила она. Они ещё посидели несколько минут рядом с матерью — держали её за руки, смотрели на её бледное, измученное лицо, слушали ровное пиканье кардиомонитора. Карен не открывала глаза — она спала, но теперь это был не тот страшный, коматозный сон, из которого неизвестно, вернётся ли она. Это был просто сон — глубокий, целительный, дающий силы. Майк наклонился и поцеловал её в лоб — сухие, потрескавшиеся губы коснулись холодной, влажной кожи. — Спасибо, мама, — прошептал он. — Мы всё исправим. Обещаю. И они вышли из палаты — тихо, стараясь не шуметь, оставляя мать в покое, с надеждой, что когда они вернутся, она будет сильнее. За окном занимался рассвет — холодный, серый, но всё же рассвет. Начало нового дня. Дня, который должен был стать началом конца. Или началом чего-то нового. Они не знали. Они знали только одно: у них есть имя. И есть цель. И они не остановятся, пока не спасут Холли.

***

Уилл и Робин ехали на велосипедах обратно к радиостанции. Ноги Уилла налились свинцовой тяжестью — каждый оборот педалей давался с трудом, мышцы горели от напряжения, а в груди саднило от холодного, влажного воздуха, который пробирал до костей, но он не чувствовал усталости. Точнее, он чувствовал её, но где-то на периферии, где-то далеко, потому что всё его существо было поглощено другим — странным, щемящим возбуждением от того, что он смог. Он сделал это. Он проник в то пространство. Он почувствовал Изнанку. Впервые за много лет он не был пассивной жертвой, не был тем, кого спасают. Он был тем, кто может действовать. Небо на востоке начинало светлеть — сначала едва заметная полоска серого на горизонте, потом розоватые, призрачные отблески, разгоняющие ночную тьму. Рассвет в Хоукинсе всегда был каким-то болезненным — не ярким, не золотым, как в фильмах, а мутным, сырым, будто само солнце боялось показываться над этим городом, над этими лесами, над этими тайнами, которые прятались в их глубине. Дорога была пустынной — ни одной машины, ни одного человека, только редкие фонари, которые уже начинали гаснуть, и их собственные тени, длинные и чёрные, скользившие по мокрому асфальту. Робин ехала впереди, её велосипед поскрипывал на каждом обороте педалей — старый, видавший виды «Швинн», который она отремонтировала сама, перебрав все внутренности и заменив половину деталей. Её спина была напряжена, плечи приподняты, и Уилл видел, как она то и дело оглядывается на него — проверяет, не отстал ли, не упал ли, не случилось ли с ним чего-то ещё. В её глазах, освещённых бледным светом утра, горел тот самый огонь, который зажёгся в ней в хижине, когда он вынырнул из ванны и сказал: «Кажется, ты была права». — Нам нужно всё рассказать твоей маме, — говорила Робин, крутя педали, и её голос был отрывистым, сбивчивым — она не столько говорила, сколько выплёвывала слова, торопясь, боясь, что если замолчит, то не сможет продолжить. — Она должна понять. Это не шутки, не игры, не какая-то там дурацкая теория. Это реально. У тебя есть силы. Ты можешь помочь. Это наш единственный шанс найти Холли, пока не стало слишком поздно. Уилл кивнул, не отвечая. Он был слишком погружён в свои мысли — в те образы, которые возникли перед ним в темноте, в то чувство, когда он потянулся к Изнанке и почувствовал, как пространство дрогнуло. Он прокручивал это снова и снова, пытаясь уловить детали, которые ускользали, таяли, как утренний туман. Он не видел Холли. Не видел Векну. Но он знал — она там. Он знал — он сможет до неё дотянуться. Если научится. Если успеет. Дорога вилась между деревьями, и лес по обе стороны стоял чёрной, непроницаемой стеной. Где-то вдалеке заухала сова — тоскливо, протяжно, и этот звук показался Уиллу похожим на плач. На плач по тому, что было потеряно. По тому, что никогда не вернётся. И вдруг из-за поворота вылетела машина. Это произошло так быстро, что Уилл не успел испугаться. Старый, потрёпанный универсал — он узнал его. Это была машина Джойс. Та самая, на которой она ездила на работу, на которой они перевозили вещи, когда переезжали в дом Уиллеров. Она