Невидимая Цепь

***

Солнечный луч нагло ударил прямо в глаз. Чимин с трудом разлепил веки, потянулся к телефону, чтобы проверить время, и в следующую секунду чуть не вылетел из кровати вместе с одеялом. 07:45. — Черт, черт, черт! — выпалил Чимин, вскакивая на ноги. Сердце колотилось где-то в горле. До начала первого урока оставалось всего пятнадцать минут, а школа находилась на другом конце района. В голове пронеслись картины злого учителя биологии и бесконечных отработок, которые он просто ненавидел. Чимин превратился в вихрь: рыжие волосы торчали во все стороны, он на бегу застегивал рубашку, натягивал джинсы и пытался найти второй носок, который, как назло, исчез в недрах комнаты. Он проклинал будильник, который решил «отдохнуть» сегодня, и свою привычку смотреть сериалы до трех ночи. Он влетел на кухню, едва не снеся стул. — Чимин-и, милый, сядь, хотя бы выпей чаю, я приготовила завтрак… — начала было мама, выставляя тарелку с ароматными блинчиками. Чимин на секунду затормозил, подбежал к ней и быстро чмокнул в щеку. — Мам, я тебя люблю, но если я опоздаю, меня убьют раньше, чем я успею проголодаться! — крикнул он, уже закидывая рюкзак на плечо. Он схватил яблоко, стоявшее в вазе, и, не дожидаясь ответа, вылетел из квартиры. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, содрогнулся весь подъезд. Чимин мчался по тротуару, как олимпийский чемпион, едва не сбивая прохожих. Его рыжие пряди развевались на ветру, а дыхание становилось прерывистым. Оставалось три квартала, когда кто-то схватил его за предплечье и резко дернул в сторону, втягивая в узкий проулок между домами. — Ты с ума сошел? Так ты точно не добежишь, — раздался знакомый голос. Чимин затормозил, упираясь руками в колени и пытаясь отдышаться. Перед ним стояла Дженни, выглядящая идеально, несмотря на спешку. Она держала в руках два стаканчика холодного кофе из ближайшей кофейни. — Дженни… — выдохнул он. — Ты меня чуть до инфаркта не довела. Я думал, это маньяк. — Маньяк был бы менее опасен, чем мистер Кан, если мы не явимся через шесть минут, — она усмехнулась, протягивая ему кофе. — Я тебя ждала у поворота, знала, что ты будешь нестись как сумасшедший. Погнали, если срежем через парк, успеем к самому звонку. Чимин выпрямился, поправил воротник и принял кофе. — Ты спасительница, — пробурчал он, и они, не сговариваясь, перешли на быстрый бег, направляясь к школьным воротам.

***

Обед в самом разгаре. Чимин и Дженни сидели за своим обычным столом, обсуждая детали предстоящего вечера, когда тень упала на их поднос. Вонён, Лиса и Анджела появились внезапно — три «королевы» школы, чьи улыбки всегда казались Чимину фальшивыми, как пластиковые цветы. Они бесцеремонно расселись вокруг, превратив уютный островок друзей в поле боя. Дженни, моментально почувствовав неладное, напряглась и отодвинулась, стараясь стать невидимой. — Чимин, — запела Вонён, игнорируя присутствие Дженни. — Сегодня вечером все наши будут в «Eclipse». Ты просто обязан быть там. А не... — она брезгливо покосилась на Дженни, — с этим изгоем. Почему ты вообще тратишь свое время на неё? Ты достоин компании получше. Внутри Чимина что-то щелкнуло. Он медленно поднялся, и его рыжие волосы, казалось, вспыхнули от ярости. Он с такой силой ударил ладонями по столу, что поднос с едой подпрыгнул, а содержимое тарелок полетело на пол и на одежду девушек. — Как вы смеете?! — голос Чимина дрожал от гнева, разносясь по всей столовой. — Дженни — мой лучший друг! Если вы еще раз откроете свои поганые рты в ее сторону, клянусь, вы пожалеете, что сегодня родились! Лиса, отряхивая блузку от соуса, презрительно усмехнулась: — Да ладно тебе, Чимин. Мы же знаем, почему она вообще до сих пор здесь крутится. Все знают, что она держится только на имени своего брата, Чон Чонгука. Если бы не его статус, она бы давно вылетела отсюда с позором. Она — просто тень своего брата. В столовой наступила мертвая тишина. Упоминание имени Чонгука подействовало на Чимина как красная тряпка на быка. Его глаза потемнели от ненависти. — Чонгук — худший из всех, кого я знаю! — крикнул он так громко, что эхо отразилось от высоких потолков. — Он самовлюбленный тиран, и пусть он вместе со своими деньгами и статусом проваливается куда подальше! Мне плевать на него, и вам советую забыть, что вы вообще знаете его имя! Девушки, ошеломленные такой вспышкой ярости и тем, как дерзко Чимин оскорбил «короля Сеула», побледнели. — Ты… ты ненормальный! — прошипела Анджела, хватая подруг за руки. — Ты ходячая катастрофа, Чимин! Тебе конец, когда он узнает, что ты тут наговорил! Они развернулись и поспешно выбежали из столовой, толкаясь и озираясь по сторонам, словно ожидая, что прямо сейчас из воздуха появится Чон Чонгук. Дженни сидела, вжавшись в стул, и смотрела на Чимина с испугом и восхищением одновременно. — Чимин, — прошептала она, — ты же понимаешь, что Чонгук не прощает таких вещей? Он… он действительно опасен. Чимин тяжело дышал, сжимая кулаки. Его трясло от адреналина, но он не жалел ни о слове. Столовая еще не успела оправиться от криков, как в дверях показался Мин Юнги — капитан баскетбольной команды. Высокий, с холодным взглядом и вечно расслабленной, почти ленивой походкой, он прошел мимо опрокинутых подносов, задержавшись взглядом на Чимине. Юнги усмехнулся, глядя на взвинченного омегу, и, проходя мимо, громко, чтобы слышали все оставшиеся, бросил: — Эй, рыжий, попридержи пыл. Ты сегодня чересчур опасен и хитер, как настоящий лис. Смотри, не обожгись об собственный огонь. Чимин даже не удостоил его вежливым взглядом. Его челюсти были сжаты, а в глазах все еще полыхал пожар. Не оборачиваясь на Юнги, Чимин демонстративно выставил средний палец прямо в спину капитана, давая понять, чтобы тот проваливал со своими комментариями. Юнги лишь хмыкнул, проходя дальше к своему столу, а Чимин тяжело опустился обратно на скамью, чувствуя, как внутри все еще клокочет ярость. Дженни смотрела на него с беспокойством, переплетая пальцы. Она видела, как он сжал кулаки, пытаясь подавить дрожь. — Чимин-а… это было слишком рискованно, — тихо проговорила она, наклоняясь ближе. — Вонён и остальные не оставят это просто так. Они обязательно донесут всё до Чонгука. Чимин поднял на нее глаза. В его взгляде больше не было той агрессии, направленной на врагов, — сейчас там читалась смертельная усталость от этого города и всех людей в нем. Он посмотрел в окно, на верхушки небоскребов, которые, казалось, давили на него своим весом. — Пусть доносят, — глухо отозвался Чимин, переведя взгляд на Дженни. — Мне плевать. Я больше не могу здесь дышать, Дженни. Он сделал паузу, считая про себя, будто это мантра, помогающая не сойти с ума. — Еще всего год, — твердо сказал он, и в его голосе проскользнула надежда. — Как только мне исполнится восемнадцать, я сбегу отсюда. Я куплю билет в один конец до США. Там… там настоящая свобода. Там нет этих «королей», нет этой душной системы, нет Чонгуков и их прихвостней. Там я буду просто собой, а не «рыжим омегой», которого вечно кто-то хочет контролировать. Дженни грустно улыбнулась, положив руку на его ладонь. — Я буду скучать, если ты уедешь, — прошептала она. — Ты поедешь со мной, — отрезал Чимин. — Мы свалим из Сеула вместе. Это единственный шанс начать жить по-настоящему.

***

Обстановка в кабинете Чонгука была тяжелой, пропитанной запахом дорогого парфюма и ледяным спокойствием. Вонён, Лиса и Анджела стояли перед огромным столом из темного дерева, сбивчиво пересказывая события в столовой. Их голоса то сливались в раздражающий гул, то выстреливали ядовитыми фразами. — Чонгук-оппа, ты бы слышал, как он орал! Совершенно невоспитанный омега, никакого уважения к старшим, — с возмущением начала Вонён, поправляя прическу. — Он просто идиот, — подхватила Анджела, скрестив руки на груди. — Всем хамит, посылает любого, кто к нему подходит. Кто он такой, чтобы так себя вести? Лиса, слегка понизив голос, добавила нотку двусмысленности: — Его аура... она просто сводит с ума. От этого «рыжего» все альфы в школе текут, он как магнит для неприятностей и похоти. Его нужно поставить на место, пока он не натворил дел. Чонгук сидел, откинувшись на спинку кресла. Его внимание было полностью сосредоточено на планшете, где он уверенными штрихами делал набросок. На экране медленно проявлялись знакомые черты: взъерошенные волосы, острый подбородок и тот самый дерзкий взгляд, который он видел каждое утро через скрытые объективы. Он даже не поднял головы. Его голос прозвучал тихо, но в нем слышалась сталь, от которой у девушек невольно перехватило дыхание. — Чимин — самый искренний человек, которого я встречал, — задумчиво произнес Чонгук, проводя стилусом по экрану. — Да, он хитер. Да, он груб с вами, потому что вы — фальшивки, прикрывающиеся масками. Он честен. В нем нет ни капли притворства, которое вы источаете каждую секунду. В кабинете повисла мертвая тишина. Девушки переглянулись, и в их глазах отразилось чистое, острое как лезвие, недоумение и жгучая ненависть. Услышать такое — признание в его «искренности» — было для них ударом в самое сердце. Они ожидали, что Чонгук накажет «рыжего выскочку», а вместо этого он защитил его, обесценив их самих. Чонгук наконец перестал рисовать и заблокировал планшет. Он все еще не смотрел на них, его взгляд был устремлен в темную поверхность стола. — Вы все еще здесь? — холодно бросил он, наконец подняв глаза. Его взгляд был пуст, но в нем читалась такая угроза, что девушки вздрогнули. — Проваливайте. Мне не нужны ваши сплетни. Они поспешили к выходу, едва не сталкиваясь друг с другом в дверях, охваченные яростью и страхом. Чонгук проводил их равнодушным взглядом, а затем снова включил экран планшета, приблизив изображение глаз Чимина. — Честный... — прошептал он сам себе, едва заметно улыбнувшись. — Ты даже не подозреваешь, насколько ты прав, Чимин-и. Ты — единственная настоящая вещь в этом городе.

***

Воскресный вечер был пропитан электричеством. Чимин выбрал наряд, который невозможно было игнорировать: облегающие черные брюки, тонкая шелковая рубашка, расстегнутая на пару пуговиц ниже ключиц, и тонкие цепочки, которые подчеркивали изящество его фигуры. Он выглядел вызывающе, осознанно дразня этот чопорный город своей свободой. Он пришел к особняку Чонгука, где жила Дженни, решив, что пора вытащить подругу из-под опеки «короля». Однако удача была не на его стороне. В широком холле, прямо у подножия лестницы, стоял Чонгук. На нем был строгий домашний костюм, но взгляд, которым он окинул Чимина, был тяжелее любого оружия. Чонгук медленно подошел ближе, его глаза опасно сузились, сканируя каждый дюйм открытой кожи Чимина. — Хитрая лиса, — процедил он, останавливаясь в паре шагов. Его голос был низким и вибрирующим. — И бесячая катастрофа. Что это за маскарад, Чимин? Ты так отчаянно ищешь внимания любого альфы на дороге? Тебе так сильно не хватает ласки, что ты решил выйти на «охоту» в таком виде? Чимин вскинул подбородок, его рыжие волосы дерзко разметались. Он не отвел взгляда. — Следи за своим поганым языком, Чонгук, — отрезал он, шагнув навстречу, прямо в пространство альфы. — Я пришел за Дженни. И последнее, чего я хочу — это видеть твое перекошенное от злости лицо. Уйди с дороги и держись от меня подальше, если у тебя осталась хоть капля достоинства. В этот момент на лестнице показалась Дженни. Она выглядела сногсшибательно в коротком коктейльном платье, готовая к вечеру в «Eclipse». Но, увидев брата и Чимина, она застыла, почувствовав, как температура в холле упала до нуля. — Чонгук? — робко начала она, спускаясь. — Мы… мы просто идем на вечеринку. Чонгук даже не повернул головы в сторону сестры. Его взгляд, полный собственнического гнева, был прикован к Чимину. — Вечеринка отменяется, — отчеканил альфа. Его голос не допускал возражений, в нем слышался приказ, от которого у любого другого омеги подогнулись бы колени. — Никаких клубов. Никаких ночных прогулок в таком виде. Дженни, ты остаешься дома. А ты, Чимин, убирайся вон из моего дома и не смей больше переступать его порог. Дженни испуганно прижала сумочку к груди. Чимин же, побагровев от ярости, шагнул к Чонгуку вплотную, тыча ему пальцем в грудь. — Кто ты такой, чтобы мне указывать?! Ты — никто! — выплюнул Чимин. — Твои запреты ничего для меня не значат. Пошли, Дженни, мы уходим! Но Чонгук лишь ледяным жестом указал на дверь. Его охранники, невидимые до этого момента, вышли из теней, перекрывая путь к выходу. — Ты не понимаешь, с кем играешь, рыжий, — прошептал Чонгук, наклоняясь к самому уху Чимина, так, чтобы Дженни не слышала. — Но сегодня ты никуда не пойдешь. Ты останешься здесь, чтобы усвоить урок. Чонгук, ослепленный яростью и собственническим желанием, не сдержался. Он медленно протянул руку, желая схватить Чимина за плечо и осадить его, притянуть к себе, чтобы тот наконец замолчал. Его пальцы были в миллиметре от шелковой ткани рубашки Чимина. Но реакция рыжего омеги была молниеносной. Раздался резкий, сухой звук — звонкая пощечина эхом разнеслась по всему холлу. Голова Чонгука дернулась в сторону. В воздухе повисла звенящая тишина. Даже охранники замерли, боясь дышать. Чимин стоял напротив, его грудь тяжело вздымалась, а глаза метали молнии. Он не просто ударил — он вложил в этот удар всю свою ненависть и отвращение. — Как ты смеешь?! — выкрикнул Чимин, срываясь на хрип. — Как ты вообще смеешь касаться меня своими грязными руками?! Чонгук медленно повернул голову обратно. На его щеке ярко алел след от пяти пальцев, а в черных глазах вспыхнул опасный, почти животный огонь. Но Чимин не дал ему даже открыть рот. — Ты — индюк! Напыщенный, самовлюбленный индюк, который возомнил себя богом! — продолжал кричать Чимин, отступая к выходу. — Ты можешь запереть эти двери, можешь следить за каждым моим шагом, но я клянусь: я никогда, слышишь, никогда больше не переступлю порог этого проклятого дома! Даже если ты будешь ползать на коленях и умолять, ты для меня — пустое место! Он развернулся и, не оглядываясь, бросился к выходу. Его рыжие волосы в свете ламп казались вспышкой пламени, которая стремительно исчезала за дверью. Дженни, все еще стоявшая на лестнице, прижала ладони к губам, не в силах вымолвить ни слова. Она знала, что сейчас произошло нечто непоправимое. Чонгук остался стоять посреди холла. Он медленно поднял руку и коснулся тыльной стороной ладони места, где кожа все еще горела от удара. Он не выглядел рассерженным. Напротив, на его губах заиграла пугающая, предвкушающая улыбка. — «Никогда не придешь»? — прошептал он в пустоту, глядя на закрывшуюся дверь. — Посмотрим, Чимин-и. Посмотрим, сколько ты продержишься, когда город станет для тебя слишком тесным. Чимин буквально летел по вечерним улицам Сеула. Его трясло от ярости, а в ушах до сих пор звенел собственный голос, бросающий вызов Чонгуку. — Псих… абсолютный ненормальный психопат! — рычал он себе под нос, пиная попавшийся под ногу камешек. — Все испорчено! Вечер, настроение, дружба с Дженни… теперь он точно посадит её под замок, как в своих дурацких сказках! Он был так погружен в свои мысли, что не заметил, как черная машина бесшумно притормозила у тротуара прямо перед ним. Чимин даже не успел среагировать, как из салона вышел Мин Юнги. Капитан баскетбольной команды выглядел как всегда — невозмутимый, в дорогой кожаной куртке, с насмешливой полуулыбкой на губах. — Ты выглядишь так, будто только что проиграл битву, Лисенок, — негромко произнес Юнги, перегораживая ему путь. Чимин затормозил, упираясь руками в бока. Глаза его полыхнули огнем. — Отвали, Юнги. У меня нет времени на твои дешевые подколы, — прорычал он, пытаясь обойти парня. Но Юнги был быстрее. Он перехватил запястье Чимина, не причиняя боли, но и не оставляя шанса вырваться. Хватка была стальной. — Я не подкалываю. Я пришел за тобой, — Юнги притянул его ближе, глядя прямо в глаза. — В клубе сейчас скучно без главной искры. Ты сегодня слишком красив, чтобы сидеть дома и проклинать весь мир. — Пусти! Я никуда не поеду! — Чимин попытался дернуться, но Юнги, будучи старше и сильнее, легко заблокировал его движение. — Ты ведь хочешь забыться, а? — Юнги усмехнулся, его голос стал ниже и настойчивее. — Чонгук там, в своем особняке, сходит с ума, а ты здесь мерзнешь. Поехали. Там музыка, там шум, там ты сможешь показать этому городу, кто здесь настоящий хозяин ночи. Не дожидаясь согласия, Юнги почти силой усадил упирающегося Чимина на заднее сиденье своей машины. Дверь захлопнулась с тяжелым глухим звуком, отсекая Чимина от привычного мира. — Не смей распоряжаться моей жизнью! — крикнул Чимин, когда машина сорвалась с места, унося его в неоновые огни центра. — А я не распоряжаюсь, — отозвался Юнги, глядя на дорогу через зеркало заднего вида. — Я просто даю тебе возможность сбежать. Хотя бы на пару часов. Чимин отвернулся к окну, чувствуя, как внутри нарастает странное беспокойство. Он не знал, что эта поездка — прямой путь к еще большей катастрофе, потому что в «Eclipse» сегодня был особый гость, который не терпел конкуренции за внимание рыжего омеги.

