Белая тень

      Теперь у него были координаты.       Каждый шаг высекал яркие искры из невидимой, но вполне ощутимой поверхности под ногами. Портал граундбриджа ревел и ярился кольцом ледяной плазмы, омывал броню белоснежными и изумрудными вспышками. Во имя Оллспарка, он всегда был таким зелёным? Или это побочный эффект синтетического энергона, на который он прежде не обратил внимания? Судя по всему, нет: в конце туннеля уже показался центральный зал аванпоста Омега-1, и бетонные стены были по-прежнему серыми, а ограждения платформ, где обычно проводили время союзники-земляне, — жёлтыми.       «Боюсь, что синтетический энергон повлиял на твои суждения, старый друг», — прокатился по жёстким дискам обманчиво спокойный баритон Оптимуса.       Раздражённо вентилируя, Рэтчет остановился в жерле портала, так и не достигнув помещений базы. О, в словах лидера автоботов была доля правды. Незавершённая формула топлива, по какому-то невероятному стечению обстоятельств упавшая команде прямо в серво, не давала ему покоя. Он отложил в сторону работу над недостающими инструментами, модернизацию собранной на коленном шарнире коммуникационной системы базы, давно просроченную инвентаризацию хранилища, отбросил даже привычные циклы гибернации. Возможность синтезировать энергон казалась ключом ко всему. Она им и была, по сути. Топливом, огневой мощью, ресурсами для апгрейдов и припасами для оказания помощи.       Лишь спустя время, сумев восстановить недостающие элементы и собрав первую партию, Рэтчет осознал, что к спешке в работе его понуждало собственное медицинское программирование. Как, вероятно, и к рискованным тестам нового топлива; у него были самые мощные фильтры, и он не позволил бы никому из соратников добровольно подвергнуть себя опасности.       Но синт-эн в конечном итоге повлиял на его суждения лишь косвенно. Бо́льшая часть эффекта была исключительно физиологической. Когнитивные модули и аналитические блоки вышли на верхний уровень мощности. Впервые за эоны медик чувствовал себя на пике формы. Улавливал мягкость в сокращениях гидравлики, знакомую силу в смещениях брони, гибкость трансформационных швов, а программы самодиагностики раз за разом отчитывались об оптимальном функционировании всех систем. Он больше не испытывал слабость и тяжесть, ставшие уже болезненно привычными. Даже после этой короткой стычки с вехиконами не ощутил ни намёка на усталость.       — ::Что там случилось, Рэтчет?:: — Бамблби не вошёл в портал, оставшись у консоли управления, но встревоженно окликнул старшего товарища, замершего посреди моста. — ::Где остальные?::       Знакомая для слуха последовательность щелчков и сигналов, которыми он вынужден был общаться, заставила медика агрессивно заложить аудиалы. Ярость воспламенила нейросеть.       Он ненавидел эти звуки. Это были звуки поражения — всеобъемлющего, катастрофического поражения. И его персонального, ведь помимо повреждённого вокодера Бамблби, который Рэтчет так и не сумел восстановить, у всей команды хватало недомоганий, легко исправимых на Кибертроне, но не поддающихся лечению здесь, без доступа к нужным материалам и технологиям. И также это было поражением в масштабах всего их вида. Они потеряли собственную планету, вынуждены были веками скитаться в космосе, а теперь застряли здесь — на этой пыльной планете, населённой органиками, впятером против целой армии десептиконов и без малейшей надежды выбраться. Неисправный вокодер их младшего разведчика, — общительного и оптимистичного, несмотря на всё пережитое им, — звучал симфонией отчаяния, провоцировал фантомные ощущения пролитого энергона на пальцах и запахи горелого металла, симуляции руин, в которые превратились и Тайгер Пакс, и Иакон, и его родной Вапорекс. И весь Кибертрон, если говорить по справедливости.       Граундбридж грохотал по аудиосенсорам, запуская щупальца под броню, поджигая цепи, выводя двигатели на повышенную передачу. Стиснув серво в кулаки, Рэтчет неосознанно сжимал пальцы до того момента, как манометры подали сигнал об опасности повреждения хрупких механизмов. Взвыли кулеры, медицинское программирование плавно сплеталось с боевыми протоколами, проясняя мысли. Он должен был помогать и защищать — именно ради этой миссии его выковал родной мир, ныне погибший и безмолвный. И если у истоков угрозы, нависшей сейчас над командой, был Мегатрон и война, которую он принёс им так давно, что ж… Сейчас Рэтчет мог закончить её одним удачным ударом; большего, учитывая доскональное знание кибертронской анатомии, и не требовалось. Он был заправлен до отсечки, он был опытен и силён…       — ::Рэтчет…? Ты в порядке?::       …И теперь у него были координаты.       