выскочила из-за поворота на полной скорости, фары ослепили их на секунду, и Робин, выругавшись сквозь зубы, резко вильнула в сторону, едва не слетев в кювет. — Чёрт! — закричала она, удерживая равновесие. — Чёрт-чёрт-чёрт! Машина затормозила — резко, с визгом шин, оставляя на асфальте чёрные полосы резины. Дверь распахнулась, и из неё выскочила Джойс. Она выглядела ужасно. Волосы, обычно собранные, растрепались и торчали в разные стороны, под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени — не просто усталости, а пережитого, перемолотого внутри ужаса. Она сжимала в руках ключи от машины так, что костяшки пальцев побелели, и её лицо было бледным. — Уилл! — закричала она, бросаясь к сыну. Её голос сорвался, превратившись в хриплый, отчаянный крик, в котором смешались страх, облегчение и гнев. — Слава богу! Ты жив! Я обыскалась вас! Она не договорила. Слова застряли в горле, и она, не в силах сдерживаться, обняла сына — так крепко, так отчаянно, будто боялась, что если разожмёт руки, он исчезнет, растворится в этом сером, холодном утре, как сон, как видение, как всё, что она теряла в своей жизни. Уилл охнул — её объятия были такими сильными, что у него перехватило дыхание, — но он не стал вырываться. Он чувствовал, как дрожит её тело, как бьётся сердце где-то у самого горла, как её пальцы впиваются в его спину, будто она пытается удержать его, привязать к себе, не дать уйти. — Мам, — сказал он, когда она наконец ослабила хватку, и голос его был мягким, успокаивающим, — я в порядке. Правда. Со мной всё в порядке. Мы просто... мы должны были кое-что проверить. — Кое-что проверить? — Джойс отстранилась, и в её глазах, влажных от слёз, вспыхнул гнев. — Ты исчез среди ночи, не сказав ни слова! Я думала, что тебя тоже... что вы оба... — она перевела взгляд на Робин, и в этом взгляде было столько боли и упрёка, что Робин, обычно такая говорливая, не нашлась, что сказать. — Вы не имели права! Вы не имели права так рисковать! — Мам, — Уилл взял её за руки — её пальцы были холодными, дрожащими, — и посмотрел ей прямо в глаза. — Послушай меня. Пожалуйста. Робин была права. У меня... у меня есть силы. Джойс замерла. Её лицо, только что искажённое гневом, вдруг стало непроницаемым — она смотрела на сына, и в её глазах боролись страх, неверие и зарождающаяся, хрупкая надежда. — Что? — переспросила она хрипло. — Что ты сказал? — У меня есть силы, — повторил Уилл, и теперь его голос был твёрдым, уверенным — таким, каким он не был никогда. — Я не знаю, откуда они взялись. Не знаю, как ими пользоваться, но сегодня ночью, в хижине, я... я смог проникнуть в то пространство. То самое, куда погружается Оди. Я почувствовал Изнанку. Я знаю, где она. Я знаю, что Холли там. Я знаю, что она жива. Джойс смотрела на него, и в её глазах, наконец, появились слёзы — не те, которые она сдерживала, а те, которые она больше не могла скрывать. — Ты... ты уверен? — спросила она, и голос её дрожал. — Ты не придумываешь? Ты не... это не из-за того, что ты хочешь помочь, ты... — Мам, — Уилл сжал её руки. — Я уверен. Абсолютно. Я чувствовал это. Так же, как чувствую сейчас твои руки. Это реально. Это не игра воображения. И мы должны это использовать. Это ключ к поиску Холли. Единственный ключ, который у нас есть. Джойс молчала. Долго. Так долго, что Уилл начал бояться, что она снова скажет «нет», что страх за него снова возьмёт верх, что она запретит, запрёт, не пустит. Но потом она глубоко вздохнула — так глубоко, будто набиралась воздуха перед прыжком в ледяную воду, — и кивнула. — Ладно, — сказала она, и в её голосе появилась та стальная нотка, которая была у неё всегда в самые страшные моменты. — Едем в больницу. Там уже все собрались. И ты всё расскажешь. Всем. Она отпустила его руки, повернулась к машине, но на полпути остановилась и, не оборачиваясь, спросила: — Робин, ты... ты едешь с нами? Робин, которая всё это время стояла в стороне, сжимая руль своего велосипеда, кивнула. — Да, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Я должна быть там. — Тогда бросай