***

Клуб «Eclipse» сегодня превратился в настоящий ад, пропитанный дымом, запахом дорогого алкоголя и тяжелыми, давящими басами. Чимин, чья ярость переплавилась в отчаянное желание забыться, пил одну порцию за другой, не считая. Его рыжие волосы прилипли ко лбу, а глаза затуманились. Поддавшись какому-то дикому, животному импульсу, он оказался на сцене, где среди неоновых лучей одиноко высился пилон. Чимин не просто танцевал — он извивался, вкладывая в каждое движение всю ту накопленную боль и ненависть, что кипели в нем после стычки с Чонгуком. Это был танец протеста, танец на грани, от которого у любого альфы в зале перехватывало дыхание. Он двигался с такой силой и грацией, что толпа вокруг замерла — все глазели на рыжего лиса, чье тело в полупрозрачной рубашке вытворяло немыслимые вещи. Чимин был в своем собственном мире, он почти не соображал, где находится. В это время в VIP-зоне Чонгук, чьи люди мгновенно доложили ему о местонахождении «сбежавшего», стоял за темным стеклом. Когда он увидел, что вытворяет Чимин на сцене, его лицо превратилось в каменную маску. Его пальцы до побеления сжали край столешницы. Юнги, который привез Чимина, уже «отключился» в углу после чрезмерного количества выпитого, а Вонён, Лиса и Анджела, не подозревая о драме, сплетничали в туалете, проклиная рыжего омегу. Чонгук не стал ждать. Он спустился по лестнице, как черный коршун, разрезая толпу. Никто не смел преградить ему путь — аура альфы была такой подавляющей, что люди расступались сами, в ужасе опуская глаза. Чимин как раз закончил сложный элемент, тяжело дыша, когда сильная рука резко схватила его за бедро, не давая соскользнуть с пилона. — Дотанцевался, — раздался над ухом холодный, пропитанный ядом шепот. Чимин попытался сфокусировать взгляд, дернулся, но Чонгук подхватил его одной рукой под спину, а другой — под колени, легко отрывая от сцены. Чимин был слишком пьян и измотан, чтобы оказать сопротивление. Он лишь слабо ударил Чонгука кулаком в плечо, пробормотав что-то невнятное и злое, но его голова тут же бессильно упала на плечо альфы. Чонгук даже не посмотрел по сторонам. Он нес его сквозь клуб, как собственную добычу, прижимая к себе так крепко, что это граничило с насилием. Никто не заметил, как «рыжая катастрофа» исчезла из клуба — для всех это выглядело как поспешный уход разъяренного владельца города со своим «трофеем». Выйдя на улицу, Чонгук буквально зашвырнул Чимина на заднее сиденье своей машины, сам прыгнул за руль и рванул с места, оставляя ночной клуб далеко позади.

***

Машина мчалась по ночному Сеулу, разрезая влажный воздух. В салоне стояла удушливая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Чимина. Его тошнило — алкоголь, смешанный с бешеной яростью, превратился в яд. — Альфы… — пробормотал Чимин, мотая головой, отчего его рыжие пряди разметались по кожаному сиденью. — Все вы… мудаки. Чонгук… ты… самый большой мудак из всех. Он с трудом повернул голову к Чонгуку, который сидел за рулем с каменным лицом, крепко сжимая руль. — Я уеду, — голос Чимина дрожал, но в нем проскальзывала болезненная решимость. — Я уеду в США. Там свобода… там воздух другой. Я люблю свободу больше всего на свете, слышишь? Я не буду твоей игрушкой! Чонгук резко ударил по тормозам. Машина с визгом остановилась на обочине безлюдного шоссе. Тишина, навалившаяся после шума мотора, стала почти осязаемой. Чонгук медленно повернулся к нему. Его взгляд был не просто тяжелым — он был одержимым, темным, как бездна. — Никуда ты не уедешь, — прорычал Чонгук, и в его голосе прозвучал смертный приговор для любых планов Чимина. — Ни в какие США. Ты будешь здесь. Ты будешь со мной. В этом городе, в этом доме — до самого последнего вздоха, до самой смерти. Ты моя собственность, Чимин. Чимин, несмотря на головокружение, попытался вскинуть голову, в его глазах вспыхнул последний огонек ярости. — Ты… индюк… — выплюнул он прямо в лицо Чонгуку. Это стало последней каплей. Чонгук одним резким движением перетащил рыдающего и яростного омегу на свои колени, прижимая его спиной к своей груди. Он впился в губы Чимина — это не было нежностью. Это был захват, поглощение, жестокий поцелуй, от которого перехватывало дыхание. Чонгук кусал его губы до крови, чувствуя во рту металлический привкус, не давая Чимину отстраниться или перевести дыхание. Омега застонал от боли, впиваясь пальцами в плечи альфы, пытаясь оттолкнуть его, но хватка Чонгука была как стальной капкан. — Мой, — прорычал Чонгук в перерыве между поцелуями, его дыхание опаляло кожу Чимина. — Ты никуда от меня не денешься, слышишь? Никуда. Чимин беспомощно обмяк на его коленях, чувствуя, как этот поцелуй выжигает внутри него последние остатки сопротивления, оставляя лишь звенящую пустоту и осознание того, что золотая клетка захлопнулась окончательно. Воздух в машине стал густым и удушливым, пропитанным феромонами альфы, которые теперь буквально подавляли Чимина. В какой-то момент, когда Чонгук прижимал омегу к себе, Чимин сквозь пелену алкогольного дурмана и шока почувствовал твердый, пульсирующий напор — Чонгук был возбужден до предела, его желание было почти осязаемым, грубым и пугающим. Организм Чимина, истощенный танцами, алкоголем и стрессом, просто не выдержал такого напора. Его веки дрогнули, сознание поплыло, и он обмяк, окончательно проваливаясь в глубокую, тяжелую темноту отключки. Чонгук почувствовал, как тело омеги на его коленях стало безвольным и тяжелым. Он осторожно, почти бережно, переложил Чимина на заднее сиденье, расправляя рыжие пряди, разметавшиеся по коже. Его взгляд, еще секунду назад яростный, стал каким-то болезненно-одержимым, когда он смотрел на спящее лицо омеги. Чонгук не заводил машину. Он остался сидеть, повернувшись назад, любуясь тем, как беспомощно и по-детски беззащитно выглядит сейчас его «рыжий лис». Его дыхание стало тяжелым. Он медленно расстегнул ремень и освободил свой член, чувствуя, как пульсация крови в венах отзывается жгучей потребностью. Глядя прямо на Чимина, Чонгук начал медленно и ритмично двигать рукой, с каждой секундой ускоряясь. Он не отводил глаз от спящего омеги, словно это зрелище было единственным, что могло его удовлетворить. Его стоны — низкие, хриплые, полные подавляемой ярости и болезненного восторга — эхом разносились по замкнутому пространству салона. Чимин же спал крепко, словно в забытьи. Он ничего не чувствовал, не слышал ни тяжелого дыхания Чонгука, ни его рычащих стонов, ни того, как этот человек, владеющий целым городом, сейчас буквально теряет рассудок от одного лишь присутствия омеги рядом. Чонгук закончил, тяжело дыша и глядя на безмятежное лицо Чимина. Он поправил одежду, его руки слегка дрожали. Он медленно пересел за руль, завел мотор и плавно тронулся с места, увозя свою «добычу» в свой особняк, где Чимин теперь принадлежал ему безраздельно.

***

Машина плавно затормозила у парадного входа в особняк. Чонгук подхватил всё еще спящего, безвольного Чимина на руки и широким шагом направился к дверям. В холле его ждала Дженни. Она стояла, скрестив руки на груди, с бледным лицом и глазами, полными скрытого напряжения. Она была при полном параде, готовая к выходу, но Чонгук лишь бросил на неё тяжелый, предупреждающий взгляд. — Я знала, что ты его притащишь, — тихо произнесла Дженни, глядя на то, как бережно и одновременно собственнически Чонгук держит её лучшего друга. — Поэтому я и оделась. Я хотела ехать с ним. Чонгук прошел мимо неё, направляясь в сторону лестницы, ведущей в хозяйские покои. Его голос был холодным, как лед: — Заткнись, Дженни. И запомни свою роль. Ты здесь не для того, чтобы сочувствовать. Ты — его подруга. Играй свою роль идеально, если не хочешь, чтобы я лишил тебя права даже видеть его. Дженни сделала шаг вперед, её голос дрогнул, но в нем прорезалась сталь, которой у неё раньше не было: — Ты не понимаешь, Чонгук! Чимин… он не просто омега. Он самый красивый, самый чистый человек, которого я знаю. После смерти нашего отца, когда мир вокруг рухнул, только он остался рядом. Он защищал меня от всех, от этой школьной травли, от вашей жестокости. Он стал моим единственным домом, моим комфортом. Она догнала их на лестничной площадке и преградила путь, заглядывая брату в глаза. — Пожалуйста, — взмолилась она, и в её глазах стояли слезы. — Отпусти его. Твоя одержимость — это болезнь, она уничтожит его. Он хочет свободы, он мечтает об этой жизни в США… не губи его жизнь, брат. Не превращай его в очередную вещь в своей коллекции. Чонгук остановился. Его челюсти сжались так сильно, что желваки заходили под кожей. Он посмотрел на спящего Чимина в своих руках, потом на Дженни, и его лицо на секунду исказилось чем-то похожим на ярость, смешанную с болью. — Ты думаешь, я не знаю, какой он? — прошептал Чонгук, и в этом шепоте было столько опасности, что Дженни невольно попятилась. — Именно поэтому он никогда не выйдет отсюда. Его свет… он нужен только мне. Он обошел сестру и скрылся за тяжелой дубовой дверью спальни, оставив Дженни одну в пустом, холодном коридоре. Она стояла там, сжимая кулаки, понимая, что грань перейдена, и теперь начинается самая страшная часть их жизни.

***

Солнечный свет пробивался сквозь плотные, тяжелые шторы, но комната всё равно казалась Чимину чужой, давящей своей мрачной роскошью. Здесь не было ни капли тепла — только глубокие оттенки черного, серого и стали. Чимин дернулся, пытаясь перевернуться на бок, но тут же замер. Что-то массивное и горячее удерживало его на месте. Сон мгновенно слетел с него, как по щелчку. Он осторожно потянул край дорогого шелкового пледа вниз и его дыхание сбилось: вокруг его талии обвивалась огромная, жилистая рука с отчетливо проступающими венами. Он медленно повернул голову. На соседней подушке, с размеренным, глубоким дыханием, спал Чонгук. Его лицо, лишенное привычной язвительной усмешки, выглядело пугающе спокойным, почти безмятежным. Но это спокойствие лишь заставило сердце Чимина биться в три раза быстрее. Чимин судорожно сглотнул. Он почувствовал холодный пот, выступивший на висках. «Как? Как я здесь оказался?!» — лихорадочно думал он, пытаясь восстановить в памяти вчерашний вечер. В голове были лишь обрывки: клуб, танец на пилоне, вкус алкоголя, чьи-то сильные руки… Он осторожно отодвинулся, чувствуя неприятную наготу своей кожи, прижатой к коже альфы. Они были под одним одеялом, совершенно голые, в тесных, пугающих объятиях. Чимин затаил дыхание, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить «хозяина» этого дома. Его взгляд метнулся на белоснежные простыни — они были идеально чистыми, без единого пятнышка. Никаких следов, никаких признаков насилия. Эта «чистота» почему-то напугала его еще сильнее, чем если бы всё было иначе. Чимин попытался максимально тихо и плавно убрать тяжелую руку Чонгука со своей талии. Его пальцы дрожали. Он чувствовал себя зверьком, который пытается выбраться из пасти хищника, пока тот дремлет. Чонгук слегка шевельнулся во сне, и рука, лежащая на Чимине, лишь крепче сжалась, притягивая омегу вплотную к горячей груди альфы. Чимин замер, закрыв глаза и перестав дышать. Ему казалось, что грохот его собственного сердца сейчас разбудит весь дом. — Ты проснулся, — раздался прямо над его ухом низкий, хриплый со сна голос Чонгука, от которого у Чимина по позвоночнику пробежал табун мурашек. Чонгук даже не открыл глаза, но рука на талии Чимина напряглась, не давая ему ни единого шанса на побег. Чимин, вложив всю свою ярость в этот жест, с силой ударил Чонгука кулаком в грудь. Это было больше похоже на отчаянную попытку сбросить с себя невидимые оковы, чем на физический урон. — Убери руки! — прошипел Чимин, вырываясь из его захвата. — Как я здесь оказался?! Ты совсем страх потерял? Отпусти меня немедленно, индюк проклятый! Ты же сам орал, чтобы я никогда не переступал порог твоего дома! Так вот, я ухожу, и на этот раз навсегда. Найди себе другую игрушку, другую омегу, которая будет терпеть твой мерзкий характер. Мне на тебя плевать! Чимин быстро выбрался из постели, игнорируя то, что он был полностью обнажен. Его руки дрожали, когда он начал судорожно искать свою одежду, разбросанную по комнате, как будто после урагана. Чонгук не шелохнулся. Он лежал на подушках, закинув руки за голову, и наблюдал за каждым движением Чимина с таким нездоровым интересом, от которого омегу бросало то в жар, то в холод. В глазах альфы не было ни грамма раскаяния, только холодный, собственнический блеск. — Ты такой хитрый и жестокий, Чимин-и, — низким, тягучим голосом произнес Чонгук. — Ты кричишь, что ненавидишь меня, бьешь меня, пытаешься убежать... А потом так соблазнительно двигаешься, даже когда пытаешься сбежать. Как ты можешь ожидать, что я просто возьму и отпущу такую добычу? Чимин резко обернулся, уже наполовину одетый, сжимая в руках рубашку, как щит. — Смешно, — холодно ответил он, вытирая глаза, в которых блеснули слезы ярости. — Ты два года подряд проклинал меня, Чонгук. Два года ты выставлял меня изгоем, унижал при всех, говорил, что я катастрофа. Ты сам твердил, чтобы я никогда не приближался к твоему дому. Ну вот, я и не подходил! А теперь ты держишь меня здесь? Ты — лицемер. Чимин натянул рубашку, застегивая пуговицы дрожащими пальцами, и бросил на Чонгука презрительный взгляд. — Твои слова ничего не стоят. Как и ты сам. Я ухожу, и если ты попробуешь меня остановить, я клянусь, я разнесу это место в щепки, даже если мне придется сжечь его вместе с нами. Он схватил рюкзак, который, видимо, привезли вчера, и рванул к двери, не оглядываясь на того, кто всё ещё лежал в постели, лениво наслаждаясь этим хаосом.

***

Прошло три месяца — долгих, изматывающих месяца, превратившихся для Чимина в жизнь под прицелом невидимого снайпера. Чимин жил в постоянном напряжении, не зная, что каждый его шаг в школе, каждое движение в парке и каждое слово, сказанное Дженни, докладывались Чонгуку. Дженни мастерски играла свою роль: она была рядом, смеялась, поддерживала, но в её глазах постоянно читался немой ужас. Она знала, что за ней наблюдают, и этот страх заставлял её быть безупречной в своей лжи. В центре города, в своём офисе, занимавшем весь последний этаж небоскреба, Чонгук жил в собственном вымышленном мире. На его рабочем столе, среди важных документов и контрактов, лежали распечатанные фотографии Чимина. Вот он смеется в кафе, вот нахмурился над учебником, вот злится, поправляя рыжие пряди. Чонгук медленно провел пальцем по снимку, где Чимин выглядел особенно беззащитным, и прижался губами к бумаге. — Всего восемь месяцев, рыжий, — прошептал он, и его голос был пропитан опасной, лихорадочной нежностью. — Восемь месяцев до твоего совершеннолетия. Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Его воображение рисовало картины, от которых пульс учащался до предела. Он видел, как Чимин входит в этот кабинет уже не как гость или враг, а как его законный супруг. Чонгук фантазировал о том, как заберет его окончательно, как запрёт его в золотой клетке, где Чимин больше не будет ни «катастрофой», ни «лисом» для кого-то другого. Он будет только его — до последней клеточки, до последнего вдоха. Чонгук чувствовал себя архитектором, который возводит стены вокруг единственного существа, которое заставляло его сердце биться. Он не просто ждал — он готовил всё к тому моменту, когда Чимину исполнится восемнадцать. Подготовка была идеальной, документы почти готовы, а пути к отступлению перерезаны уже давно. В этот момент на его экран пришло новое оповещение: видео с камеры в школьном коридоре. Чимин шел по школе, выглядя невероятно уставшим, но от этого еще более притягательным. — Скоро, — выдохнул Чонгук, глядя на экран, где Чимин на секунду поднял голову и посмотрел прямо в камеру — будто чувствовал этот взгляд на себе через тысячи метров бетона и стекла. — Скоро ты перестанешь сопротивляться и поймешь, что твое место — только здесь, подле меня.