Чёрно-жёлтая броня Бамблби казалась странно отчётливой в ярком свете моста. Не ответив на оклик, Рэтчет круто развернулся и устремился назад, лёгкими широкими шагами, с упругой энергией, порождённой полными баками и уверенностью в принятом решении. Очертания базы за спиной растворились в потоках света и зелёных искрах.       Выход из портала был уже недалеко, когда впереди обрисовалась массивная фигура идущего навстречу Балкхэда.       — Хэй, Рэтч. Я думаю, нам стоит вернуться на базу, раз уж Оптимус…       Здоровяк растерянно осёкся, видя, что медик даже не подумал сдержать быстрые шаги. Горящая зелёным светом прищуренная оптика, статичное, безмолвное эм-поле. Это скрэмблер… он активировал шифрование поля.       — Прочь! — зарычал Рэтчет, стремительно сокращая дистанцию.       Балкхэд, тревожно сдвинув надлинзовые щитки, сместился правее. Боевой протокол поделил процессорные мощности пополам с медицинским программированием. Не дойдя пары шагов, Рэтчет кинулся на рэкера, пригнувшись в низком рывке. Сомкнутый кулак соратника стукнул его по наплечнику, даже без особой силы, словно в предупреждении, когда недрогнувшие пальцы медика вонзились по бокам от тёмно-зелёных брюшных пластин брони и придавили сенсорные дорожки. Здоровяк никогда не был хорош в бою с юрким противником. Глухо охнув, Балкхэд машинально наклонился вперёд. Не исчерпав импульс столкновения, Рэтчет легко вздёрнул его в воздух, придерживая за пояс и задавая плечом третью точку опоры.       И прямо в таком виде вынес его из портала.       Как раз в этот момент подходившие к мосту Оптимус и Арси вынуждены были мгновенно реагировать. Потому что медик, набрав необходимую инерцию, швырнул рэкера прямо им под ноги. Да ещё и задал вектор броска, не оставивший Балкхэду ни единого шанса приземлиться на педы.       — Рэтчет, остановись, — Оптимус несправедливо быстро для меха его габаритов поймал, не глядя, падающего соратника и выпрямился.       — Бесполезно, — мрачно заключила Арси, напряжённо сохранив неподвижность; только загудел, накапливая энергию для выстрела, активированный бластер.       Оптимус сделал ровно то же самое, что и Балкхэд: плавно подался в сторону, заступая медику дорогу. Разве что у него был куда больший опыт в сражениях с противником меньше себя; его чуть наклонённое шасси и разведённые локти, низкая стойка, обеспечивающая надёжную защиту брюшной секции, демонстрировала это предельно чётко. Боевые протоколы Рэтчета взвыли предупреждениями и прогнозами.       Но голос, привычный голос их лидера, оказался куда более эффективным оружием. Он против воли сбавил шаг и замер напротив. Медик привык, что всегда может вставить свои пять шаниксов в любые приказы и распоряжения их Прайма, а Оптимус не то что не пропустит мимо аудиосенсоров, но прислушается и внимательно рассмотрит его предложение. Как впрочем, и мнение каждого члена команды, просто Рэтчету по ряду причин позволено было высказывать своё в любой возможной форме. Это работало и в обратную сторону: как бы ни был распалён, медик прислушивался к распоряжениям лидера.       — Друг мой, ты всегда ценил рассудительность, — его эм-поле плавно расширилось, пытаясь дотянуться, коснуться в успокаивающем порыве, но включённый скрэмблер легко отфильтровал чужие эмоции. — Сейчас самый подходящий момент для того, чтобы прибегнуть к ней. Никто из нас не способен изменить уже принятые решения. Нам следует вернуться на базу и обсудить, как лучше действовать в сложившейся ситуации.       Его яркая оптика была прикована к напружиненной фигуре медика с привычным печально-мягким выражением. Рэтчет знал, что задел его сказанным перед уходом; когда бросил прямо в фэйсплейт обвинения, исподволь точившие ему процессор веками. И всё же устремлённый на него взгляд не был ни рассерженным, ни разочарованным. Просто уставшим; больше, чем обычно.       — Какой смысл в обсуждениях? — огрызнулся медик, подаваясь вперёд. — Впервые за эоны я вижу всё предельно ясно, Оптимус. И если ты не решаешься сделать этот шаг, то я сделаю.       Оптимус не ответил, и выражение его фэйсплейта не дрогнуло. Однако он всё же шевельнулся, еле уловимо, но достаточно, чтобы Рэтчет заметил это. Увидел, как дрогнула и натянулась гидравлика, едва различимая в стыке наплечника и плеча. Они провели достаточно тренировочных спаррингов, чтобы в точности знать, на что способен каждый из них. А потому не спешили ввязываться в настоящую стычку.       «Помеха!» — взревели боевые протоколы, заполонив симуляциями движения верхний уровень процессоров.       Рэтчет снялся с места, качнувшись в сторону, и обнаружил, что Оптимус по-прежнему загораживает ему путь. В его стойке был единственный изъян: пригнувшись, массивный и длиннорукий декстер надёжно защищал большую часть корпуса, но при этом смещал и абсурдно высокий центр тяжести. Достаточно было одного успешного и не слишком сильного удара, чтобы лишить его равновесия. Что, в общем-то, и требовалось. Разумеется, медик не собирался наносить соратникам серьёзные повреждения. Это должен быть отвлекающий манёвр; только для того, чтобы успеть ускользнуть.       — Не нужно, — упреждающе сказал Оптимус, подаваясь вперёд.       Его центр тяжести сместился до подходящего уровня, и Рэтчет не стал упускать возможность. Бросившись навстречу и чуть левее, он отбросил предплечьем чужой серво, уже наметивший движение в осторожный захват. Столкновение высекло сноп искр из сошедшихся рук. И медик тут же метнул ладонь мимо синего шлема, надеясь дотянуться до наплечника и рвануть, окончательно лишая равновесия.       Оптимус увидел его манёвр сразу; голубая оптика вспыхнула ярче, фокусируясь, руки и шасси пришли в движение — плавно и обманчиво безобидно. Но боевые подсистемы Рэтчета интерпретировали это как немилосердно закручивающуюся спираль, в финале которой он неизбежно должен был грянуться фэйсплейтом о землю. Поспешно отодвинувшись назад и в сторону, чтобы избежать захвата, медик пригнулся ниже, плотнее группируясь.       — Рэтчет, не глупи! — резко окликнула откуда-то сбоку Арси.       Он улавливал чуткими аудиосенсорами высокий звук её заряженного и, без сомнений, направленного прямо на него бластера. Слишком поздно. Энергия гудела в топливопроводах и контурах. Он был сплошной обнажённой нейросетью, ощущая мельчайшие оттенки ветра, движения, звука. Гидравлика с ликованием взвыла, сокращаясь на протяжении всего корпуса. Единым диким рывком выпрямив ноги и шасси, Рэтчет бросился не вперёд, а вверх.       Выстрел из бластера, догнав его в верхней точке траектории, вскользь ударил по спинке заплечного блока. Арси изо всех сил старалась не причинить серьёзного вреда и одновременно не задеть Оптимуса. Тот мгновенно выпрямился, уводя шасси с направления удара, машинально приподнял серво. Раскрытые ладони повернулись вверх, словно он не защититься стремился, а собирался ловить летящий на него корпус.       Траектория была безупречной. И хотя Оптимус невольно укрепил позицию, отведя назад шасси, тактические системы указали медику подходящее место для удара сверху: в средней части плеча, где под плотным сплетением гидравлики пролегала одна из сенсорных дорожек. Это было бы достаточно болезненно, чтобы на пару секунд вывести из строя даже декстера, но при том не причинило бы настоящей травмы.       — Стой…!       Он уловил чужой выкрик не аудиосенсорами, а всем корпусом; тугое, дозвуковое колебание воздуха. И следом — гулкий звук ещё одного выстрела. Стремительный росчерк плазмы скользнул по плечу, сжигая до металла оранжевое покрытие, нейросеть полыхнула болью, смещая и путая активные протоколы. Крепко стиснутый и разогнанный в удар серво повело в сторону вместе со сменой траектории.       Сосредоточенная оптика Оптимуса удивлённо расширилась, сфокусировавшись на обожжённом металле, и машинально дёрнулась в сторону, провожая пролетающий между ними сгусток плазмы. Он наклонился и довернулся в направлении взгляда, едва уловимо, но, как оказалось, достаточно для того, чтобы сомкнутый кулак медика врезался не в основание плеча, а в боковую грань шлема. Удар высек искры, синяя краска разошлась длинными полосками, обнажая металл. Рэтчет с трепетом уловил, как под его пальцами что-то легко подаётся вперёд; поспешно разжатая ладонь скользнула по основанию аудиала и с невыносимым скрежетом смяла высокие пластинки. На мгновение директивы медицинского программирования взяли верх, но результаты быстрого сканирования и данные от боевых аналитических центров были однозначными: удар не причинил критической травмы. Об остальном можно будет позаботиться позднее.       Он трансформировался, едва коснувшись педами земли. Взвыл двигатель, из-под шин взметнулась пыль, когда медик, пользуясь заминкой, рванул в направлении скал. У него будет время заняться всеми травмами команды, когда он устранит основную угрозу для автоботов.       