свой велосипед в багажник, — сказала Джойс, открывая дверцу. — Поехали. Они загрузили велосипеды — кое-как, наспех, царапая бампер и заднее стекло, — и сели в машину. Джойс за руль, Уилл на пассажирское сиденье, Робин — сзади. Двигатель завёлся с полуоборота, и универсал, развернувшись, покатил по пустынной дороге в сторону больницы. В салоне было тихо. Джойс сжимала руль так, что костяшки пальцев побелели, и смотрела прямо перед собой, не отрывая взгляда от дороги. Уилл смотрел в окно на проплывающие мимо деревья, на серое, мутное небо, на редкие фонари, которые уже гасли, и думал о том, что скажет. О том, как объяснит. О том, поверят ли ему. О том, что будет дальше. Робин сидела сзади, обхватив себя руками, и её губы шевелились — она что-то шептала, может быть, молитву, может быть, просто перебирала в уме слова, которые скажет, когда они приедут. За окном светало. Холодный, серый рассвет разгонял ночную тьму, и где-то вдалеке, за лесом, за холмами, за этим проклятым городом, вставало солнце — равнодушное, чужое, которое не знало и не хотело знать, какие монстры прячутся в тени. Они ехали в больницу. К остальным. К ответам. К началу конца. Или к началу чего-то нового. Они не знали. Они знали только одно: они вместе. И этого, возможно, было достаточно.

***

Больница встречала их привычным уже запахом — хлорка, лекарства, тот сладковатый, тошнотворный привкус, который, казалось, пропитал здесь всё: стены, полы, воздух, их одежду, их мысли. Холл первого этажа был почти пуст — лишь редкие фигуры в белых халатах скользили по своим делам, да пара пациентов в больничных пижамах сидели у окна, глядя на серое, мутное утро. Свет от люминесцентных ламп падал сверху ровным, безжизненным потоком, делая лица людей бледными, почти прозрачными. Когда они втроём — Джойс, Уилл и Робин — вошли в холл, их встретил только Лукас. Он сидел на пластиковом стуле у стены, сжимая в руках какой-то потрёпанный журнал, который, судя по всему, даже не открывал. Его лицо было измождённым — под глазами залегли глубокие тени, плечи опущены, и он выглядел таким же усталым, как и все, кто провёл эту ночь в ожидании. Но когда он увидел их, в его глазах мелькнула искра облегчения. — Уилеры ушли к матери несколько часов назад, — сказал он, поднимаясь навстречу и откладывая журнал на стул. Его голос был хриплым — то ли от долгого молчания, то ли от пережитого напряжения. — До сих пор не вернулись. Я уже начал волноваться, но медсестра сказала, что они в палате, что с ними всё в порядке, просто... просто ждут. Джойс кивнула, не говоря ни слова. Её лицо было напряжённым, взгляд — сосредоточенным. Она сжимала ключи от машины так, что костяшки пальцев побелели, и казалось, что она готова в любую секунду сорваться с места и бежать наверх, к Карен, к ответам, к чему угодно, лишь бы не стоять здесь, в этой давящей тишине. И в этот момент Робин, которая всё это время стояла чуть позади, нервно теребя край своей куртки, вдруг встрепенулась. — Слушайте, — сказала она, и её голос был каким-то странным — быстрым, сбивчивым, почти виноватым. — Мне нужно... мне нужно кое-куда сходить. На другой этаж. Это важно. Я быстро. Честно. Я встречусь с вами потом, когда вы всё обсудите. Она не стала дожидаться ответа. Не стала объяснять, с кем именно ей нужно встретиться и зачем. Она просто развернулась и почти бегом направилась к лестнице — не к лифту, а к старой, пожарной лестнице в конце коридора, которая вела на верхние этажи. Её шаги гулко отдавались в тишине, и Уилл, проводив её взглядом, заметил, как она нервно поправляет волосы — жест, который она делала только в самые напряжённые моменты. — Куда это она? — спросил Лукас, хмурясь. — Не знаю, — ответила Джойс, и в её голосе послышалось раздражение. — Сказала, что нужно встретиться с подругой. Что быстро. — С подругой? — переспросил Лукас, но Джойс лишь пожала плечами — ей было не до того. Они сели на пластиковые стулья у стены — Джойс, Уилл и Лукас — и замерли в молчании, глядя на двери лифта, за которыми должны были появиться Майк и