***

Ночь в особняке Чонгука всегда казалась Чимину душной, но сегодня, в комнате Дженни, атмосфера была странно спокойной. Чимин сидел на ковре, обхватив колени руками. От его прежней ядовитой колючести почти ничего не осталось — он словно светился изнутри, став мягче, спокойнее и даже нежнее. Дженни долго смотрела на него, не в силах скрыть удивление. — Чимин-а, — тихо позвала она. — Ты так сильно изменился. Ты больше не злишься на весь мир, ты стал таким светлым, почти беззащитным. Что с тобой произошло за эти два месяца? Где тот острый на язык лис, который готов был сжечь город? Чимин поднял голову, и на его губах заиграла мечтательная, искренняя улыбка, от которой у Дженни по спине пробежал холодок. — Я просто… нашел его, Дженни, — прошептал он, глядя куда-то в пустоту. — Кажется, я нашел своего истинного. Я так долго ненавидел всех вокруг, считал себя одиноким, но теперь всё иначе. Он… он мой мир. Я даже целовал его, и это было так правильно. В этот самый момент тяжелая дверь спальни тихо приоткрылась. Чонгук, вернувшийся с работы раньше обычного, застыл на пороге. Он услышал каждое слово. Его лицо, еще секунду назад спокойное, мгновенно пошло пятнами от ярости. Его глаза потемнели до черноты, а костяшки пальцев, сжимавших дверную ручку, побелели. Он не понимал: какой «истинный»? Кого этот омега посмел выбрать вместо него?! Дженни, заметив тень в дверном проеме, резко обернулась и увидела брата. Её сердце пропустило удар. Чонгук стоял там, как застывшая статуя гнева, готовая взорваться в любую секунду. — Чимин, — дрожащим голосом прервала она его, чувствуя взгляд брата на своей спине. — И… как всё это началось? Кто он? Как ты встретил того, кто смог так тебя изменить? Чимин, не заметив присутствия Чонгука в полумраке коридора, продолжал улыбаться своим мыслям. — Это произошло два месяца назад, — ответил он, мечтательно закатив глаза. — В самый неожиданный момент. Я тогда чувствовал себя таким сломленным, а он… он просто появился и стал для меня всем. Я больше не хочу ни в какие США, Дженни. Я хочу быть только с ним. Чонгук, услышав это, не выдержал. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым, похожим на рычание зверя. Он сделал шаг вперед, но затем резко развернулся и, едва не выломав дверь, ушел в свой кабинет. Грохот захлопнувшейся двери заставил пол в доме содрогнуться. Дженни вцепилась в край дивана, её лицо стало пепельно-серым. Она знала — сейчас в кабинете Чонгук крушит всё, до чего может дотянуться, терзаемый адской ревностью к человеку, которого, как он думал, Чимин никогда не найдет. — Чимин… — прошептала она, понимая, что сейчас совершилась самая опасная ошибка в их жизни. — Ты даже не представляешь, что только что сделал. Чимин замер, его улыбка медленно угасла, сменяясь искренним недоумением. Он перевел взгляд с закрытой двери кабинета на Дженни, в глазах которой отражался не просто испуг — настоящий животный ужас. — Что… что я такого сказал? — прошептал он, чувствуя, как в груди начинает неприятно колоть. — Почему он так взбесился? Чонгук же… Дженни не ответила. Ее руки дрожали, когда она схватила стакан воды с тумбочки. Она знала, что сейчас произойдет. Если Чонгук выйдет из кабинета в таком состоянии, он не будет слушать — он будет уничтожать. — Выпей, — прошептала она, почти насильно вливая стакан в руки Чимина. — Тебе нужно успокоиться. Выпей, прошу. Чимин, доверяя ей без остатка, сделал несколько больших глотков. Он не почувствовал странного привкуса — снотворное было сильным, мгновенного действия. Уже через несколько секунд его веки стали тяжелыми, а мир вокруг начал стремительно терять четкость. Он успел лишь невнятно пробормотать: — Дженни… почему ты… — прежде чем его голова безвольно упала на подушки. Дженни, сдерживая рыдания, поправила одеяло, укрывая друга, и бросилась к кабинету. За дверью творился настоящий хаос. Звук разбитого стекла, тяжелый грохот падающей мебели и низкий, звериный рык доносились изнутри. Чонгук был не в себе. Он сметал со стола всё — документы, дорогую технику, антиквариат. — Как он посмел?! — ревел Чонгук, его голос срывался на хрип. — Кто этот ублюдок?! Он посмел выбрать кого-то другого? Он посмел целовать кого-то еще?! Я убью его! Я найду его и вырву ему сердце! Дженни ворвалась внутрь, едва не споткнувшись о разбитую вазу. Комната была похожа на поле боя. Чонгук стоял посреди этого разрушения, его рубашка была расстегнута, а на лице играли желваки от бешенства. — Остановись! — крикнула она, встав перед ним, несмотря на то что он был готов разорвать любого. — Чимин спит! Я дала ему снотворное, он ничего не слышит! Чонгук замер, его грудь ходила ходуном. Он уставился на сестру налитыми кровью глазами. — Снотворное? — прошипел он. — Ты думаешь, это поможет? Кто это, Дженни? Скажи мне имя этого ублюдка, или я переверну весь этот город, пока не найду его труп! — Успокойся! — Дженни схватила его за предплечья, хотя её собственные руки тряслись. — Чонгук, умоляю, посмотри на себя! Ты ведешь себя как маньяк. Отпусти его. Ты погубишь его, если продолжишь так давить. Посмотри, во что ты превратил свою жизнь и его жизнь! Пожалуйста, позволь ему уйти, пока он не узнал правду о тебе… пока не стало слишком поздно. Чонгук отшвырнул её руки, словно она была помехой, и в его взгляде читалось полное безумие. — Отпустить? — он засмеялся, и этот смех был страшнее любого крика. — Он — моё. И никто, слышишь, никто не заберет у меня то, что принадлежит мне по праву. Чонгук резко выпрямился, его дыхание стало тяжелым, прерывистым, как у зверя, запертого в тесной клетке. В его глазах больше не было разума — только темная, подавляющая одержимость. — Раз он спит… — голос Чонгука упал до леденящего шепота, от которого у Дженни потемнело в глазах. — План меняется. Я больше не буду ждать. Я не отдам его никому, и я не собираюсь ждать восемь месяцев, пока какой-то выдуманный «истинный» будет кружить у него в голове. Я возьму его прямо сейчас. Он будет моим. Окончательно. Дженни в ужасе бросилась к нему, хватая за края расстегнутой рубашки, её пальцы впились в ткань до белых костяшек. — Нет! Чонгук, умоляю тебя! Посмотри на него, он же не в себе, он под снотворным! Это насилие, это разрушит его навсегда! Ты же любишь его, так не делай этого! Пожалуйста! Чонгук даже не посмотрел на сестру. Одним резким, грубым движением он отшвырнул её в сторону, так что Дженни ударилась плечом о дверной косяк и упала на пол. — В свою комнату! — прорычал он, и в этом звуке не было ничего человеческого. — Закройся там и не смей высовываться. Если помешаешь мне сделать его своим — клянусь, ты пожалеешь, что родилась. Он не дождался, пока она поднимется. Чонгук прошел мимо неё, его шаги гулко отдавались в тишине дома. Он вошел в спальню, где безмятежно спал Чимин, и с какой-то пугающей, собственнической нежностью подхватил его на руки. Чимин был легким, почти невесомым, его рыжие волосы разметались по плечу альфы. Чонгук вынес его из комнаты Дженни и направился в свои личные покои. Когда он зашел внутрь, комната была уже подготовлена по его молчаливому приказу. По его настоянию прислуга сменила всё: вместо привычного черного шелка кровать была застелена ослепительно светлым, почти хирургически белым бельем. Чонгук знал, зачем это нужно. На светлом фоне будет видно всё. Любое доказательство того, что Чимин перестал принадлежать кому-либо другому, кроме него, если этот «другой» вообще существовал. Он бережно, но властно опустил Чимина на белоснежную простыню. Рыжее пятно волос на светлом фоне казалось единственным ярким акцентом в его стерильном, темном мире. Чонгук замер над ним, тяжело дыша, глядя, как омега беззащитно раскинулся на кровати. — Наконец-то, — прошептал он, медленно начиная снимать с себя остатки одежды. — Теперь ты узнаешь, что значит быть по-настоящему моей собственностью. Чонгук не щадил ткани. С глухим треском рвалась шелковая рубашка, пуговицы разлетались по всей спальне, ударяясь о стены, словно пули. Он срывал с Чимина одежду, словно хотел содрать с него саму оболочку, открывая себе путь к цели. Когда омега остался полностью обнаженным на белоснежных простынях, Чонгук навис над ним, огромный и пугающий в своем ослепляющем гневе. Он впился в губы Чимина — не как влюбленный, а как завоеватель, помечающий территорию. Он кусал его до крови, до металлического привкуса во рту, с ненавистью к самому факту, что кто-то другой мог хотя бы помыслить о праве на эти губы. — Никто, — рычал он в перерывах между болезненными поцелуями, от которых Чимин в полузабытьи стонал, дергая плечами во сне. — Никто не смеет тебя касаться, никто не смеет тебя целовать! Ты слышишь меня?! Только я! Чонгук смотрел на свое тело, напряженное до предела, на член, пульсирующий от ярости и желания. Его разум был затуманен иллюзией предательства Чимина. Он не хотел доставлять удовольствие — он хотел оставить след. Он рывком развел дрожащие ноги омеги, обнажая его уязвимость. Без прелюдий, без единой капли нежности, движимый лишь первобытной яростью, Чонгук вошел в него. Чимин, находясь под действием тяжелого снотворного, не мог проснуться, но его тело отчаянно реагировало на вторжение. Из горла омеги вырвался жалобный, надрывный стон, переходящий в тихий плач, который продолжался даже сквозь сон. Чонгук двигался грубо, ударяясь телом о тело, каждый раз подтверждая свое «право собственности». Он был вне себя от злости на всех, кто посмел хотя бы взглянуть на его омегу. И тогда он увидел это. На белоснежной простыне, прямо под ними, расцветало алое пятно. Яркое, неоспоримое доказательство. Чонгук замер на мгновение, его дыхание сбилось. Он был первым. Никакого «истинного», никакой измены — он только что собственной властью разрушил последнюю преграду, сделав Чимина своим абсолютно, без остатка. В этот момент на его лице расплылась пугающая, блаженная улыбка. Он чувствовал себя победителем, который только что запер свою главную ценность в сейфе, доступ к которому есть только у него. Чимин плакал во сне, крупные слезы катились по его щекам и впитывались в подушку, пока Чонгук продолжал свой жестокий, разрушительный акт, окончательно стирая границы между ними. Час мучительного, непрекращающегося ритма. Чонгук не давал Чимину ни секунды покоя, словно пытаясь выбить из него саму память о свободе, о каких-то «истинных» и о желании сбежать. Сознание Чимина начало просачиваться сквозь густой туман снотворного медленно и болезненно. Первым, что он ощутил, была невыносимая тяжесть во всем теле и пульсирующая боль внизу живота. Он открыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, но мир перед ним раскачивался, как палуба корабля в шторм. Каждое движение отдавалось внутри резкой, обжигающей болью. Он увидел перед собой лицо Чонгука — искаженное диким, первобытным наслаждением и яростью. Его волосы были взъерошены, на лбу выступил пот, а в глазах полыхал черный огонь, от которого у Чимина внутри всё похолодело. Чимин попытался дернуться, но его бедра были намертво зажаты мощными руками Чонгука. Он опустил взгляд вниз и увидел то, от чего его сердце пропустило удар: он видел, как Чонгук с силой входит в него, снова и снова, до самого основания, не оставляя пространства между ними. Каждый толчок был грубым, властным и полным собственнического гнева. — А-ах… Чонгук… — Чимин издал сдавленный, хриплый стон, в котором смешались боль, ужас и невольная реакция измученного тела. Он понял, что происходит, и осознание накрыло его волной ледяного отчаяния. Он был полностью во власти того, кого ненавидел больше всего на свете. Чонгук почувствовал, как мышцы омеги судорожно сжались, когда тот пришел в себя. Он поднял голову, его взгляд стал торжествующим и пугающе голодным. — Проснулся, мой рыжий лис? — прошептал Чонгук, его голос был низким, пропитанным хрипотцой. — Посмотри на меня. Посмотри, как я забираю то, что принадлежит мне по праву. Он наклонился и с силой впился в губы Чимина, перекрывая его попытку закричать. Это был поцелуй, полный доминирования и неистового желания. Чимин, находясь в шоковом состоянии, не мог даже сопротивляться — его сил хватало только на то, чтобы судорожно вцепиться пальцами в простыни, которые теперь были безвозвратно испорчены доказательством его потери. Чонгук продолжал двигаться — мощно, не останавливаясь, наслаждаясь тем, как Чимин дрожит под ним, как он стонет от боли, которую причиняет именно он. — Никуда ты больше не сбежишь, — прорычал он в губы Чимину, делая очередной, еще более глубокий и жесткий выпад. — Теперь ты здесь, с этой минуты и навсегда.

***

Чонгук довел себя до предела, с рычанием выплеснув всё свое напряжение глубоко в Чимина. Он еще долго не мог остановиться, продолжая совершать резкие, глубокие движения, словно хотел впечатать себя в омегу, сделать его частью себя навсегда. Наконец, его тело напряглось, и он тяжело рухнул на Чимина, вжимая его в матрас своим весом. В комнате стояла лишь звенящая тишина, нарушаемая их общим рваным дыханием. Чонгук прижался лицом к шее Чимина, вдыхая его запах, смешанный с запахом крови и их близости. — Безумно сладкий… — прошептал он, его голос был охрипшим и блаженным. — Я не могу насытиться. Даже сейчас… мне мало. Чимин, едва придя в себя, чувствовал, как внутри него пульсирует не только боль, но и ужас. Два часа. Два часа ада, который Чонгук называл «обладанием». Он был разбит, его тело горело, а голос сорвался от криков, которые никто не услышал. Но Чонгук, словно не замечая состояния Чимина, не собирался отстраняться. Он приподнялся на локтях, его глаза снова потемнели от вернувшейся жажды. Он чувствовал, как его тело начинает оживать снова, требуя продолжения. Для него эти два часа были лишь началом — он голодал по Чимину месяцами. — Ты… — Чимин вложил последние силы в этот крик, отталкивая его грудь, но его руки лишь слабо соскользнули по потной коже альфы. — Ты хоть понимаешь, что сделал?! Ты рвал меня два часа! Два часа, Чонгук! Ты не человек, ты монстр! Чонгук не ответил. Вместо этого он лишь прищурился, глядя на Чимина с той самой собственнической улыбкой, которая была для омеги страшнее любого удара. Он начал двигаться снова — медленно, дразняще, намеренно растягивая их связь, игнорируя стоны боли и мольбы о пощаде. — Я голодал по тебе два года, Чимин, — прорычал Чонгук, опускаясь к самому уху омеги. — А два часа — это ничтожная цена за то, чтобы ты наконец перестал лгать о других и понял, кому ты принадлежишь на самом деле. Он резко вошел в него снова, глубоко и властно, заставляя Чимина выгнуться дугой от новой волны невыносимой боли. Омега закричал, но этот крик потонул в очередном жестком поцелуе альфы, который не собирался отпускать свою «добычу» еще очень долго. Чонгук не собирался останавливаться. Каждый его толчок был пропитан собственническим безумием, каждым своим движением он словно пытался выжечь из Чимина саму мысль о ком-то другом. — С головы до ног… — рычал Чонгук, прижимая Чимина к матрасу с такой силой, что у того перехватило дыхание. — Ты мой. Каждая твоя кость, каждая капля крови, каждый твой вдох — всё принадлежит мне! — Ты… ты мудак! — хрипел Чимин, захлебываясь слезами и болью. Его тело было разбито, каждый нерв кричал от надрыва. — Ты просто мерзкий, жестокий мудак! Но в порыве отчаяния и боли Чимин, не до конца осознавая, что делает, снова прошептал то, что сводило альфу с ума: — Я… я нашел своего истинного… я был счастлив… а ты… ты просто взял и лишил меня девственности, превратив мою жизнь в ад! При этих словах Чонгука перекосило. Его глаза полыхнули чистой яростью, в них не осталось ни капли жалости. Он перехватил запястья Чимина, пригвоздив их к кровати, и начал двигаться с такой первобытной, жестокой силой, что тяжелая дубовая кровать под ними заходила ходуном, издавая оглушительный скрип. Это была не близость — это была кара. Каждый удар был болезненным, глубоким, безжалостным. Чимин, чье тело было истощено, почувствовал, как его воля ломается под этим напором. Боль стала невыносимой, огненной, и он начал срываться на безумные, надрывные стоны. — Чонгук… прошу… — плакал он, его голос срывался на визг. — Медленнее… умоляю, мне больно… пожалуйста, хватит так сильно… Но Чонгук был глух к его мольбам. Напротив, каждый стон Чимина лишь сильнее распалял его больное эго. Он двигался еще резче, еще грубее, игнорируя слезы, текущие по лицу омеги. Он хотел, чтобы Чимин чувствовал только его — боль, страх, силу — чтобы в его голове не осталось места ни для кого, кроме своего «хозяина». — Ты будешь просить меня только об одном, — отчеканил Чонгук, продолжая терзать его тело, — о том, чтобы я никогда не прекращал. Ты будешь принадлежать только мне, слышишь? Только мне! Он не просто хотел Чимина — он хотел стереть саму личность омеги, заменив её подчинением. — Ты смеешь... Ты смеешь произносить слова о другом, когда я внутри тебя?! — прорычал Чонгук, и его голос вибрировал от неконтролируемого гнева. — Ты будешь чувствовать только меня. Ты будешь захлебываться только мной! Он грубо схватил Чимина за волосы, оттягивая его голову назад и заставляя омегу выгнуться. Чимин вскрикнул, его лицо было мокрым от слез, а взгляд — затуманенным от шока и бесконечной боли. — Пожалуйста... Чонгук, остановись... Я больше не могу... — умолял Чимин, захлебываясь рыданиями, но его слова лишь сильнее раззадоривали альфу. Чонгук кончал в него снова и снова, не давая телу омеги ни секунды отдыха. Он помечал каждый сантиметр кожи Чимина, оставляя багровые засосы и следы от зубов, словно подписывал свое имущество. Но этого ему было мало. Он хотел поставить окончательную точку. Он наклонился к шее Чимина, прямо к нежной коже над ключицей, и, выбрав место, где пульсировала вена, вонзил зубы с сокрушительной силой. Чимин закричал так сильно, что его голос сорвался на хрип. Это не был просто укус — Чонгук ставил свою метку, клеймо. Он буквально выгрызал свое имя на теле Чимина, заставляя кровь течь по бледной коже. Теперь на шее омеги красовалось рваное, темное «клеймо Чон Чонгука», которое никогда не заживет до конца. — Теперь все будут видеть, чей ты, — прошептал Чонгук в самое ухо стонущему от боли Чимину, продолжая совершать мощные, безжалостные толчки. — Ты можешь ненавидеть меня, можешь проклинать, но ты помечен мной. Навечно. Чонгук не остановился даже тогда, когда Чимин начал бессильно обмякать в его руках. Он продолжал терзать его тело, кусать и трахать с той же первобытной жестокостью, наслаждаясь тем, что теперь ни один альфа в мире не посмеет даже посмотреть в сторону Чимина, не увидев на его шее след зубов Чон Чонгука.