Когда закончит войну, и все они будут по-настоящему в безопасности.       — Сигнал Рэтчета снова в сети.       Электромагнитные поля соратников, бурлящие тревогой, растерянностью и яростью, смешались с собственным полем Оптимуса — ровным, передававшим привычную спокойную уверенность. Впервые за долгое время казалось, что его команда находится на грани того, чтобы отказаться от выполнения поставленной задачи.       Он не стал оборачиваться. Смещённые дымовые трубы и ободранные пластины на плечах при малейшем движении отзывались болью. Вся спина лучилась теплом от того, с какой интенсивностью принялась за дело его система саморемонта. Но оставалось ещё то, что ей не под силу было исправить, — незначительная на вид потёртость на задней части шлема, явно скрывавшая более серьёзное повреждение.       Удар, который Рэтчет нанёс перед побегом, был хоть и тяжёл, но просчитан с пугающей точностью. Смятые пластинки аудиала, конечно, причиняли неудобства и болели, но это не было по-настоящему опасной травмой. Однако в тот момент она ошеломила Оптимуса достаточно для того, чтобы машинально отшатнуться, а затем свою роковую роль сыграла каменистая почва. Падение вышло нескоординированным и неловко тяжёлым. И последствия его уже начинали прогрессировать, указывая на настоящую травму.       — Нужно забрать его оттуда, — твёрдо заключил Оптимус после повисшей паузы.       Зелёные мониторы центрального компьютера перед ним слегка расплывались, но мысленным взором он по-прежнему отчётливо различал строку с координатами и ярко-алые глифы, отражавшие витальные показатели Рэтчета. Если его сигнатура снова появилась на радарах, значит, он лишился своего химического усиления, блокировавшего передачу сигналов прежде. Он был ранен. Ранен и стремительно терял тот немногий энергон, что ещё оставался.       Кто-то из команды с раздражением стравил давление вентиляции; судя по высоте звука, это была Арси. Оптимус проигнорировал молчаливый протест и выщелкнул из запястья патчкорд, чтобы подключиться к компьютерам напрямую. Оптика лихорадочно мерцала и начинала болеть от того, насколько интенсивно — и по-прежнему безрезультатно — он пытался восстановить фокусировку.       — При всём уважении, Оптимус, — твёрдо подала голос Арси, — после всего, что док натворил за последние дни, он мог бы легко сменить свои инсигнии.       Прайм нахмурился, но выдержал паузу, тщательно обдумывая последующие слова. Его эм-поле расширилось, накрывая команду успокаивающими импульсами, жёсткими от вложенного императива. Именно такие частоты он использовал в тех крайне редких случаях, когда вынужден был по-настоящему отдавать приказ.       — Рэтчет был и остаётся нашим старшим медиком уже эоны, — наконец, сказал он мягко, но непреклонно. — Его тяжёлый нрав нам всем известен не понаслышке. Однако вы не хуже меня понимаете, что вся эта резкость исходит из беспокойства о его пациентах.       Пальцы на ощупь скользили по консоли, легко находя знакомые очертания клавиш, а прямое подключение давало ему оперативный доступ ко всем данным. Оптимус открыл карту местности в радиусе пяти километров от захваченных радарами координат медика. Должно быть, одна из десептиконских шахт… Это оказалась обширная система пещер, в которой легко можно было найти тихое место, подходящее для активации граундбриджа.       — Принимать решение о мере его вины и надлежащем наказании мы будем в соответствии с протоколом, — ровным тоном продолжил Оптимус, сверяясь с показаниями радаров. — Мы не караем безоглядно тех, кто совершил ошибку. И не оставляем в беде раненых соратников.       — Тебя он оставил, — неуверенно и мрачно заметил Балкхэд, его эм-поле скрутилось жёсткими витками внутреннего конфликта.       — Каждый достоин второго шанса.       Активировав граундбридж, Оптимус обернулся к своей команде. Их фигуры, расплывчатые на фоне яркого свечения портала, почти потерявшие цвета, по-прежнему пульсировали эм-полями на грани неповиновения с тонким призвуком печальной солидарности. Все трое понимали, что Прайм прав. Им не следовало горячиться.       — На этот раз я не смогу пойти с вами, — с трудом зафиксировав взгляд на средней из фигур, Оптимус плавно указал на компьютер. — Однако я открыл для вас мост в одном из боковых штреков. Оттуда вы сможете проникнуть в шахты, не привлекая внимания вехиконов.       — ::Ты будешь в порядке?::       — Рано или поздно, Бамблби. Отправляйтесь. Я буду наготове и активирую вам мост обратно. Верните нашего медика домой.