Нэнси. Время тянулось медленно — каждая секунда казалась вечностью. Где-то вдалеке пикал кардиомонитор, где-то катилась тележка с лекарствами, и эти звуки, такие обычные, такие будничные, казались сейчас почти кощунственными — как насмешка над их горем, над их страхом, над их ожиданием. Прошло, наверное, минут десять, а может, и все двадцать. Уилл потерял счёт времени. Он сидел, уставившись в одну точку на кафельном полу, и прокручивал в голове события этой ночи — ванну, темноту, то странное пространство, где он чувствовал Изнанку. Он думал о том, что скажет Майку. О том, поверит ли ему Нэнси. О том, смогут ли они использовать его силы, чтобы найти Холли, или это окажется очередной ложной надеждой. И вдруг двери лифта открылись. Майк и Нэнси вышли в холл, и Уилл, взглянув на них, почувствовал, как сердце сжалось от боли. Они были в своей обычной одежде — той самой, в которой приехали в больницу несколько часов назад. Джинсы, свитера, куртки. Вся в запёкшейся крови. Маминой крови. Она была везде — на рукавах, на коленях, на груди, там, где они прижимали ткань к ране, пытаясь остановить этот страшный, неумолимый поток. Кровь засохла, потрескалась, осыпалась мелкими бурыми хлопьями, но они не смыли её. Не захотели или не успели. Они выглядели как призраки — бледные, измождённые, с тёмными кругами под глазами, с потухшими, но в то же время горящими каким-то внутренним, холодным огнём взглядами. Нэнси держалась прямо, слишком прямо, с идеальной осанкой, которая всегда появлялась у неё в моменты стресса, но её руки её дрожали — мелко, едва заметно, — когда она кофту. Майк же, напротив, был ссутулен, его плечи были опущены, и он смотрел в пол, будто боялся поднять глаза и увидеть что-то, что окончательно его сломает. — Мы знаем, кто он, — сказал Майк, подходя к остальным, и его голос был тихим, но твёрдым — таким, каким он говорил только в самые страшные моменты, когда от его слов зависело всё. — Воображаемый друг Холли. Мистер Кто-это. Его зовут Генри. — Генри Крил, — добавила Нэнси, и в её голосе зазвенела сталь. — Векна. Тот самый. Он охотится на детей. Он выбрал Холли, так же, как когда-то выбрал Уилла. Так же, как выбирал Билли. Он был с ней всё это время. Говорил с ней. Внушал ей свои мысли. Все переглянулись. В воздухе повисла тяжёлая, звенящая тишина — такая, какая бывает перед самым страшным боем, когда враг уже рядом, но ты ещё не знаешь, с какой стороны он ударит. Уилл сделал шаг вперёд. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как ладони становятся влажными от волнения, но он знал — сейчас его очередь. Сейчас он должен сказать то, что узнал. То, что может изменить всё. — Я тоже кое-что узнал, — сказал он, и голос его, сначала тихий и неуверенный, становился всё твёрже с каждым словом. — У меня... у меня появились силы, как у Оди. Именно так я узнал про опасность. Майк поднял голову, и в его глазах, наконец, появилась искра — не надежды, нет, скорее, неверия. Как будто он не мог поверить в то, что слышит. — Что? — переспросил он хрипло. — Уилл, о чём ты? — Сегодня ночью, — продолжал Уилл, глядя прямо на него, — Робин и я... мы поехали в хижину Хоппера. Я погрузился в ванну. Как Оди. И я смог... я смог проникнуть в то пространство. В сознание. Я почувствовал Изнанку. Я знаю, где она. Я знаю, что Холли должна быть где-то там. Я знаю, что она жива. Он замолчал, давая словам осесть, и добавил тише: — Я не знаю, откуда у меня эти силы. Не знаю, как ими пользоваться. Но они есть. И это наш шанс. Мы можем использовать их, чтобы найти Холли. Он посмотрел на Майка, и в этом взгляде было всё — страх, надежда, отчаянная решимость и ещё что-то, чему он не мог найти названия. Что-то, что связывало их крепче любых слов, любых обещаний, любых клятв. — Уилл... — начал Майк, не веря своим ушам, и в его голосе слышалось то, чего Уилл не слышал в нём уже очень давно — надежда и радость. Та самая, хрупкая, почти невесомая надежда, которая теплится в самом тёмном углу души, когда уже ничего не осталось. — Позже, — перебила Нэнси, беря ситуацию под