***

В комнате стоял тяжелый запах пота, крови и феромонов. Чимин уже почти не чувствовал своего тела — оно превратилось в одну сплошную рану, пульсирующую в такт безжалостным толчкам Чонгука. Его сознание уплывало в спасительную темноту, но Чонгук, как палач, возвращал его обратно резкими рывками и болезненными укусами. Вдруг ночную тишину прорезала мелодия звонка. Телефон Чимина, брошенный на тумбочке, засветился. Чонгук на мгновение замер, его глаза хищно сузились, когда он прочитал имя на экране: «Мама». В его голове мгновенно созрел план, еще более жестокий, чем всё, что он делал до этого. — Нет… Чонгук, умоляю… не надо… — Чимин задрожал всем телом, понимая, что сейчас произойдет. Его глаза расширились от ужаса. — Только не маме… я сделаю всё, что хочешь, только не бери трубку! Но Чонгук лишь оскалился. Он не только не остановился, он приподнял бедра Чимина выше, входя в него еще глубже, до самого предела. Одной рукой он нажал на кнопку приема и прижал телефон к уху омеги, а вторую руку положил ему на рот, готовый в любой момент заглушить стон. — Отвечай, — приказал он ледяным шепотом, делая мощный, сокрушительный толчок. — Алло? Чимин-и, ангел мой? — раздался в трубке нежный, ласковый голос матери. — Почему ты не дома, милый? Я так волнуюсь. Чимин закусил губу до крови, его лицо исказилось от невыносимой пытки. Он чувствовал, как Чонгук внутри него движется медленно и тяжело, специально провоцируя на крик. — Мама… я… я у Дженни… — выдавил Чимин, захлебываясь слезами, которые беззвучно катились по щекам. — Ох, хорошо. Но послушай, радость моя, — голос матери стал взволнованным. — Тут утром приходил твой альфа. Такой вежливый мальчик, представился твоим истинным, спрашивал, где ты. Сказал, что потерял тебя вчера в клубе… При слове «альфа» Чонгука будто ударило током. Его ярость вспыхнула с новой силой. Он перестал сдерживаться. Кровать под ними оглушительно заскрипела, когда он начал вбиваться в Чимина с такой жестокостью, будто хотел уничтожить его прямо во время разговора. — Чимин? Что это за звуки? — голос матери стал тревожным. — У тебя всё хорошо? Чимин зажмурился, его тело содрогалось от мощных ударов Чонгука, который злился на каждое слово о «другом альфе». Чонгук специально кусал его за плечо, заставляя Чимина выгибаться дугой. — Да… мама… — Чимин с трудом сдерживал стон, который рвался наружу. — Я просто… мы… мы занимаемся спортом… я перезвоню… Как только звонок завершился, Чонгук отбросил телефон в сторону и с рычанием повалил Чимина на подушки, вгрызаясь в его шею рядом со свежим клеймом. — Твой альфа?! — прорычал он, делая рывок, от которого Чимин едва не потерял сознание. — Значит, он ищет тебя? Пусть ищет! Пусть знает, что пока он ждет тебя у порога, я вхожу в тебя снова и снова! Теперь ты помечен мной, и никакой «истинный» не захочет даже коснуться тебя после того, что я с тобой сделал! Чимин уже не кричал. Он лишь тихо всхлипывал, глядя в потолок остекленевшими глазами, в то время как Чонгук, ослепленный ревностью, продолжал доказывать свою власть над его телом. Когда Чимин обмяк, окончательно потеряв связь с реальностью, Чонгук не сразу остановился. Он еще несколько минут тяжело дышал, прижимаясь к безвольному телу, наслаждаясь тишиной и запахом своей метки на его шее. Наконец, он подхватил Чимина на руки, словно хрупкую куклу, и понес в ванную комнату. Вода шумела, наполняя огромную мраморную чашу. Чонгук сел в воду, усадив Чимина перед собой, прислонив его спиной к своей груди. Он бережно смывал следы своей жестокости, крови и пота, но его руки, касавшиеся бархатной кожи омеги, всё равно подрагивали от нерастраченного напряжения. Глядя на клеймо на шее Чимина, которое теперь отчетливо белело в воде, Чонгук почувствовал новый прилив темного возбуждения. Теплая вода и прикосновения заставили Чимина прийти в себя. Он открыл глаза и тут же почувствовал резкую, пронзительную боль — Чонгук, не выходя из ванны, снова грубо вошел в него, прижимая к бортику. — А-ах!.. — Чимин вскрикнул, его голос эхом отразился от кафельных стен. — Монстр... Ты настоящий монстр! Насколько еще... сколько можно издеваться надо мной?! Он плакал, и его слезы смешивались с водой из душа. Тело не слушалось, оно горело от усталости, но Чонгук был неумолим. — Ты не понимаешь, Чимин-и, — прошептал Чонгук, его голос в пространстве ванной звучал еще более пугающе. — Я ждал тебя два года. Два года я выжигал в себе желание коснуться тебя. Я готов был ждать еще восемь месяцев, до твоего совершеннолетия, чтобы всё было по закону, чтобы ты сам пришел ко мне... Но этот твой «альфа»... Чонгук резко толкнулся вперед, заставляя Чимина захлебнуться стоном. — Когда я услышал о нем, я сошел с ума. Я понял, что больше не отдам тебя времени или случаю. Теперь ты никуда не уйдешь с этого члена. Ты будешь чувствовать его внутри себя так часто, что забудешь, как дышать без меня. Я буду согревать тебя собой всегда. Каждую ночь, каждое утро. Он продолжал двигаться в воде, лишая Чимина последней надежды на спасение. Для Чонгука ванна стала не местом очищения, а местом закрепления его власти. Чимин понимал: золотая клетка не просто захлопнулась — она стала его кожей, его клеймом и его вечным кошмаром. Чонгук, чувствуя себя триумфатором, поднял обмякшее, почти безжизненное тело Чимина на руки. Омега был настолько истощен, что даже не открыл глаз, лишь судорожно всхлипнул во сне. Чонгук бережно — в его собственном, извращенном понимании этого слова — уложил его на кровать, тщательно укрыв белоснежным одеялом, которое теперь стало свидетелем их «союза». Спустившись вниз за свежей одеждой, он застал Дженни в гостиной. Она сидела, сжавшись в комок, с распухшими от слез глазами. Услышав шаги брата, она вздрогнула, а затем подняла на него взгляд, полный такой боли и ненависти, что любой другой отступил бы. — Ты… ты чудовище, — прошептала Дженни, её голос дрожал от сдерживаемого рыдания. — Я слышала всё. Всю ночь. Скрип кровати, его крики… ты разрывал его на части. Ты не альфа, Чонгук. Ты просто насильник. Ты сломал его! Чонгук даже не остановился, чтобы посмотреть на неё. Он подошел к шкафу, небрежно перебирая ткани, выбирая для Чимина самую мягкую рубашку. Его лицо оставалось бесстрастным, лишь в уголках губ застыла холодная, победная усмешка. — Твои слова ничего не значат, Дженни, — бросил он через плечо, даже не удостоив сестру полноценным взглядом. — Чимин принадлежит мне. Так было всегда, просто теперь это закреплено официально. — Он кричал от боли! — вскрикнула Дженни, вскакивая с дивана. — Ты слышал его?! Чонгук лишь пренебрежительно фыркнул, наконец повернувшись к ней. В его глазах отражалось абсолютное отсутствие раскаяния. — Первый раз всегда больно. Это неизбежно, — отрезал он, в его голосе прозвучало собственническое удовлетворение. — А кровь на простынях… это мой главный трофей. Это доказательство того, что он был нетронут, что никто до меня не посмел его коснуться. Он теперь — мой самый ценный приз. И я буду охранять его так, что ты даже вздохнуть рядом с ним не сможешь без моего разрешения. Он забрал одежду и направился к выходу из гостиной, не оборачиваясь. Дженни осталась стоять в пустой комнате, понимая, что её брат окончательно переступил черту, за которой нет возврата ни для него, ни для бедного Чимина, который теперь заперт в этом особняке навсегда. Чонгук обнял Чимина так крепко, словно боялся, что тот растворится в воздухе. Его дыхание было ровным, тяжелым — он спал сном победителя, довольный тем, что наконец-то поставил свою метку и сделал рыжего омегу своей собственностью навсегда. «Мой... теперь только мой... никто не смеет...» — эти мысли застыли у него на губах даже во сне. Прошел час. Тишину спальни нарушало только тиканье часов. Чимин очнулся от резкой, раздирающей боли внизу живота. Каждое движение причиняло муку, словно внутри него всё горело. Он открыл глаза и первым делом увидел лицо Чонгука, который спал, уткнувшись носом в его плечо. Взгляд Чимина упал на свою шею, где под рубашкой отчетливо чувствовалось воспаленное, ноющее клеймо. Его затрясло. Это был не страх — это был ледяной, парализующий ужас, сменившийся яростью выжившего. «Мне нужно бежать. Сейчас же. Если я останусь, я умру здесь, в этой тьме». Он осторожно, едва дыша, высвободился из железной хватки альфы. Каждый вдох давался с трудом, всё тело ныло, но решимость была сильнее боли. Чимин дрожащими руками натянул свежую одежду, которую Чонгук оставил на стуле. Она была велика ему, но сейчас это не имело значения. Он встал на ноги, и его тут же повело. Ноги подкашивались, в глазах плыло, но он сделал первый шаг. Потом второй. Хромая, прижимаясь к холодной стене, Чимин начал свой путь к выходу. Спуск по лестнице стал настоящим испытанием — каждое движение отзывалось пульсирующей болью, но он сжимал зубы, чтобы не вскрикнуть. Когда он почти добрался до первого этажа, в холле он увидел Дженни. Она сидела на нижней ступеньке, обхватив голову руками. Услышав шаги, она подняла голову и задохнулась от ужаса, увидев состояние Чимина: бледный как полотно, с лихорадочным блеском в глазах, едва переставляющий ноги. — Чимин? — выдохнула она, подбегая к нему и подхватывая под локти. — Боже мой, что ты делаешь? Тебе нужно лежать! Он же убьет тебя, если поймает... Чимин вцепился в её плечи, его пальцы впились в ткань её платья. В его глазах не осталось слез — только мертвая, пугающая пустота. — Дженни... — его голос прозвучал как сухой шелест. — Прошу тебя... помоги мне выйти отсюда. Пожалуйста. Я не могу здесь оставаться... я не хочу здесь сдохнуть. Пожалуйста, открой дверь. Дженни посмотрела на него, потом на второй этаж, откуда в любой момент мог спуститься Чонгук. Она знала, что пособничество побегу означает для неё неминуемую расправу от брата, но, глядя на сломленного, измученного человека, которого она называла лучшим другом, она поняла: если она не поможет ему сейчас, она станет такой же, как Чонгук. Дженни дрожащими пальцами уже вводила код на панели, когда воздух в холле внезапно стал тяжелым и ледяным. Раздался глухой, мощный удар, и Чонгук, не дожидаясь лестницы, с невероятной для его веса грацией спрыгнул с высоты второго этажа прямо за спины беглецов. Чимин не успел даже вскрикнуть. Сильные руки Чонгука, как стальные тиски, сомкнулись на его талии и с чудовищной силой рванули назад, прижимая к мощной груди альфы. Дженни вскрикнула, отпрянув в сторону, когда Чонгук с размаху толкнул её, заставив удариться о стену. — Хотела помочь ему уйти от меня? — голос Чонгука звучал как шепот самой преисподней. Он повернул голову к сестре, его глаза полыхали безумием, а лицо исказилось в оскале. — Ты забыла, кому служишь в этом доме, Дженни. Убирайся к черту, пока я не забыл, что ты моя кровь. Он не дал ей опомниться. Чонгук подхватил Чимина и швырнул его на высокий стул, стоявший посреди холла. Чимин попытался сопротивляться, но каждое движение отдавалось в разбитом теле невыносимым огнем. Его пальцы беспомощно дергались, когда Чонгук, срывая злость на ткани, рвал на нем ту самую рубашку, которую сам же принес час назад. — Нет… Чонгук, умоляю… не здесь… не перед ней… — рыдал Чимин, пытаясь прикрыться, видя перед собой искаженное лицо Дженни, которая застыла в немом ужасе. — Пусть смотрит! — рявкнул Чонгук, перехватывая его за подбородок. — Пусть видит, кому ты принадлежишь! Он грубо развернул голову Чимина, демонстрируя Дженни рваное, воспаленное клеймо на его шее. — Смотри, Дженни! Видишь?! Это моя метка! Он мой, с головы до ног, и никто, слышишь, никто не смеет посягать на мою собственность! Не теряя ни секунды, Чонгук рывком развел дрожащие ноги Чимина, упираясь коленями в ножки стула. Он вошел в него сразу, до самого основания, не заботясь о том, что тело омеги еще не пришло в себя после ночного кошмара. Чимин сорвался на пронзительный, полный боли крик, который эхом разнесся по всему особняку. От резкого вторжения по его бедрам потекла свежая кровь. — Какой же ты узкий… — прошептал Чонгук, его глаза затуманились от болезненного восторга. Он начал двигаться — грубо, ритмично, демонстрируя свою власть прямо на глазах у сестры. — Ты чувствуешь, Чимин? Ты чувствуешь, как глубоко я внутри? Ты никогда не привыкнешь к этому, но ты никогда не сможешь без этого дышать. Чимин задыхался, его голова безвольно упала назад, а из глаз текли слезы, которые он уже не мог контролировать. Он был сломлен, унижен и выставлен на посмешище собственной боли.

***

Чимин обмяк в руках Чонгука, когда его сознание окончательно погасло под тяжестью боли и шока. Чонгук, тяжело дыша, прижал его к себе, чувствуя, как безжизненное тело омеги пульсирует от недавних толчков. Он поднял его на руки и понес обратно в спальню, чувствуя себя единоличным хозяином этого изломанного существа. Спустя два часа Чимин пришел в себя. В голове гудело, каждый вдох отдавался болью в груди. Он сел на кровати, сжимая кулаки, и, едва сдерживая слезы, срывающимся голосом прошептал: — Мне… мне нужно в школу… и домой. Я скучаю по маме. Она же волнуется, она не знает, где я! Чонгук, сидевший в кресле неподалеку и наблюдавший за каждым движением омеги, лишь холодно усмехнулся. Он поднялся и подошел к кровати, нависая над Чимином своей массивной фигурой. — Твоя мама уже «знает», где ты, — отчеканил он. — Я лично позвонил ей. Сказал, что ты с Дженни улетел в Таиланд на отдых. Вернетесь только через неделю. А в школе… там тоже всё улажено. Ты никуда не пойдешь, кроме этой спальни. Чимин в ужасе посмотрел на него. — Что? Таиланд? Какая неделя?! Ты безумец! Чонгук протянул руку и грубо погладил его по щеке, оставляя след своих пальцев. Его взгляд был лишен тепла, в нем читалась лишь пугающая решимость. — За эту неделю я научу тебя принадлежать мне до мозга костей. Я буду трахать тебя снова и снова, день за днем, чтобы ты стал опытным, чтобы ты знал вкус моего тела, как свой собственный. Ты должен подготовиться. Через восемь месяцев, когда тебе исполнится восемнадцать, у нас свадьба. Ты станешь моим законным супругом. Чимин отшатнулся, в его глазах вспыхнул огонек протеста, смешанный с истерикой. — Какая еще свадьба?! Ты в своем уме?! Я не согласен! Я никогда не выйду за тебя, слышишь? Ты для меня никто! Чонгук резко схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои глаза, полные темной, не знающей преград властности. — А кто тебя спрашивает? — прошипел он. — Твое согласие — это формальность, которая меня не интересует. Я принял это решение два года назад, когда впервые увидел тебя. Все было решено задолго до того, как ты начал мечтать о своей «свободе». И ты примешь это как неизбежность. Чимин задрожал, осознавая, что в этом мире, созданном Чонгуком, его голос, его желания и его жизнь больше не имеют значения. Он был лишь фигурой на шахматной доске альфы, и единственным ходом, который ему оставался, была попытка не сойти с ума до назначенного срока.

***

Неделя пролетела как в тумане, превратившись в череду боли, стонов и безнадежности. Каждое утро начиналось с того, что Чонгук брал Чимина, словно подтверждая свои права собственности перед тем, как «выпустить» его в остальной мир. В этот последний, седьмой день, Чимин сидел сверху на Чонгуке, двигаясь в ритме, который он выучил до автоматизма, чтобы хоть как-то заглушить свою внутреннюю ярость. Его движения были резкими, почти отчаянными. — Всё кончено, — процедил Чимин, глядя Чонгуку прямо в глаза, пока его тело содрогалось от каждого глубокого толчка. — Неделя прошла. Я ухожу домой. Ты не имеешь права держать меня здесь ни секунды дольше. Я больше не твоя игрушка. Чонгук, тяжело дыша, смотрел на омегу с пугающим спокойствием. Его руки легли на бедра Чимина, помогая ему двигаться, задавая еще более жесткий и властный темп. — Ты никогда не перестанешь быть моей игрушкой, Чимин-и, — прорычал Чонгук, и в момент наивысшего наслаждения он с силой рванул Чимина к себе, вбиваясь до самого предела и кончая в него длинными, властными толчками. Когда Чонгук обмяк, он, не разрывая их связи, прошептал Чимину на ухо: — Ступай домой. Но помни: если я хоть раз услышу, что какой-то альфа посмел приближаться к тебе — он исчезнет сам, либо я уничтожу его так, что от него не останется и следа. Ты мой лис, хитрый и соблазнительный, но ты не сможешь убежать от того, что уже внутри тебя. Чонгук отстранился, позволив Чимину сползти с него. Омега тяжело дышал, его тело было измождено, но в глазах застыла ледяная ненависть. Он с трудом натянул свою одежду, чувствуя, как внутри него всё ещё пульсирует присутствие альфы. — Чтоб ты сдох, — холодно бросил Чимин, не оборачиваясь, когда застегивал рубашку, скрывающую метку на шее. Чонгук лишь довольно ухмыльнулся, глядя на его спину. Он знал, что Чимин никуда не денется — он уже пометил его слишком глубоко, чтобы тот смог просто «вернуться к нормальной жизни».

***

Стоило ему войти, как мать бросилась к нему, стискивая в объятиях, но уже через секунду её лицо перекосило отвращение и ужас. Она отшатнулась, когда до неё долетел тяжелый, удушающий шлейф феромонов Чонгука, въевшийся в кожу Чимина. — От тебя… от тебя воняет им! — выдохнула она, и в её глазах плеснулось безумие. — Что это?! Что это у тебя на шее?! Она рывком распахнула воротник его рубашки, и вид багрового, рваного клейма Чонгука вызвал у неё приступ ярости. Не успел Чимин даже вздохнуть, как резкая пощечина отбросила его голову в сторону. — Ты спал с ним?! — завизжала она, вцепляясь в его плечи и тряся, как тряпичную куклу. Она тащила его вглубь дома, не слушая ни слова. — Ты хочешь повторить мою судьбу?! Ты хочешь закончить так же, как я?! — Мама, нет! Ты не понимаешь! — Чимин рыдал, пытаясь вырваться, но его измученное тело было слишком слабым. — Он… он взял меня насильно! Я умолял его, я пытался бежать! Но мать словно оглохла. Она ходила по комнате, заламывая руки, и её крики переходили в истерический плач. — Насильно? Ты просто соблазнил его своим видом! Ты такой же, как я, ты притягиваешь этих монстров! — она кричала, указывая на него пальцем. — Я умоляла тебя! Я просила не ходить к нему, не приближаться! Я видела, как он смотрит на тебя — как зверь на добычу! Я боялась этого каждый божий день, и вот оно случилось! — Мама, прошу, не надо… — Чимин сполз на пол, закрывая лицо руками. Метка на шее горела, напоминая о каждой секунде ада, который он пережил. — Все альфы — мудаки! — голос матери сорвался на визг. — Им нужно только одно — оргазм, они используют нас, как вещи, а потом ломают! Ты хочешь забеременеть от него, как я когда-то? Ты хочешь влачить такое же жалкое существование, как я, из-за ошибки в восемнадцать лет?! Они защищаются, они всегда находят оправдание своей похоти, но ты — ты просто стал его игрушкой, потому что не послушал меня! В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Чимин сидел на холодном полу, осознавая, что для его матери он не жертва, а глупый ребенок, который сам принес беду в дом. Она не видела его боли — она видела в нем отражение своих собственных ошибок и страхов, которые теперь, с этой проклятой меткой, казались неизбежностью. Мать Чимина, чьи руки дрожали от смеси гнева, страха и старых, не заживших ран, грубо швырнула на кровать упаковку презервативов и блистер с таблетками экстренной контрацепции. Этот звук — пластик, ударившийся о покрывало — прозвучал для Чимина как приговор. — Пей, — отрезала она, не глядя ему в глаза. Её голос был сухим и безжалостным. — И используй это каждый раз. Ты должен защищаться. Чимин закрыл лицо руками, задыхаясь от рыданий. Весь его мир рухнул: дом, который должен был стать убежищем, теперь казался клеткой, где его заставляли готовиться к новым унижениям. — Мама, нет… — всхлипывал он, качая головой. — Ты не понимаешь! Я не хочу… я больше никогда с ним не пересплю! Я сделаю всё, чтобы он больше не коснулся меня! Этого больше не будет! Мать Чимина резко обернулась. В её глазах, полных отчаяния, не было жалости, только пугающая, холодная прозорливость женщины, которая сама прошла через ад подчинения альфе. — Ты наивный мальчишка, — прошипела она, подходя к нему вплотную и хватая его за подбородок, заставляя смотреть на клеймо на его шее. — Ты видишь это? Ты думаешь, это просто шрам? Это метка собственника! Он не успокоится, пока не выпьет из тебя всё до капли. Он пометил тебя, Чимин, понимаешь? Он считает тебя своей вещью. Такие, как он, не отступают. Он будет приходить снова, будет ломать тебя, пока от твоей воли не останется пепел. Она сжала его плечи так сильно, что ему стало больно, но эта боль меркла по сравнению с тем, что он чувствовал внутри. — Он придет за тобой, — продолжала она, почти шепча, и этот шепот был страшнее крика. — И он не остановится, пока не «переломает» тебя окончательно, пока ты не станешь покорным, как я была когда-то. Если ты не будешь принимать эти таблетки, ты принесешь в этот дом еще одного такого же зверя. А я не допущу, чтобы ты повторил мою жизнь, чтобы ты стал матерью-одиночкой, сломленной и брошенной альфой, которому стало скучно! Чимин смотрел на таблетки, лежащие на кровати, как на яд. Его мать была уверена, что Чонгук вернется, что это неизбежно. И самое страшное — глубоко внутри, там, где еще теплилась надежда на «истинного», Чимин начал понимать, что она, возможно, права. Метка на шее зудела и пульсировала, словно Чонгук был где-то совсем рядом, чувствуя каждый его страх.

***

Школа, которая раньше была для Чимина местом, где он мог хотя бы на время спрятаться, превратилась в филиал ада. Как только он переступил порог, в коридорах воцарилась звенящая тишина, которая через мгновение сменилась ядовитым шепотом. Все, от первоклашек до старшеклассников, шарахались от него, словно Чимин был прокаженным. Но их страх был смешан с животным любопытством. — Смотрите, это он, — донеслось из-за спины. — Тот самый, которого Чонгук забрал... Теперь он его личная игрушка. Чимин шел, низко опустив голову, стараясь плотнее запахнуть воротник форменной рубашки, чтобы скрыть клеймо. Но в мире оборотней и альф запах Чонгука, въевшийся в его кожу, был громче любого крика. Все чувствовали этот властный, подавляющий аромат хозяина самого влиятельного человека в городе. Вдруг путь ему преградили три девушки. Они стояли, скрестив руки на груди, и в их глазах читалась не просто ненависть — лютая, удушающая зависть. — Ну надо же, какой «невинный» вид, — с усмешкой процедила первая из них, глядя на Чимина свысока. — А сама-то небось ночи напролет крутилась перед зеркалом, чтобы заарканить Чонгука? — Не прикидывайся жертвой, — добавила вторая, сделав шаг вперед и почти тыкая пальцем в сторону шеи Чимина. — Мы видели, что у тебя под воротником. Ты носишь его метку! Ты специально соблазнил его, чтобы стать «королевой» этого города, да? Третья девушка ядовито рассмеялась: — Игрушка... Дорогая, статусная игрушка. Думаешь, он тебя любит? Ты просто вещь, которую он выбрал, чтобы показать всем, что он владеет самым лакомым кусочком. Ты такой же шлюха, как и все, кто пробивается наверх через постель! Чимин стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его душили слезы, но он не хотел доставлять им удовольствия, показывая свою слабость. Эти девушки не видели ни насилия, ни страха, ни того ада, через который он прошел — они видели только «статус» и «власть», которые якобы дала ему метка Чонгука. — Отстаньте от меня, — прошептал Чимин, пытаясь обойти их, но они окружили его плотным кольцом. — Что, язык проглотил? — прошипела первая. — Помни, Чимин, что скоро ему станет скучно. И тогда посмотрим, кто будет смеяться, когда он вышвырнет свою «игрушку» на помойку. Чимин оттолкнул одну из них и бросился бежать в сторону туалета, прячась от чужих взглядов. Он заперся в кабинке, сполз по холодной стенке и зажал рот ладонью, чтобы не закричать. Он понял, что даже здесь, в школе, он больше не принадлежит самому себе. Для всех он стал «собственностью Чонгука», и это клеймо теперь будет преследовать его везде, куда бы он ни пошел. Гвалт в коридоре нарастал. Смех, выкрики «шлюха Чонгука», «игрушка», «подстилка» — всё это острыми иглами вонзалось в сознание Чимина. Он задыхался, прижавшись спиной к холодной двери кабинки, когда вдруг всё стихло. Тяжелая поступь и властный, холодный голос учителя Намджуна разрезали воздух, как лезвие: — В классах! Живо! Ещё одно слово, и каждый из вас вылетит отсюда с волчьим билетом. В коридоре воцарилась мертвая тишина. Намджун подошел к кабинке, где прятался Чимин. — Чимин, выйди, — его голос был пугающе спокойным, но в нем слышалась сталь. Когда они зашли в кабинет и дверь за ними закрылась, Намджун резко развернулся. Его ноздри раздулись, улавливая тот самый убийственный, въедливый запах Чонгука, которым пропиталась каждая пора Чимина. В глазах Намджуна вспыхнул дикий, голодный блеск, который Чимин никогда не видел у учителя. Намджун стремительно сократил расстояние, прижал Чимина к стеллажу и уткнулся носом в его шею, прямо к воротнику. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым. — Это невыносимо, — прорычал Намджун, и в его голосе слышалась первобытная собственническая ярость. — Ты пахнешь им. Каждая клеточка твоего тела пропитана этим подонком. Но ты — мой. Чимин, ты моя истинная омега, я чувствую это с самой первой нашей встречи. Я не отдам тебя этому монстру, я порву его, если придется! Чимин, у которого внутри всё сжалось от ужаса и боли, с силой оттолкнул Намджуна. Его руки дрожали, а из глаз хлынули слезы. Он сорвал воротник рубашки, обнажая багровое, воспаленное клеймо на своей шее. — Поздно! — закричал Чимин, и его голос сорвался на визг. — Ты ничего не понимаешь! Посмотри! Он пометил меня! Это клеймо Чон Чонгука, понимаешь?! Он уничтожит тебя, он уничтожит всё, к чему я прикоснусь! Намджун замер, глядя на жуткий след зубов, и его лицо исказилось от боли и ярости, но Чимин уже не мог остановиться. — Уходи, Намджун! Умоляю тебя, если ты хочешь быть счастлив, если хочешь остаться в живых — забудь о том, что я твоя пара! Нам не по пути! Я теперь — его вещь, его личная игрушка, и он не даст мне уйти. Если ты будешь рядом, он сделает с тобой то же, что сделал со мной, или хуже! Чимин сорвался с места, едва не сбив учителя с ног. Он выбежал из кабинета, не разбирая дороги, пролетел через коридоры, под насмешливые взгляды учеников, и вырвался на улицу. Он бежал, пока легкие не начало жечь, а в ушах не зазвенело от собственного плача. Он понимал одно: Чонгук победил. Он отрезал Чимина от мира, от людей, от возможности любить кого-то другого. Его «истинный» был теперь лишь еще одной потенциальной жертвой в списке смерти, который составил Чонгук. Чимин вылетел из здания школы, задыхаясь от рыданий, не видя ничего перед собой сквозь пелену слез. Он не успел сделать и десяти шагов, как чья-то массивная, властная рука с железной хваткой перехватила его за локоть и резко дернула назад, прижимая к широкой груди. Знакомый, удушающе-терпкий запах, от которого у Чимина подкосились ноги, накрыл его с головой. Чонгук. Он стоял прямо перед ним, его лицо было непроницаемой маской, в которой лишь глаза полыхали опасным огнем. — Кто заставил тебя плакать? — голос Чонгука звучал низко, с угрожающей хрипотцой. — Кто посмел причинить боль моему лису? Скажи мне, и я вырву этому ублюдку язык. Чимин, задыхаясь от ярости и отчаяния, вцепился в его куртку, пытаясь оттолкнуть, но его руки были слабыми. — Ты! — крикнул Чимин, захлебываясь слезами. — Это ты уничтожил мою репутацию! Ты превратил мою жизнь в ад, из-за тебя все вокруг считают меня твоей шлюхой! Пусти меня! Он дернулся, пытаясь вырваться, но в этот момент Чонгук замер, его ноздри расширились. Он втянул воздух рядом с шеей Чимина, и его лицо мгновенно исказилось от нескрываемой, дикой ярости. — Намджун, — прорычал Чонгук, и этот звук прозвучал как смертный приговор. — От тебя пахнет другим альфой. Ты посмел подойти к нему? Не слушая мольбы Чимина, Чонгук подхватил его под талию и, не обращая внимания на крики омеги, буквально закинул его на пассажирское сиденье своего автомобиля. Вокруг школы стояла мертвая тишина: ученики, учителя, случайные прохожие — все застыли, ахая и с ужасом наблюдая за тем, как самый властный человек города силой увозит свою «метку». Чонгук вдавил педаль газа в пол. Машина сорвалась с места с визгом покрышек, вжимая Чимина в кожаное кресло. — Нет, не смей! — кричал Чимин, проклиная Чонгука последними словами. — Он ни в чем не виноват! Ты монстр, слышишь?! Оставь его в покое! Чонгук даже не посмотрел на него. Его руки до белизны сжимали руль, а взгляд был прикован к дороге. — Я найду его, Чимин, — процедил Чонгук сквозь зубы, и в его голосе не было ни капли сомнения. — И я уничтожу его до основания за то, что он посмел даже дышать с тобой одним воздухом. Никто не имеет права прикасаться к моему призу. Чимин сжался в комок, понимая, что его отчаянная попытка найти поддержку у Намджуна обернулась трагедией. Его слова о «счастье» для Намджуна прозвучали как насмешка судьбы — теперь он своими руками подписал учителю смертный приговор. Машина неслась по трассе, двигатель ревел, как раненый зверь, а внутри салона воздух был наэлектризован от ненависти и безумной страсти. Чимин, доведенный до края своей боли и отчаяния, внезапно отбросил все попытки сопротивления. С диким криком он перепрыгнул на колени к Чонгуку, вцепившись в его плечи. — Мы же разобьемся, черт возьми! — прорычал Чонгук, едва удерживая руль, когда вес Чимина навалился на него. — Плевать! — выкрикнул Чимин. Его глаза, полные слез и ярости, встретились с глазами альфы. Он впился в губы Чонгука, кусая их до крови, до металлического привкуса во рту. Это был не поцелуй любви — это была схватка, попытка уничтожить друг друга через близость. Чонгук резко ударил по тормозам, и машина с визгом вылетела на обочину, заглохнув вдали от людских глаз. Чонгук, тяжело дыша, запустил ладони под одежду Чимина, оглаживая его дрожащую талию, но его взгляд был все еще полон собственнического гнева. — Ты защищаешь его? Своего «истинного»? — прошипел Чонгук, прижимая Чимина к себе. — Плевать на него! Плевать на всех! — Чимин рыдал, срывая с себя одежду, пока она не осталась грудой ткани на полу. Он хотел одного — забыться, стереть саму возможность того, что кто-то другой может коснуться его. Он хотел быть только с тем, кто его сломал. Чонгук смотрел на него снизу вверх, его глаза потемнели, в них читалось изумление перед такой внезапной метаморфозой омеги. Чимин с дрожащими руками начал раздевать альфу, его пальцы путались в пуговицах и ремнях. Когда они оба остались обнаженными в тесном пространстве салона, Чимин судорожно полез в карман своей сумки, которую прихватил из дома. Его пальцы нащупали упаковку, которую дала мать. Он с трудом разорвал зубами обертку и, не сводя с Чонгука вызывающего, почти безумного взгляда, натянул презерватив на член альфы. Чонгук нахмурился, его рука перехватила запястье Чимина. — Убери это. Это ни к чему. Я не собираюсь останавливаться и не собираюсь прятаться. — А я не собираюсь залетать от такого монстра, как ты! — выкрикнул Чимин. — Я не повторю судьбу матери! Не давая Чонгуку возразить, он с силой насадился на него, принимая альфу в себя до самого основания. Салон машины наполнился звуком влажных шлепков и тяжелым, болезненным стоном Чимина. Он двигался сверху, используя всю свою ненависть как топливо, толкаясь бедрами, стараясь причинить Чонгуку такое же удовольствие, которое разрывало его изнутри. Чонгук издал низкий, рычащий звук, его руки сжали бедра омеги, направляя его движения. Это было безумие — заниматься этим здесь, после того как Чимин умолял о свободе, но сейчас границы стерлись. Чимин был полностью во власти своей боли, своего страха и этого альфы, который не отпускал его даже в этой машине посреди пустого шоссе. Чонгук перехватил инициативу в один миг. С рычанием он перевернул Чимина, укладывая его на спину на тесное кожаное сиденье, и резким движением сорвал с себя презерватив, который Чимин надел лишь несколько минут назад. Пластик с сухим щелчком полетел куда-то в темноту салона. — Нет! Чонгук, остановись! Надень другой, я порвал его, но найди новый! — Чимин в панике тянулся к сумке, его дыхание сбилось, а глаза расширились от ужаса. Он видел в этом акте не просто пренебрежение, а попытку навсегда привязать его к себе через плоть и кровь. — Плевать, — отрезал Чонгук, его голос звучал как низкий рокот, вибрирующий в самой груди омеги. — Я больше не хочу чувствовать этот чертов пластик. Я хочу чувствовать тебя. Настоящего. Изнутри. Прежде чем Чимин успел хоть что-то возразить, Чонгук подался вперед и одним сокрушительным, властным рывком вошел в него снова. Без всякой защиты, до самого предела, до того самого места, где Чимин чувствовал себя полностью опустошенным и наполненным одновременно. Чимин вскрикнул, выгибаясь дугой. Скрип металла и обшивки машины был оглушительным — автомобиль раскачивался на обочине, словно живой, под ритмичными, безжалостными толчками альфы. — А-ах… Чонгук, больно… слишком… — Чимин впился пальцами в обивку сидений, его ногти оставляли следы на коже. — Это не боль, лис, это кайф, — выдохнул Чонгук ему прямо в губы, вбиваясь глубже, каждый раз находя новые, запретные точки удовольствия. — Ты такой узкий, такой горячий… ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Никакие «пакеты» не заменят того, как ты сжимаешься вокруг меня. Каждый толчок был теперь честным, диким, первобытным. Чонгук не просто обладал Чимином — он словно пытался прорасти сквозь него, игнорируя любые протесты, любые страхи о последствиях. Он стонал от нахлынувшего удовольствия, чувствуя, как Чимин судорожно сжимается внутри него от каждого удара. В тесном салоне стоял лишь гул их тел и скрип машины. Чимин перестал сопротивляться, позволяя этой волне яростного, грешного наслаждения поглотить его сознание. Он больше не спорил — он был захвачен, растворен в Чонгуке, и машина, раскачивающаяся в ночной тишине, стала для них целым миром, где существовала только их общая, извращенная близость. Воздух в салоне стал тяжелым, пропитанным запахом их близости и яростью Чонгука. Чимин, чьи силы были истощены до предела, лишь сдавленно прошептал: «Ты... ты сумасшедший...», после чего его глаза закатились, и он провалился в спасительную тьму обморока. Его голова безвольно откинулась на подголовник, а тело обмякло под мощными толчками. Но Чонгук даже не замедлился. Напротив, осознание того, что Чимин отключился, развязало ему руки окончательно. В его глазах полыхал холодный триумф. Он продолжал входить в Чимина — жестко, ритмично, безжалостно, вбиваясь в него снова и снова. Машина ходила ходуном на обочине, скрип металла сливался со стонами самого Чонгука, который отдавался этому акту с какой-то звериной одержимостью. Полчаса абсолютного, неконтролируемого насилия, пока, наконец, с рыком, полным собственнического удовлетворения, он не кончил в него — глубоко, выплескивая всё своё напряжение, словно пытаясь заполнить Чимина собой до последней капли. В этот самый момент по трассе медленно проезжал автомобиль. Намджун, не находивший себе места после того, как Чимин сбежал из кабинета, искал его повсюду. Его взгляд случайно упал на припаркованную на обочине машину. Намджун притормозил. Его сердце пропустило удар, когда он увидел силуэты в салоне. Чонгук, заметив чужие фары, не стал прикрываться. Он медленно поднял голову, глядя прямо в сторону автомобиля Намджуна. На его губах играла издевательская, хищная улыбка. Не выходя из Чимина, он наклонился и демонстративно, медленно впился в губы омеги, который лежал в глубоком обмороке. Это был жест абсолютного обладания — он показывал Намджуну, что его истинный не просто проиграл, он опоздал. Чимин был полностью сломлен, покорён и использован на глазах у того, кто хотел его защитить. Намджун застыл, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев. Его глаза наполнились болью и бессильной яростью, но Чонгук лишь сильнее прижал к себе безвольное тело Чимина, не сводя презрительного взгляда с соперника. Намджун выскочил из машины, его лицо исказилось от ярости, превратившейся в чистый ужас. Он сделал несколько шагов к машине Чонгука, его руки сжимались в кулаки, а в глазах полыхал огонь первобытной защиты. — Остановись, ублюдок! — прорычал Намджун, не веря своим глазам. Чонгук даже не подумал прервать ритм. Он сидел вполоборота, его рука крепко держала Чимина за бедро, прижимая того к себе. Он не просто продолжал — он двигался с демонстративной, размашистой силой, каждый раз доводя Чимина до грани, за которой тот уже не мог даже застонать. — Смотри, — с издевкой бросил Чонгук, глядя прямо в глаза ошарашенному учителю. — Смотри, как он принимает меня. Как он сжимается вокруг моего члена. Он мой до последней капли, Намджун. Видишь, как он расслаблен и покорно принимает мой размер? Ты опоздал. Намджун стоял, задыхаясь от увиденного. — Он моя истинная пара! — выкрикнул он, голос его сорвался. — Я чувствую его связь, ты не имеешь права так обращаться с ним! Чонгук лишь рассмеялся — холодно, уверенно, подавляя Намджуна своей аурой доминирующего альфы. В этот момент он сделал финальный, глубокий рывок, кончая в Чимина с нескрываемым удовольствием, вкладывая в этот жест всю свою власть. — Был пара, — отчеканил Чонгук, тяжело дыша и не выходя из него. — Теперь он мой. Он выносит мне детей, и мы будем вместе до самой смерти. Ты для него — лишь бледное воспоминание, от которого не останется и следа. Он перевел на Намджуна взгляд, от которого кровь стыла в жилах. — У тебя есть два пути, учитель. Либо ты исчезаешь из этого города, из этой жизни, из его памяти прямо сейчас — добровольно. Либо я уничтожу тебя. И поверь, я сделаю это так, что от тебя не останется даже праха. Решай. Намджун смотрел на безжизненное, измученное тело Чимина, которое Чонгук продолжал удерживать, как трофей, и понимал: законная «истинность» ничего не стоит против одержимости человека, готового убить за свою добычу.