контроль. Её голос был резким, деловым, и в нём не было места эмоциям. — Сейчас нам нужно в безопасное место. На радиостанцию. Там всё обсудим. Составим план. Решим, что делать дальше. Она уже повернулась к выходу, когда Джойс, оглядевшись, спросила: — А где Робин? Она же говорила, что быстро. — Сказала, что нужно встретиться с подругой, — ответил Лукас, пожимая плечами. — На другом этаже. Уже полчаса прошло. — Полчаса? — переспросила Джойс, и в её голосе послышалось раздражение. — Что она там забыла? — Я схожу, — сказал Уилл, не дожидаясь ответа. — Найду её. Вы пока собирайтесь. Он посчитал это самым рациональным, ведь был не так утомлен и испачкан, как остальные, да и ему не состовляло труда быстро сбегать на другой этаж. Просто повернулся и направился к лестнице — той самой, по которой несколько минут назад убежала Робин. Её шаги давно затихли, но он знал, куда идти. Вверх. На третий этаж. Туда, где палаты для пациентов, которые могут передвигаться самостоятельно. Туда, где, возможно, лежала та самая подруга, о которой Робин говорила с таким странным, почти виноватым выражением лица. Коридоры второго этажа были почти пусты — лишь редкие медсёстры в белых халатах сновали между палатами, да несколько пациентов в больничных пижамах медленно брели по своим делам, держась за стены. Свет здесь был таким же безжизненным, как и внизу, и Уилл, шагая по кафельному полу, чувствовал, как его кроссовки тихо поскрипывают на каждом шагу. Он прошёл мимо автомата с газировкой — старого, ржавого, с потускневшей рекламой «Coca-Cola» на боку. Не зная почему, но он остановился, достал из кармана мелочь, бросил в щель и нажал на кнопку. Банка с глухим стуком упала в приёмник, и Уилл, открыв её на ходу, сделал глоток. Сладкая, холодная газировка обожгла горло, и на секунду ему показалось, что всё нормально. Что он просто идёт по больнице в обычный день, чтобы навестить кого-то из знакомых. Что нет никакой Изнанки, никаких монстров, никакой пропавшей Холли, никакой матери, истекающей кровью на операционном столе. Но это была всего лишь секунда. Он увидел её вдалеке. Робин. Она стояла у дверей одной из палат — той, что в самом конце коридора, — и разговаривала с кем-то, кого Уилл не мог разглядеть. Её поза была напряжённой, взволнованной, и она то и дело оглядывалась по сторонам, будто боялась, что их увидят. Потом дверь приоткрылась, и Робин, скользнув внутрь, исчезла за ней вместе с той, с кем говорила. Уилл нахмурился. Ему стало любопытно — и тревожно одновременно. Кто эта подруга, которую Робин так спешила увидеть? Почему она не сказала им ничего? Почему выглядела такой виноватой? Он ускорил шаг. Коридор был длинным — метров тридцать, не меньше. Уилл шёл, лавируя между редкими прохожими, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не знал, почему он так нервничает. Может быть, из-за этой ночи. Может быть, из-за того, что сказал Майку. Может быть, просто из-за усталости, которая навалилась на него тяжёлым, свинцовым одеялом. Он дошёл до нужной двери. Она была приоткрыта — всего на пару сантиметров, но достаточно, чтобы заглянуть внутрь. Уилл остановился, не решаясь войти. Он не хотел подглядывать. Он просто... он просто хотел убедиться, что с Робин всё в порядке. И он заглянул. В палате было полутемно — шторы на окнах задёрнуты, свет не горел, только бледный, утренний свет пробивался сквозь щели. Робин стояла у стены, прижав к ней... девушку. Уилл не видел её лица — только короткие рыжие волосы, форму медсестры, и руки, обхватившие шею Робин. А потом Робин наклонилась — и поцеловала её. Нежно. Осторожно. Так, как целуют того, кого боятся потерять. Уилл замер. Его мозг, перегруженный событиями этой ночи, отказался воспринимать увиденное. Он смотрел на них — на Робин, которая всегда казалась ему такой открытой, такой простой, такой... нормальной, — и не мог поверить. Не мог понять. Не мог осознать, что это реальность, а не бред, не галлюцинация, не очередной кошмар, посланный Векной. Он стоял так, наверное, секунд пять, а может, и все десять. Он не