***

Чимин открыл глаза, и первое, что он ощутил — это тяжесть собственного тела, которое буквально ныло от каждой мышцы. Он лежал в огромной кровати в доме Чонгука, в той самой спальне, ставшей его персональной темницей. Откинув одеяло, он увидел свою наготу и свежие следы на коже, и в ту же секунду на него нахлынули обрывки воспоминаний: машина, обочина, его собственная рука, натягивающая презерватив, его крики, его мольбы... и то, как он сам, в порыве отчаяния и ненависти, насадился на Чонгука. Его прошиб холодный пот. Он вспомнил обещание, которое давал матери — не становиться «игрушкой», не повторять её ошибок. Он сам нарушил всё. Он сам пришел к Чонгуку, сам спровоцировал это, сам поддался этому безумию. — Тварь... — прошептал Чимин, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Какая же я тварь... Он поднял голову и увидел Чонгука. Тот сидел в кресле у окна, освещенный утренним светом, и с нескрываемым, почти хищным интересом наблюдал за ним. На его лице не было ни капли раскаяния — лишь холодное, собственническое удовлетворение. Он наблюдал за тем, как Чимин осознает случившееся, как внутри омеги закипает ненависть к самому себе. — Проснулся? — голос Чонгука прозвучал мягко, почти ласково, что было в сто раз страшнее любого крика. Чимин вздрогнул, пытаясь прикрыться простыней, но Чонгук уже поднялся. Его движения были плавными, неспешными — движения хищника, который точно знает, что добыча никуда не денется. — Не вини себя так сильно, — Чонгук подошел к кровати и опустился на край, заставляя матрас прогнуться под его весом. Он протянул руку, чтобы провести пальцем по щеке Чимина, но тот дернулся, как от удара током. — Ты вчера был просто великолепен. Твоя решимость, твоя ярость... я никогда не видел, чтобы ты так отдавался мне. — Я проклинаю тот день, когда встретил тебя, — прохрипел Чимин, глядя на него с ненавистью, сквозь которую проступали слезы унижения. — Ты уничтожил меня. — Я сделал тебя своим, — поправил его Чонгук, и в его глазах блеснула сталь. — И ты сам это подтвердил. В той машине, в ту минуту, когда ты сам насаживался, ты подписала наш союз кровью и плотью. Ты теперь не просто моя игрушка, Чимин. Ты — часть меня. И если ты думаешь, что после вчерашнего ты можешь вернуться к своей «нормальной» жизни, ты глубоко заблуждаешься. Чонгук нагнулся ближе, шепча прямо в губы омеги: — Твоя мать не сможет тебя защитить. Намджун больше не придет. Ты теперь принадлежишь этому дому, и я буду учить тебя наслаждаться этим, пока ты не забудешь, что значит быть «свободным». Чимин закрыл глаза, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается. Он понял, что даже его попытка вырваться вчера была лишь игрой, в которую Чонгук позволил ему поиграть, чтобы в итоге привязать еще сильнее. Чонгук сбросил с себя последние остатки одежды, его движения были уверенными и не терпящими возражений. В комнате снова повисло это удушающее напряжение. Он смотрел на Чимина с жадностью, которая не знала границ, и от этого взгляда омегу бросало в дрожь. — Я соскучился, — низким, рокочущим голосом произнес Чонгук, подходя к кровати. — Целый час прошел с тех пор, как я вытащил из тебя свой член. Это слишком долго для меня. Чимин вжался в изголовье кровати, его лицо было бледным, а глаза горели ненавистью. — Хватит! Пожалуйста, хватит! Ты настоящий монстр, слышишь?! Ты не человек, ты животное, которое не может остановиться даже на секунду! В постели ты просто чудовище, мне больно от одного твоего вида! Он отчаянно пытался отползти, но Чонгук уже навис над ним, придавливая своей массой к матрасу. — Перестань! — кричал Чимин, когда альфа начал раздвигать его ноги. — Если ты не можешь остановиться, то хотя бы надень презерватив! Умоляю, используй хоть что-то, чтобы я не чувствовал тебя внутри так... так бесцеремонно! Чонгук лишь горько усмехнулся, его рука жестко зафиксировала бедро Чимина, не давая тому даже дернуться. — Я хочу, чтобы ты чувствовал всё, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли жалости. — Никакие пакеты не должны разделять нас. Я хочу чувствовать, как ты пульсируешь вокруг меня, как ты принимаешь мою жизнь, как ты растекаешься под моим напором. Ты должен знать, кто ты для меня. Одним резким, не терпящим отлагательств движением Чонгук вошел в него. Чимин захлебнулся стоном, его спина выгнулась, а пальцы впились в плечи альфы, оставляя глубокие царапины. Чонгук не стал медлить — он вбился до самого предела, заполняя Чимина собой полностью, игнорируя всхлипы и мольбы омеги. — Ты такой узкий, такой податливый, — выдохнул Чонгук, начиная двигаться. — Ты создан для того, чтобы принимать меня именно так. Без преград. Без лжи. Каждый толчок был глубоким и болезненным, заставляя Чимина терять остатки сознания. Он чувствовал, как Чонгук буквально штампует его своей силой, не оставляя места ни для чего, кроме этого бесконечного, мучительного ритма. Чимин хотел кричать, но из его горла вырывались лишь тихие, сдавленные всхлипы, пока Чонгук, как одержимый, продолжал свое властное наступление. Чонгук перехватил запястья Чимина в полете, когда те уже были готовы в очередной раз полоснуть его по лопаткам. Его хватка была железной — он пригвоздил руки омеги к матрасу над его головой, лишая возможности даже дернуться. — Ты думаешь, это поможет? — прорычал Чонгук, глядя на Чимина сверху вниз. Его лицо было искажено маской первобытного возбуждения. — Считаешь меня монстром за то, что я беру то, что по праву принадлежит мне? Он подался вперед, вбиваясь в Чимина с такой силой, что кровать отозвалась жалобным стоном, а Чимин сдавленно охнул, выгнувшись дугой. Удары были ритмичными, глубокими и безжалостными. Чонгук двигался так, будто хотел стереть саму личность Чимина, оставив от него лишь оболочку, полностью подчиненную его воле. — Ты ведешь себя как дикий зверь, — усмехнулся Чонгук, хотя в его глазах не было веселья, только темный голод. — То царапаешься, как дикая кошка, то кусаешься, как загнанная лиса... Тебе нравится играть со мной? Нравится эта игра в «жертву и охотника»? Он резко увеличил темп, не давая Чимину ни единого шанса восстановить дыхание. Каждый толчок отдавался в теле омеги острой, почти обжигающей вспышкой. — Ну же, покажи мне свою дикость, — требовал Чонгук, наваливаясь на него всем весом и прижимая к кровати так, что Чимин не мог даже глубоко вдохнуть. — Покажи, как ты умеешь бороться, когда у тебя нет путей к отступлению. Или ты всё-таки признаешь, что тебе нравится этот ритм? Что ты просто не можешь без того, чтобы я не владел тобой до самого предела? Чимин захлебывался слезами и стонами, его тело было горячим от напряжения и боли. Он больше не пытался царапаться — его пальцы лишь судорожно сжимали простыни, потому что Чонгук лишил его возможности даже защищаться, поглощая его целиком в этом безумном акте владения. Чимин, тяжело дыша и едва переводя дух после недавнего безумия, с ненавистью посмотрел на Чонгука. Его тело дрожало от изнеможения, но в глазах по-прежнему горел огонь, который альфа никак не мог погасить. — Ты... ты просто тупой эгоист, — выплюнул Чимин, каждое слово давалось ему с трудом. — Одержимый собственник, ревнивый козел! Тебе плевать на мои чувства, на мою жизнь, на мою мать! Тебе нужно только одно — подчинить меня своей прихоти! Чонгук, который до этого момента выглядел как хищник, наслаждающийся добычей, вдруг замер. На его губах медленно расплылась довольная, пугающая улыбка. Он не разозлился — напротив, слова Чимина, кажется, только подогрели его азарт. — О, — протянул Чонгук, неспешно выбираясь из Чимина. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Он отстранился, отошел к массивному кожаному креслу и, тяжело опустившись в него, вытянул ноги. — Твой язык за этот месяц стал гораздо длиннее, Чимин-и. Столько дерзости в этих губах... Видимо, его нужно занять чем-то более полезным, чтобы он не тратил силы на пустые оскорбления. Чонгук жестом указал на себя, всем своим видом показывая, что ждет подчинения. — Иди сюда, — скомандовал он, глядя на омегу с вызовом. — Начни сосать. Я хочу почувствовать тебя по-настоящему. Хочу знать, насколько хорошо ты научился быть послушным, когда твоя гордость мешает тебе делать то, что я хочу. Чимин, сидя на смятых простынях, отшатнулся, прижимая руки к груди. — Никогда, — процедил он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от отвращения. — Я не стану этого делать. Ты — свинья, Чонгук. Грязная, похотливая свинья. И я скорее умру, чем коснусь тебя своими губами. Чонгук даже не моргнул. Его улыбка стала холоднее, а взгляд — тяжелее. Он медленно поднялся с кресла, сокращая расстояние между ними в два широких шага. — Умереть ты всегда успеешь, — тихо сказал он, нависая над Чимином. — А вот научиться повиноваться — это то, чему я посвящу всё оставшееся время. Ты можешь называть меня как угодно, но твое тело говорит совсем другие вещи. И если ты не сделаешь это сам, мне придется помочь тебе понять, кто здесь главный. Ну же, Чимин, не заставляй меня терять терпение. Считаю до трех. Чимин, с ненавистью в глазах, проклял его последними словами, но выбора у него не оставалось — каждый отказ лишь превращал Чонгука в еще более жестокого зверя. Он опустился на колени, чувствуя, как холодный воздух комнаты контрастирует с жаром, исходящим от альфы. Когда он взял его в рот, он сразу понял, что Чонгук не преувеличивал: член был пугающе большим, он упирался в горло, вызывая непроизвольный рвотный позыв и слезы, которые тут же брызнули из глаз омеги. Чимин двигался медленно, пытаясь привыкнуть, но Чонгук лишь раздраженно дернул его за волосы, заставляя взять глубже. — Вот так, лисенок, — поощрял его Чонгук, поглаживая Чимина по затылку. — Хорошо учишься. Еще немного, и ты поймешь, что тебе нравится быть полезным. Но терпение Чонгука было коротким. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым, а движения бедер — резкими и нетерпеливыми. Он не дождался, пока Чимин адаптируется: грубо схватив его за подбородок, он начал вбиваться в его рот с той же яростью, с какой брал его тело. Чимина тошнило, его горло спазмировало, губы ныли от растяжения, но Чонгук не давал ему отстраниться. Каждый толчок был болезненным, заполняющим всё пространство его рта до такой степени, что дышать становилось невозможным. — Не смей закрывать рот, — прошипел Чонгук, нанося один за другим мощные удары. Вскоре тело Чонгука напряглось, и он, не вынимая члена, с силой кончил прямо в горло Чимина. Он удерживал голову омеги, не позволяя выплюнуть ни капли, заставляя его глотать всё, пока последний толчок не сотряс их обоих. Когда всё закончилось, Чонгук отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на Чимина, который, задыхаясь и давясь слезами, вытирал рот тыльной стороной ладони. Альфа с довольной ухмылкой наблюдал за его состоянием, наслаждаясь тем, как полностью он сломил его сопротивление.

***

Ночной воздух в доме был тяжелым и неподвижным. Когда Чимин пришел в себя, часы на стене показывали три часа ночи. Тело горело, а во рту пересохло так, что язык прилипал к небу. Он осторожно, стараясь не дышать, высвободился из железной хватки спящего Чонгука. Каждый шаг по холодному полу отдавался болью в пояснице, но жажда была сильнее. На кухне царил полумрак. Чимин стоял спиной к лестнице, жадно припав к стакану с водой. В этот момент Дженни, которая тоже не могла уснуть, спускалась вниз. Она замерла на последних ступенях, прикрыв рот рукой от ужаса. Свет из окна падал на спину Чимина, и она увидела страшную картину: живого места не было. Вся спина, плечи и шея омеги были покрыты багровыми пятнами, засосами и глубокими следами зубов Чонгука. Это выглядело не как страсть, а как клеймление дикого зверя. Тишину разорвали тяжелые шаги. Чонгук спустился следом, абсолютно нагой, не скрывая своего превосходства. Он подошел к Чимину со спины, по-хозяйски обхватывая его за талию и вжимая в себя. — Почему ты ушел без разрешения? — прошептал он, и его голос в ночной тишине прозвучал как гром. Чимин, вздрогнув, попытался отстраниться, но силы были неравны. — Я... я просто хотел пить. Я что, даже на это должен просить разрешения? Ты совсем обезумел? Чонгук ничего не ответил. Он подхватил Чимина под бедра и одним рывком усадил на кухонный стол, сбрасывая на пол посуду. Раздвинув его колени, он посмотрел в глаза Чимина тем самым голодным взглядом, который не предвещал ничего хорошего. — Да. Ты должен спрашивать всё, — отрезал он и без всякой прелюдии, резким толчком вошел в него до самого упора. Чимин вскрикнул, его пальцы впились в широкие плечи Чонгука. Дженни в тени лестницы зажмурилась, не в силах смотреть на это безумие. Но то, что произошло дальше, шокировало бы любого. Чимин, который еще днем проклинал его, теперь судорожно обнимал альфу ногами. Его стоны стали громче, в них смешались боль и необъяснимая, дикая жажда. — Ты монстр... — всхлипывал Чимин, притягивая Чонгука для поцелуя. — Монстр... Они двигались в унисон, забыв обо всем на свете. Чимин, окончательно потеряв рассудок от этой зависимости, выгнулся и прошептал прямо в губы альфе: — Сильнее... грубее... не останавливайся... — Тебе всегда мало, мой лис, — прорычал Чонгук, увеличивая темп. Массивный кухонный стол скрипел и вибрировал под их тяжестью, а в ночной тишине разносились только звуки их тяжелого дыхания и влажных столкновений тел. Они не замечали ни Дженни, ни того, что их «союз» превратился в нечто пугающее и неразрывное. Чонгук не просто брал его на этом столе — он хотел доказать свою абсолютную власть над каждым сантиметром тела Чимина. С рычанием он обхватил бедра омеги и рывком поднял его на вес. Чимин инстинктивно обвил ногами его талию, сильнее насаживаясь на него. Чонгук вбивался в него с такой силой, что голова Чимина запрокидывалась назад, а из горла вырывались надрывные, хриплые стоны. Дженни, застывшая в тени, не могла отвести взгляд от этой пугающей и откровенной сцены. Свет кухонной лампы отчетливо выделял, как огромный, напряженный член Чонгука раз за разом исчезает в узком, истерзанном теле Чимина. Это было зрелище на грани искусства и насилия, которое лишило её дара речи. — Нам пора в спальню, — прохрипел Чонгук, его голос вибрировал от животного возбуждения. — Мы продолжим там. До самого утра. Он не стал выходить из него. С каждым тяжелым шагом в сторону лестницы, Чонгук специально приседал или толкал бедрами вперед, заставляя себя входить в Чимина еще глубже. Чимин впился зубами в плечо и шею альфы, оставляя на его коже кровавые отметины, и кричал от смеси обжигающей боли и невыносимого, грязного удовольствия. Каждая ступенька отдавалась новым толчком внутри Чимина. Его стоны эхом разносились по пустому дому, превращая полночную тишину в гимн их одержимости. Дженни осталась стоять на пустой кухне, глядя на брошенный стакан воды и перевернутую посуду. В её ушах всё еще стоял скрип стола и крики Чимина. Она видела монстра и его добровольную жертву, и теперь понимала: Чимин не просто в плену у Чонгука, он в плену у собственных чувств, которые он не может контролировать. Как только дверь спальни с грохотом захлопнулась, Чонгук без тени осторожности швырнул Чимина на кровать. Матрас спружинил, и омега едва успел вдохнуть, как тяжелое, горячее тело альфы снова навалилось сверху, не давая ни секунды передышки. Чонгук вбивался в него с новой силой, словно те несколько минут, что они провели на кухне, лишь раззадорили его аппетит. Чимин задыхался, впиваясь пальцами в подушки, его тело выгибалось под каждым мощным ударом. — Пожалуйста... Чонгук... потише... — простонал Чимин, его голос дрожал от изнеможения. — Ты слишком... слишком груб... мне больно... Его слова, полные мольбы, подействовали на Чонгука как красная тряпка на быка. Он перехватил руки Чимина, прижимая их к изголовью кровати, и заглянул ему прямо в глаза — его собственный взгляд был темным, почти черным от первобытной жажды обладания. — Я не знаю, что такое нежность, Чимин-и, — прорычал он, и в этом рыке слышалась пугающая честность. — И я не собираюсь притворяться. Ты мой, а значит, ты примешь меня таким, какой я есть. Вместо того чтобы замедлиться, Чонгук резко сменил угол и начал входить еще глубже, еще жестче, заставляя кровать биться об стену в такт его движениям. Каждый толчок был направлен на то, чтобы сломить последние остатки воли омеги. — Если тебе больно — привыкай, — прошептал Чонгук, прикусывая мочку уха Чимина. — Я буду трахать тебя так сильно, пока ты не забудешь само слово «нежность». Пока твоё тело не научится желать только этой боли. Пока ты не поймешь, что другой ласки для тебя больше не существует. Чимин вскрикнул, его стон перешел в надрывный хрип. Он чувствовал, как Чонгук буквально забивает свое присутствие в него, не оставляя места для мыслей, для протеста, для самой жизни вне этой комнаты. Под этим натиском Чимин снова начал терять связь с реальностью, подчиняясь дикому ритму монстра, который стал его единственным миром.

***

Три дня превратились в бесконечный цикл из боли, забытья и тяжелого, дурманящего секса. Чимин был настолько измотан, что большую часть времени проводил в глубоком, почти безжизненном сне, из которого его вырывали лишь властные толчки Чонгука, заставляя снова и снова возвращаться в реальность, где он принадлежал только этому альфе. В тот день, когда мать Чимина, обезумевшая от страха и неведения, ворвалась в дом Чонгука, она застала омегу в полузабытьи на огромной кровати. Чимин едва приоткрыл глаза, не узнавая даже собственную мать. Чонгук преградил ей путь, стоя в дверях спальни с выражением лица, в котором читалось ледяное спокойствие хищника. — Убирайся, — коротко бросил он, даже не повышая голоса. — Забудь о Чимине. Он теперь мой. Навсегда. Мать Чимина, задыхаясь от ярости, вцепилась в дверной косяк, её голос сорвался на крик: — Ты думаешь, я не знала?! Я два года назад поняла, что ты не отстанешь! Я видела, как ты кружишь вокруг него, как всегда находишь дурацкие предлоги, чтобы встретиться, чтобы вывести его из себя, чтобы заставить его ненавидеть тебя! Она дрожащей рукой указала на сына, который лежал на кровати — бледный, с синяками на запястьях и шее. — Его ненависть тогда была лишь защитой, лишь игрой, чтобы не сойти с ума от твоих преследований! Ты методично ломал его, годами подбираясь к этому моменту! Ты — монстр, и я проклинаю тот день, когда ты обратил на него свое внимание! Чонгук даже не дрогнул. Напротив, он усмехнулся, и эта улыбка была полна жестокого торжества. — Ты права, — признал он, медленно приближаясь к ней. — Я выжидал. Я провоцировал его, я бесил его, я доводил его до истерик, чтобы он пришел ко мне сам. И теперь, когда он мой, ты думаешь, я отдам его обратно? Ты опоздала на два года, женщина. Он захлопнул дверь прямо перед её лицом, отсекая Чимина от единственного человека, который пытался его спасти. За дверью остались лишь крики матери и холодное, звенящее молчание дома, в котором для Чимина больше не было выхода. Чимин сорвался с кровати, едва держась на дрожащих ногах. Его захлестнула такая волна ярости, что физическая боль на мгновение отступила. Он подлетел к Чонгуку и с размаху влепил ему пощечину, вложив в этот удар все унижение последних дней. — Тварь! Ты просто расчетливая, мерзкая тварь! — закричал Чимин, замахиваясь снова. Но Чонгук среагировал мгновенно. Он перехватил тонкое запястье Чимина в воздухе и сжал его так сильно, что омега вскрикнул. — Хватит меня бить, истеричка, — прорычал Чонгук, притягивая его вплотную к своему обнаженному телу. — Твои удары ничего не изменят. Ты только зря тратишь силы, которые тебе еще пригодятся. — Ты специально это делал! — Чимин захлебывался слезами, пытаясь вырваться. — Все эти два года... Ты специально подпитывал мою ненависть, специально изводил меня, чтобы в итоге просто затащить в постель и растоптать! Ты старый мудак, которому нравится ломать тех, кто слабее! Чонгук приподнял бровь, и в его глазах блеснула опасная усмешка. — Старый? — переспросил он, прижимая Чимина к стене. — Мне всего двадцать восемь, лисенок. Я старше тебя всего на десять лет. Это идеальный возраст, чтобы научить тебя жизни. И не делай вид, что тебе не нравилось наше противостояние. Ненависть — это тоже страсть, просто ты боялся себе в этом признаться. Чимин перестал бороться. Он просто обмяк в его руках, и из его глаз потекли горькие, бессильные слезы. Его плечи дрожали от рыданий. — Пожалуйста... — прошептал он, глядя на Чонгука сквозь пелену слез. — Умоляю, отпусти меня. Ты уже получил всё, что хотел. Ты уничтожил мою репутацию, ты забрал моё тело, ты выгнал мою мать... Неужели тебе этого мало? Просто дай мне уйти и никогда больше не видеть твоего лица. Чонгук молча смотрел на него, стирая большим пальцем слезу с его щеки. Его взгляд на секунду смягчился, но хватка на талии осталась такой же собственнической. Чонгук не ответил на мольбы. В его глазах не было жалости — только холодная решимость довести свое доминирование до абсолюта. Он рывком подхватил Чимина под мышки и, игнорируя его крики и попытки вырваться, потащил через весь дом к веранде с панорамными стеклами, выходящими во двор. Там, за стеклом, всё еще стояла его мать, в отчаянии пытаясь достучаться до охраны или найти способ войти. Чонгук прижал Чимина спиной к холодному стеклу прямо перед глазами женщины. — Смотри на неё, — прорычал Чонгук, разворачивая лицо Чимина к окну. — Смотри на свою мать и пойми раз и навсегда: никто тебя не спасет. Ты принадлежишь мне. Чимин забился в его руках, его охватил первобытный ужас. — Нет! Пожалуйста, не здесь! Чонгук, она же всё видит! Умоляю! — кричал он, захлебываясь слезами, но Чонгук был неумолим. Он вошел в него одним резким, сокрушительным движением, заставив Чимина вскрикнуть от боли и унижения. Мать за стеклом в ужасе закричала, закрывая лицо руками и падая на колени, но Чонгук заставил Чимина смотреть прямо на неё. Он трахал его с какой-то запредельной жестокостью, вбиваясь в его тело так, что стоны омеги превращались в хриплый вой. Чимин пытался оттолкнуться от стекла, пытался сползти на пол, но Чонгук железной хваткой держал его за бедра, продолжая свой безжалостный ритм. Каждый толчок был как удар, выбивающий из Чимина остатки рассудка. Он видел искаженное болью лицо матери по ту сторону стекла и понимал, что это — конец. Чонгук не просто брал его тело, он публично уничтожал его душу, стирая всякое достоинство. Этот акт был окончательным заявлением о правах: Чонгук показал всему миру, и прежде всего самому Чимину, что преград для его власти не существует.

***

Прошел месяц, но для Чимина время словно застыло в том кошмарном дне на веранде. Он шел по школьному коридору, опустив голову, стараясь стать невидимым, но тишина вокруг него была обманчивой. Стоило ему пройти мимо групп учеников, как за спиной раздавался ядовитый шепот, жалящий больнее хлыста. — Смотрите, идет «лисичка» Чонгука, — хихикала одна из популярных девушек, демонстративно поправляя волосы. — Говорят, на нем живого места нет. Чонгук использует его как дешевую игрушку, выжимает всё до капли, а потом выбрасывает. — Да уж, — подхватила другая, окинув Чимина презрительным взглядом. — Вы только посмотрите на его шею, он даже шарфом не может скрыть эти метки. Чонгук просто метит свою территорию, чтобы другие альфы даже не смотрели в сторону этого мусора. Чимин ускорил шаг, впиваясь ногтями в ладони, но слова летели вслед, как камни: — Неужели он серьезно думает, что Чонгук на нем женится? Омега из такой нищей семьи... Чонгуку нужно положение, статус, а не этот оборванец. Поиграет еще пару недель и выбросит на помойку, где ему и место. Чимин зашел в туалет и прислонился к холодному кафелю, тяжело дыша. Он ненавидел их всех, но больше всего он ненавидел себя за то, что они были правы в одном: он действительно был лишь собственностью, вещью, которую Чонгук выставлял напоказ, когда хотел. Его репутация, о которой он так пекся, была растоптана в пыль. В зеркале на него смотрел бледный юноша с потухшими глазами. Школьные будни превратились в полосу препятствий, где каждый взгляд был плевком. Он знал, что Чонгук заберет его после уроков, и эта мысль вызывала одновременно дрожь страха и странное, болезненное чувство зависимости. Внезапно дверь туалета открылась, и те самые девушки вошли внутрь, продолжая свой разговор, не заметив Чимина за кабинкой. — Говорят, Чонгук уже присмотрел себе невесту из влиятельного клана, — громко произнесла одна из них. — А этот... ну, он просто для того, чтобы спускать пар. Бедный Чимин, он даже не понимает, что его сказка скоро закончится очень грязно. Чимин замер на мгновение, прислонившись к холодной двери кабинета. Внутри него бушевал настоящий шторм. С одной стороны, мысль о свадьбе Чонгука на другой дарила призрачную надежду: «Если он женится, он оставит меня. Он наиграется, найдет себе равную, и я, наконец, стану свободным». Эта мысль должна была приносить облегчение, но вместо этого сердце предательски сжалось, пронзенное острой, ядовитой болью. Он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что за этот месяц его тело и разум привыкли к присутствию монстра настолько, что мысль о его уходе вызывала не только радость, но и пугающую пустоту. «Это просто стокгольмский синдром. Это не любовь. Это не может быть любовью», — лихорадочно шептал он себе под нос, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Он резко тряхнул головой, стараясь выбросить из мыслей образ Чонгука и те унизительные слова девушек в туалете. Ему нужно было сосредоточиться на чем-то приземленном, на чем-то, что не имело отношения к его разрушенной жизни. Чимин толкнул тяжелую дверь кабинета биологии. Запах антисептиков и старых учебников ударил в нос. Он прошел к своей последней парте, стараясь не смотреть на одноклассников, которые тут же замолкли, провожая его косыми взглядами. Сев за стол, он открыл тетрадь и уставился на схему строения клетки, но перед глазами всё равно стояло лицо Чонгука в ту ночь на кухне и его властный голос: «Ты — мой до самой смерти». В этот момент дверь кабинета снова открылась, и вошел учитель. Чимин вздрогнул, вспомнив Намджуна и ту сцену в машине, которую Чонгук заставил его увидеть. Теперь каждый взрослый альфа в школе казался ему либо врагом, либо жертвой Чонгука. Урок начался, но Чимин не мог написать ни строчки. Внезапно его телефон, лежащий в кармане, завибрировал. Это было сообщение от Чонгука: «Жду тебя через 10 минут у ворот. У нас важный ужин с моим мачехой. Оденься прилично». Чимин уже начал собирать вещи, его руки дрожали от страха перед Чонгуком, который ждал у ворот. Но стоило ему сделать шаг к выходу, как Намджун преградил ему путь. Учитель выглядел измученным, его глаза были красными от бессонных ночей, а в воздухе между ними мгновенно вспыхнула та самая искра истинности, которую Чонгук так яростно пытался выжечь. — Чимин, стой, — голос Намджуна сорвался. — Я не могу... Я пытался уехать, пытался забыть то, что видел в той машине, но это выше моих сил. Ты — мой истинный. Моя душа рвется на части, зная, что этот монстр делает с тобой каждый день. Намджун осторожно, почти благоговейно коснулся подбородка Чимина, заставляя его поднять голову. Его пальцы были теплыми и нежными — полная противоположность железной хватке Чонгука. Он взял ладонь Чимина и с силой прижал её к своей груди, прямо над бьющимся сердцем. — Чувствуешь? Оно бьется только для тебя, — прошептал Намджун. В этот момент природа взяла своё. Истинность, которую нельзя обмануть, отозвалась в груди Чимина тягучей, ноющей болью. Его внутренний омега заскулил, узнавая своего настоящего альфу. Это было тепло, спокойствие и защита — всё то, чего Чонгук лишил его, заменив на страх и похоть. Чимин почувствовал, как его воля тает, как ему хочется просто прижаться к Намджуну и спрятаться от всего мира. Но реальность ударила под дых. За окном, прямо у ворот школы, в черном блестящем автомобиле сидел человек, который не знает пощады. Человек, который разрушит жизнь Намджуна в ту же секунду, если увидит эту сцену. — Намджун-хён... — прошептал Чимин, и слезы снова покатились по его щекам. — Пожалуйста, отпусти. Он ждет. Если он зайдет сюда и увидит тебя рядом со мной... он убьет тебя. Он не шутил тогда на дороге. Чимин закрыл глаза, разрываясь между зовом крови и инстинктом самосохранения. Сердце под его ладонью билось ровно и искренне, а снаружи рычал мотор машины Чонгука, напоминая о том, что время вышло. Грохот выбитой двери прозвучал как смертный приговор. Чонгук стоял на пороге, и его аура была настолько тяжелой и черной, что воздух в кабинете биологии словно превратился в яд. Он не кричал — он действовал с пугающей, отточенной яростью. Одним рывком Чонгук оказался рядом с ними. Намджун не успел даже выставить руки, когда кулак альфы впечатался ему в челюсть. Учитель отлетел в сторону, снося стулья и ударяясь спиной о лабораторный стол. — Чонгук, стой! — закричал Чимин, бросаясь к нему, но Чонгук лишь ледяным взглядом пригвоздил его к месту. — Заткнись. Слово скажешь — и я убью его прямо здесь, — процедил он сквозь зубы. Чонгук навис над упавшим Намджуном. Он начал бить его методично, с какой-то извращенной жестокостью, целясь в лицо, в живот, в ребра. Кровь брызнула на кафель, на учебники. — Как ты посмел... — каждый удар сопровождался рычанием Чонгука. — Как ты, жалкий червь, посмел касаться моей собственности?! Моего мужа?! Он — смысл моей жизни, моя любовь, а ты... ты просто ошибка, которую я сейчас исправлю! Чимин задыхался от ужаса, видя, как Намджун перестает сопротивляться, превращаясь в кровавое месиво. Но Чонгук внезапно остановился. Он обернулся к Чимину, и в его глазах пылало такое безумие, какого омега не видел никогда. — Теперь ты, — выдохнул он. Чонгук схватил Чимина за волосы и потащил к тому самому столу, где лежал полуживой Намджун. Он хотел, чтобы истинный видел всё. Одним резким движением он рванул школьные брюки Чимина, ткань с треском разошлась. — Нет... Чонгук, только не здесь... Намджун-хён... — молил Чимин, но Чонгук уже развернул его спиной, прижимая лицом к холодной поверхности стола. Он вошел в него мгновенно, без подготовки, с такой разрушительной силой, что Чимин вскрикнул, и этот крик, полный боли и агонии, эхом отразился от стен кабинета. Чонгук двигался как одержимый, вбиваясь в Чимина так глубоко, словно хотел оставить свой след внутри его костей. — Ты мой! Мой! — рычал Чонгук, вгрызаясь зубами в шею Чимина, прямо в старое клеймо, разрывая кожу до крови и ставя новое, еще более глубокое и болезненное. Чимин видел перед собой только окровавленную руку Намджуна, которая бессильно дернулась на полу. Его мир окончательно рухнул. Чонгук не просто наказывал его — он выжигал истинность из его крови, заменяя её своим запахом, своей болью и своей больной, удушающей любовью. Когда Чонгук закончил, в кабинете повисла звенящая, мертвая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Намджуна на полу. Чонгук медленно отстранился, его движения стали пугающе спокойными. Он небрежно стер кровь со своих губ после поцелуя, который для Чимина ощущался как печать проклятия. Видя, что Чимин едва держится на ногах, Чонгук снял свой дорогой пиджак и бережно, почти ласково укрыл им обнаженные ноги омеги. Он подобрал разорванные школьные брюки, словно это была лишь незначительная деталь, и, подхватив Чимина на руки в стиле невесты, прижал его к своей груди. В этот момент Чимин, чья психика не выдержала запредельного ужаса и боли, окончательно провалился в обморок, его голова бессильно упала на плечо альфы. Чонгук вышел из кабинета, пиная дверь ногой. Его рубашка была расстегнута, руки по локоть в крови Намджуна, а во взгляде читалось такое темное, нечеловеческое безумие, что ученики в коридоре в ужасе вжимались в стены. — Господи... посмотрите на его руки... — прошептала одна из тех самых девушек, её голос дрожал от страха. — Он же его чуть не убил... — Он не просто его трахает, — добавила другая, глядя на то, как бережно Чонгук прижимает к себе бессознательного Чимина. — Он одержим. Он уничтожит любого, кто просто посмотрит в сторону Чимина. Тот слух про свадьбу... это не слух. Чонгук действительно забирает его себе навсегда. Весь колледж провожал их мертвой тишиной. Чонгук шел к выходу уверенным шагом, не обращая внимания на шепот. Для него в этом мире больше не существовало ни законов, ни морали — только этот хрупкий омега на его руках. Когда они вышли на улицу, Чонгук посадил Чимина в машину и, прежде чем завести мотор, бросил последний взгляд на окна школы. Он добился своего: теперь каждый знал, что Чимин — это запретная зона, помеченная кровью и безграничной властью. Школьные коридоры гудели, как растревоженный улей. События в кабинете биологии обросли невероятными подробностями, и теперь каждый считал своим долгом высказаться. — Жалкий выскочка! — выкрикнула одна из девушек в толпе, чьё лицо исказилось от зависти. — Он просто дешёвый соблазнитель. Посмотрите, как он строит из себя жертву, пока за него готовы убивать! Он живёт в роскоши, спит на шёлке, а мы должны верить, что ему «плохо»? Да он просто продал себя подороже! Толпа согласно зашумела, подхватывая ядовитые слова. Но внезапно шум стих, когда из-за угла медленно вышла Асу. Она была дочерью влиятельного партнёра семьи Чонгука и той, кого в светских кругах уже давно прочили ему в жёны. Её взгляд был холодным и полным превосходства. — Вы зря тратите свои нервы, девочки, — лениво произнесла Асу, поправляя безупречный маникюр. — Чимин для Чонгука — не более чем временное увлечение, острая приправа к его скучной жизни. Она подошла ближе к группе сплетниц, и её голос зазвучал твёрдо и уверенно: — Чонгук — мужчина с амбициями. Ему нужна женщина, которая сможет стоять с ним рядом на приёмах, а не этот нищий омега, который умеет только плакать и раздвигать ноги. Поиграет, сломает окончательно и выбросит, как надоевшую вещь. В конечном итоге он женится на мне. Наш союз — это бизнес, это статус, это будущее. А Чимин... он просто грязь на подошве его дорогих туфель, которую скоро сотрут и забудут. Асу победно улыбнулась, веря в каждое своё слово. Она была убеждена, что страсть Чонгука к Чимину — лишь вспышка безумия, которую можно переждать. Она не видела того выражения лица, с которым Чонгук выносил Чимина из школы, и не понимала, что для Чонгука этот омега стал самой жизнью, а не просто «игрушкой». Асу стояла посреди коридора, её глаза горели фанатичным блеском. Она обвела присутствующих торжествующим взглядом, словно уже примеряла обручальное кольцо. — Вы все просто не понимаете самого главного, — заявила она, и её голос эхом отозвался от стен. — Я — истинная Чонгука. Природа не ошибается. То, что сейчас происходит с этим жалким Чимином — это просто гормональный сбой, временное помешательство на фоне его сопротивления. Чонгуку всегда нравилось ломать тех, кто говорит ему «нет». Она сложила руки на груди, гордо вскинув подбородок: — Но когда пыль усядется, когда он насытится этим нищим телом, зов крови возьмёт своё. Чонгук сам прибежит ко мне. Он упадет на колени передо мной, умоляя о прощении за то, что тратил время на эту «грязь». Истинные всегда возвращаются друг к другу. Наш брак предначертан звездами, а не жалкими школьными интригами. Девушки вокруг притихли. Если Асу действительно его истинная, то положение Чимина становилось еще более катастрофическим. Однако Асу не учитывала одного: Чонгук давно перестал считаться с законами природы. Для него не существовало «судьбы» — он сам был судьбой. Он уже однажды растоптал истинную связь Чимина и Намджуна, показав, что его одержимость сильнее любого природного зова.