знал. Он смотрел, как Робин целует эту девушку, как её пальцы перебирают волосы, как девушка отвечает на поцелуй — робко, неуверенно, будто тоже боится, что это сон. И в этот момент его пальцы разжались. Банка с колой упала на кафельный пол, и с громким, шипящим звуком из неё вырвалась газировка — тёмная, сладкая, она залила пол, растеклась в стороны, затекла под дверь, под плинтусы, под ноги прохожим. Девушки резко обернулись. Робин — её глаза были широко раскрыты, щёки горели румянцем, и она выглядела так, будто её застали за чем-то запретным, за чем-то, чего никто не должен был видеть. Девушка — рыжая, с большими, испуганными глазами — отшатнулась, прижав руку к губам. А Уилл... Уилл побежал. Он не знал, зачем. Не знал, куда. Он просто развернулся и побежал — по коридору, мимо медсестёр, мимо пациентов, мимо автомата с газировкой, из которого только что взял банку. Его кроссовки скользили по мокрому, липкому полу, и он чуть не упал, но удержался, схватившись за стену. В голове было пусто. И одновременно — слишком много всего. Мысли метались, сталкивались, разбивались друг о друга, и он не мог ухватиться ни за одну. «Робин целовала девушку. Робин целовала девушку. Но Робин — девушка. И она целовала... другую девушку». «Как это возможно? Зачем она это сделала? Почему?» «Она что, любит её? Но разве так можно? Разве это... разве это нормально?» Он выбежал на лестницу и, перепрыгивая через две ступеньки, помчался вниз. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, и он чувствовал, как к щекам приливает жар — не от бега, а от чего-то другого, чему он не мог найти названия. «Робин нравятся девушка?» Мысль эта была такой чужой, такой неожиданной, такой... пугающей. Он никогда не думал о таком, что девушка может любить и целовать другую девушку. Что в этом мире, в этом городе, есть такие же просты люди, которые любят таких де простых людей своего пола. Что не только он..... Но теперь... теперь он знал. Он видел. И эта картина — Робин, прижимающая девушку к стене, её пальцы в светлых волосах, их губы, слившиеся в поцелуе, — врезалась в его память, как раскалённое клеймо. Он выбежал в холл, тяжело дыша, и остановился, уперевшись руками в колени. Его лицо горело, сердце колотилось, и он чувствовал, как всё тело дрожит — мелкой, неконтролируемой дрожью. — Уилл? — раздался голос Майка. — Ты чего? Где Робин? Что случилось? Уилл поднял голову. Майк стоял перед ним — встревоженный, бледный, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на Уилла, и в его взгляде было беспокойство — то самое, которое появлялось каждый раз, когда Уилл был на грани. — Ничего, — выдохнул Уилл, выпрямляясь. — Я... я не нашёл её. Наверное, она уже спустилась другим путём. Он не мог сказать правду. Не сейчас. Не здесь. Не перед всеми. Это было слишком личное, слишком чужое, слишком... он не знал, как это объяснить. Он сам не понимал, что чувствовал. «Робин любит девушек, — крутилось у него в голове. — Значит, это возможно. Значит, я... значит, я не...» Мысль оборвалась, не успев сформироваться. Он отогнал её — испуганно, отчаянно, как отгоняют кошмар, который ещё не успел присниться. — Ладно, — сказала Нэнси, бросая взгляд на часы. — Ждать мы её не будем. Она знает, где нас найти. Поехали. Они двинулись к выходу. Уилл шёл последним. Он смотрел на спину Майка — на его куртку, всё ещё в запёкшейся крови, — и думал о том, что увидел. О Робин. О той девушке. О поцелуе. О том, как это было... красиво. Нежно. Правильно. «Может быть, — подумал он, и сердце его сжалось от внезапной, острой боли, — может быть, я не один такой». Он не знал, что это значит. Не знал, что с этим делать. Не знал, кому можно рассказать, а кому — нет. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где он прятал свои самые страшные секреты, затеплилась надежда. Маленькая, хрупкая, почти невесомая. «Я не один». Они вышли на улицу, где занимался холодный, серый рассвет. Впереди был долгий день. И, возможно, самый страшный день в их жизни. Но Уилл знал теперь то, чего не знал раньше. Он не один.