***

Чимин открыл глаза, когда салон автомобиля заполнил резкий, оглушительный звук — Чонгук с силой ударил по рулю. Голова омеги всё еще кружилась, а тело ныло после того, что произошло в кабинете, но обстановка в машине была не менее пугающей. Чонгук сидел за рулем, его костяшки пальцев побелели от того, как сильно он сжимал кожу рулевого колеса. Челюсти были плотно сжаты, а вены на шее вздулись. Он не смотрел на дорогу — его взгляд был направлен куда-то сквозь лобовое стекло, полный неконтролируемой, первобытной ярости. — Почему... — прорычал Чонгук, и этот голос заставил Чимина вжаться в сиденье. — Почему ты всегда, черт возьми, выводишь меня из себя?! Он снова ударил по рулю, так что машина на мгновение вильнула на пустой дороге. — Я даю тебе всё! Я мечу тебя как свою собственность, я уничтожаю каждого, кто смеет на тебя дышать! — Чонгук резко повернул голову к Чимину, и его глаза были красными от ярости и напряжения. — А ты... ты идешь к этому ничтожеству? Ты позволяешь ему касаться твоего сердца? После всего, что я сделал?! Чимин молчал, его губы дрожали. Он видел, что Чонгук сейчас находится на грани — одно неверное слово, и он может просто свернуть с обрыва. — Я пытаюсь быть... я пытаюсь держать себя в руках, — Чонгук тяжело дышал, его грудная клетка ходила ходуном. — Но ты заставляешь меня превращаться в дьявола, Чимин. Ты заставляешь меня пачкать руки в крови! Ты хоть понимаешь, что если бы я не любил тебя так сильно, я бы просто сломал тебе шею прямо там, на том столе? Чонгук резко затормозил прямо посреди дороги, так что шины взвизгнули. Он схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть на свои окровавленные руки. — Смотри на это! Это твоя вина! Это ты заставил меня это сделать! Ты принадлежишь мне, и если я еще раз увижу, что ты ищешь утешения у другого, я выжгу это учебное заведение до основания вместе со всеми, кто там находится! — Останови машину! — закричал Чимин, и его голос сорвался на хрип. — Останови сейчас же и отстань от меня! Ты женишься на своей Асу, на этой богатой суке, которая всем орет, что она твоя истинная! Тебе можно всё, а мне... мне нельзя даже дышать рядом со своим истинным?! Чонгук резко нажал на тормоза, и Чимина по инерции бросило вперед. Альфа повернулся к нему, его глаза сузились. — Какая к черту Асу? — прорычал он, и в его голосе послышалась ледяная сталь. — Эта девка может орать что угодно. Мне плевать на её «истинность». Я уже сказал: я женюсь только на тебе. Ты — мой единственный выбор, и никакие законы природы или бизнеса этого не изменят. Чимин в ярости ударил по его руке, когда Чонгук попытался коснуться его лица. — Мне плевать на твою женитьбу! — Чимин захлебывался от слез и злости. — Ты думаешь, я буду твоим вечно? Как только мне исполнится 18, как только я получу аттестат, я сбегу! Я исчезну из этой страны навсегда! Ты никогда меня не найдешь! Я лучше буду гнить в нищете на другом конце света, чем проведу с тобой еще хоть один день в этом аду! Лицо Чонгука на мгновение окаменело. Обещание Чимина сбежать ударило по его самому слабому месту — страху потери контроля. Он медленно придвинулся к Чимину, заполняя собой всё пространство салона. — Сбежишь? — тихо, почти шепотом переспросил он, и от этого шепота по коже Чимина побежали мурашки. — Ты думаешь, границы штатов или океаны тебя спасут? Ты думаешь, я дам тебе дожить до восемнадцати с такими мыслями в голове? Чонгук резко перехватил обе руки Чимина одной ладонью и прижал их к потолку машины, нависая над ним всем телом. — Ты не получишь аттестат, Чимин-и. Ты не выйдешь из этого дома без моего ведома. Если ты думаешь о побеге, значит, я дал тебе слишком много свободы. Я запру тебя в подвале, если понадобится. Я свяжу тебя и буду кормить с рук, пока ты не забудешь, как выглядит улица. Из моей жизни уходят только в могилу, и ты это прекрасно знаешь. — Ты не отпустишь меня до самой смерти? Хорошо, — Чимин горько усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любых слез. — Тогда я убью себя. Я выпью таблетки, вскрою вены или просто перестану дышать. Я найду способ уйти туда, куда твоя власть не дотянется. Ты можешь владеть моим телом, но ты никогда не заставишь мое сердце биться, если я решу, что оно должно остановиться. В машине повисла тяжелая, удушающая тишина. Чимин ждал вспышки гнева, удара или новых угроз, но Чонгук вдруг замер. Он медленно отпустил руки Чимина и посмотрел на него взглядом, в котором не было ярости — только пугающая, запредельная преданность, граничащая с религиозным фанатизмом. — Ты думаешь, смерть — это выход? — тихо произнес Чонгук, поправляя воротник Чимина с пугающей нежностью. — Ты думаешь, если ты умрешь, ты избавишься от меня? Он наклонился к самому уху омеги, обжигая его своим дыханием. — Послушай меня внимательно, Чимин-и. Если ты решишь уйти из этого мира, я не останусь здесь ни на секунду. Я не стану существовать там, где нет твоего запаха и твоего голоса. Я отправлюсь за тобой. Я нажму на курок или направлю машину в пропасть в ту же минуту. И там, в том мире, на небесах или в аду — мне плевать — мы снова будем вместе. Чонгук взял ладонь Чимина и с силой прижал её к своему лицу, закрыв глаза. — У тебя нет выхода, лисенок. Даже смерть не разлучит нас. Я буду преследовать твою душу вечно. Ты — мой проклятый рай, и я никогда, слышишь, никогда не дам тебе быть одному. Мы либо будем жить в этом аду вдвоем, либо сгорим в нем вместе. — Ты... ты просто сумасшедший, — прошептал Чимин, но вместо того, чтобы отпрянуть, он сам подался вперед. Он обхватил лицо Чонгука ладонями и впился в его губы страстным, отчаянным поцелуем, вкладывая в него всю свою безысходность. Чонгук замер на долю секунды, а затем ответил с утроенной силой, сминая губы омеги и захватывая его рот в глубоком, властном поцелуе. Чимин, словно одержимый, соскользнул вниз. Дрожащими руками он расстегнул ремень на брюках Чонгука, освобождая его напряженную плоть. Он начал быстро и искусно ласкать его рукой, глядя Чонгуку прямо в глаза, видя в них отражение собственного безумия. Чонгук откинул голову на сиденье, тяжело и хрипло дыша, его пальцы до боли впились в плечи Чимина. Не дожидаясь ни секунды, Чимин перекинул ногу через консоль и с силой насадился на него, заполняя себя до предела. Громкий, надрывный стон вырвался из его горла и заполнил салон машины. Чонгук перехватил инициативу. Он обхватил бедра Чимина, приподнимая и опуская его на себя в бешеном, диком ритме. Машина начала раскачиваться и скрипеть под их весом, а запотевшие стекла скрыли их от остального мира. — Ты мой... слышишь? — рычал Чонгук, отрываясь от губ Чимина, чтобы оставить глубокие засосы на его шее и кусать его грудь, клеймя каждую пядь кожи. — Только мой! В этой жизни и в следующей! Чимин выгибался в его руках, запрокидывая голову. Его крики и стоны становились всё громче, сливаясь с шумом дождя по крыше автомобиля. В этот момент он не думал ни о Намджуне, ни о матери, ни о побеге. Была только эта обжигающая боль и наслаждение, и монстр, который стал его единственной реальностью. Чонгук трахал его с такой первобытной силой, будто хотел буквально вплавить Чимина в себя, чтобы никто и никогда не смог их разлучить. Каждый толчок подтверждал его слова: спасения нет, и это безумие — их общий приговор. Ритм движений Чонгука стал еще более тяжелым и собственническим. Он перетащил Чимина на заднее сиденье автомобиля, где было больше места для его яростной страсти. Развернув омегу спиной к себе и вжав его лицом в кожаную обивку, он вошел в него до самого основания, заставляя Чимина захлебнуться в громком стоне. — Нам пора идти на шаг вперед, Чимин-и, — прохрипел Чонгук, его голос вибрировал от вожделения и власти. — Я хочу детей. Я хочу, чтобы ты носил мое продолжение. Чтобы ты был связан со мной не только клеймом на шее, но и кровью. Чимин вздрогнул, его пальцы судорожно вцепились в сиденье. От ужаса и шока он на мгновение перестал дышать. — Какие еще дети?! — выкрикнул он, пытаясь обернуться, но Чонгук лишь сильнее прижал его, продолжая свои сокрушительные толчки. — Я сам еще ребенок! Я школу не окончил! Ты с ума сошел?! Чонгук лишь низко, довольно рассмеялся, и этот смех пробрал Чимина до костей. Он прикусил Чимина за плечо, оставляя очередной багровый след. — Ты больше не ребенок, лисенок, — прошептал он, обжигая дыханием ухо омеги. — Посмотри на себя. Ты сейчас принимаешь член взрослого альфы и стонешь под ним так, что стекла дрожат. Ты — мой омега, готовый к тому, чтобы плодить моих наследников. — Нет! Пожалуйста! — Чимин забился в его руках, чувствуя, как внутри всё горит от этой близости. — Надень презерватив! Я не хочу... я не готов! Прошу тебя! Чонгук резко замедлился, чтобы Чимин прочувствовал каждое его движение, каждую жилку. Он наклонился ниже, прижимаясь всем своим мощным телом к хрупкой спине Чимина. — Никаких презервативов, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. — Я буду чувствовать тебя вживую. Каждую твою складку, всё твое тепло. Я не позволю никакому мусору стоять между нами. Ты примешь всё, что я в тебя волью. С этими словами он снова увеличил темп, вбиваясь в Чимина с такой силой, что машина начала ритмично раскачиваться на рессорах. Чимин кричал, его стоны смешивались со всхлипами. Он понимал: Чонгук хочет привязать его к себе самым древним и надежным способом. Если он забеременеет, его мечты о побеге в 18 лет станут окончательно невозможными. Чонгук трахал его грубо и прицельно, целуя лопатки и шею Чимина, шепча ему на ухо, каким прекрасным будет их ребенок и как Чимин никогда не сможет от него уйти. Чонгук довел себя до состояния полного экстаза, и его одержимость переросла в нечто пугающе методичное. Один за другим, он изливался в Чимина, не давая ему ни секунды, чтобы прийти в себя. В салоне стоял густой, тяжелый запах их смешанных ароматов, а Чимин уже едва мог дышать, чувствуя, как его нутро переполняется горячим семенем альфы. — У нас будут идеальные дети, — шептал Чонгук, тяжело наваливаясь на спину Чимина, но не прекращая движений. — Семь. Я хочу семерых. Четыре сильных альфы, как я, и три прекрасных омеги, таких же сладких и строптивых, как ты. Наш дом будет полон нашей крови. Чимин, обессиленный, с растрепанными волосами и опухшими от поцелуев губами, приоткрыл глаза. Его тело дрожало от усталости, а голос превратился в надрывный шепот. — Семь?.. — он издал горький, истеричный смешок. — Ты с ума сошел... не слишком ли много ты хочешь? Ты хочешь, чтобы я всю жизнь только и делал, что рожал тебе? Чтобы я навсегда застрял в этой кровати, в этом доме... превратился в инкубатор для твоих наследников? Чонгук перехватил его лицо ладонью и заставил посмотреть на него. В глазах альфы горело темное, собственническое пламя. Он снова резко толкнул бедрами, подтверждая свои слова делом. — Именно так, Чимин-и, — прорычал он, впиваясь в его губы коротким, жадным поцелуем. — Ты никогда не слезешь с этого члена. Ты будешь рожать мне столько, сколько я захочу. Ты будешь вечно принадлежать мне — и душой, и своим измученным телом. Я заполню тебя так сильно, что в тебе не останется места даже для мысли о ком-то другом. Каждый новый толчок был клятвой. Чонгук не просто планировал будущее — он строил живую клетку из плоти и крови, из которой Чимину не было выхода. Он хотел видеть Чимина постоянно беременным, зависимым и привязанным к нему детьми, чтобы сама мысль о побеге казалась кощунственной. Чимин зажмурился, чувствуя, как очередная волна жара заполняет его изнутри. Он был слишком слаб, чтобы спорить, и слишком сломлен, чтобы сопротивляться этой пугающей перспективе. Его будущее рисовалось ему в самых мрачных красках: бесконечный цикл боли, родов и тяжелой любви монстра, который никогда не насытится. Чонгук медленно отстранился, любуясь делом своих рук. Салон машины выглядел так, будто в нем произошло стихийное бедствие: тяжелый запах секса, разбросанная одежда и Чимин, который выглядел совершенно раздавленным. — Через неделю мы поедем к моей мачехе, — обыденным тоном произнес Чонгук, поправляя рубашку. — Я планировал это знакомство на сегодня, хотел официально представить тебя семье, но ты... ты довел меня. Ты сам виноват в том, что этот ужин сорвался. Чимин, лежащий на заднем сиденье в луже собственного пота и чужого семени, попытался приподняться, но тут же со стоном упал обратно. Его лицо было бледным, а губы искусаны в кровь. — В чем моя вина?! — закричал он, и его голос сорвался на хриплый плач. — В том, что ты зверь? Ты трахнул меня так, что я... я ног не чувствую! Будто я парализован! Ты понимаешь, что ты со мной сделал?! Я ходить не могу, Чонгук! Чонгук лишь мягко улыбнулся — той самой пугающей улыбкой, которая никогда не достигала его холодных глаз. Он перебрался к Чимину и, игнорируя его попытку оттолкнуть руку, нежно поцеловал его в кончик носа. — Мой лисенок... — прошептал он, поглаживая Чимина по его рыжим волосам, которые теперь были спутаны и влажны. — Мой лучший рыжий мальчик. Не преувеличивай. Это просто усталость. Скоро мы будем дома, я отнесу тебя в ванную, а потом... потом мы продолжим. Я еще не закончил с тобой на сегодня. — Хватит! — Чимин закричал от бессилия, вжимаясь в сиденье. — Умоляю, хватит! Я больше не приму тебя! Я не смогу! Если ты тронешь меня еще раз, я просто... я просто умру прямо там, под тобой! — Не умрешь, — спокойно отрезал Чонгук, пересаживаясь на водительское сиденье. — Твое тело создано для того, чтобы принимать меня. Ты привыкнешь. А насчет ног — не переживай. Теперь тебе и не нужно никуда ходить. Я буду носить тебя на руках. Так мне будет спокойнее. Он завел мотор, и машина плавно тронулась с места. Чимин лежал сзади, укрытый пиджаком Чонгука, и смотрел в окно на пролетающие мимо огни ночного города. Он чувствовал себя пустым сосудом, который Чонгук заполнил своей тьмой. Впереди была неделя «подготовки» к встрече с семьей, и Чимин понимал, что за эти семь дней Чонгук сделает всё, чтобы омега не мог даже стоять без его поддержки.

***

Чонгук переступил порог дома, тяжело дыша. Он даже не удосужился опустить Чимина на пол — так и нес его на руках, как безвольную куклу, завернутую в его пиджак. Чимин, чьи ноги все еще отнимались от недавней «близости», безжизненно висел на его плече, его лицо было скрыто распущенными волосами, а на шее алели свежие, глубокие следы зубов. В гостиной, у камина, сидела Дженни. Услышав шаги, она обернулась, и на её лице застыла маска шока. Когда она увидела, в каком состоянии находится Чимин — бледный, с потухшим взглядом, в разорванной одежде, буквально раздавленный этим днем — она невольно ахнула, прикрыв рот ладонью. — Боже мой, Чонгук... — прошептала она, глядя на них с нескрываемым ужасом. — Что ты с ним сделал? Он же едва дышит! Чонгук даже не остановился. Его лицо оставалось непроницаемо-холодным, лишь в глазах метались искры собственнического безумия. Он прошел мимо нее, как мимо мебели, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж. — Мама приезжает, верно? — спросила Дженни вслед, ее голос дрожал. — Ты собираешься показать его ей в таком виде? Чонгук резко остановился на первой ступени и обернулся. В его взгляде промелькнула угроза, от которой в комнате словно похолодало. — Верно, — сухо бросил он. — Она приезжает через неделю. И она познакомится с Чимином. Он — мой муж, и она должна видеть, что он принадлежит мне каждой клеточкой своего тела. А то, как он выглядит... это лишь доказательство того, как сильно я о нем «забочусь». Чимин издал слабый, едва слышный стон, когда Чонгук покрепче перехватил его под бедрами. Он не мог даже возразить, не мог даже поднять головы, чтобы попросить Дженни о помощи. Он чувствовал себя полностью раздавленным тем, что его собираются выставить перед семьей Чонгука как вещь, которую «сломали и подчинили». Дженни проводила их взглядом, полным жалости и страха. Она видела, как Чонгук уверенно поднимается вверх, в их общую спальню, и понимала: для этого омеги спасения больше не существует.

***

Пять дней относительного затишья были для Чимина попыткой хоть немного собрать себя по частям. Он наконец-то перестал чувствовать ту пугающую ватную тяжесть в ногах, к нему вернулась чувствительность, и он начал лелеять слабую надежду, что Чонгук, занятый подготовкой к приезду матери, на время оставит его в покое. Но ранним утром шестого дня эта иллюзия была разорвана грубым, бесцеремонным вторжением. Чимин вскрикнул, просыпаясь от резкой боли и того, что его тело снова подчинили. Чонгук вошел в него без предисловий, вбиваясь с такой жадностью, словно хотел выжечь из него воспоминания о спокойствии этих пяти дней. — Да сколько можно?! — задыхаясь от боли и возмущения, крикнул Чимин, впиваясь ногтями в простыни. — Чонгук, остановись! Я только начал чувствовать свои ноги, я только пришел в себя! Ты опять хочешь сделать меня калекой?! Чонгук, нависая над ним, тяжело дышал. Его глаза были затуманены тем самым темным, ненасытным голодом, который пугал Чимина больше всего. Он перехватил запястья омеги и прижал их к подушке, двигаясь с бешеной амплитудой. — Пять дней... — прорычал Чонгук, вбиваясь в него снова и снова, до самого основания. — Ты даже не представляешь, каким адом были для меня эти пять дней. Я сходил с ума, глядя на тебя, пока мы не были связаны. Я так соскучился по тому, как ты обволакиваешь меня внутри, как ты дрожишь, как ты становишься моим... Этот твой внутренний мир — это всё, что мне нужно, чтобы чувствовать себя живым. Чонгук не слушал его мольбы. Он входил в него глубоко, болезненно, каждый толчок отдавался эхом в позвоночнике Чимина. Его тело было в плену — Чонгук двигался с той безумной интенсивностью, которая не оставляла места ни для чего, кроме стонов и вспышек боли, переходящих в мучительное наслаждение. — Хватит... я не могу... — стонал Чимин, чувствуя, как его ноги снова начинают дрожать от перенапряжения. — Ты можешь всё, когда я этого хочу, — отрезал Чонгук, припадая к его губам в жадном, собственническом поцелуе. — Ты мой, Чимин. И сегодня я заберу всё, что не успел забрать за эти пять дней. Чонгук обрушился на Чимина всем весом, его дыхание было рваным, а внутри омеги всё еще пульсировало от его недавних, бесцеремонных толчков. Чонгук сжал Чимина в объятиях так сильно, что у того перехватило дыхание, и прорычал прямо в его шею, чувствуя, как внутри него до сих пор бьется жизнь. — Никто, — выдохнул он, всё еще не выходя из него, словно закрепляя свои права. — Никто и никогда не посмеет даже посмотреть в твою сторону, Чимин. Пусть хоть вся моя семья спустится с небес, пусть приедет мать, пусть приедет хоть сам дьявол — они увидят одно: что ты мой до мозга костей. Он поднял голову, и в его глазах, казалось, полыхало чистое безумие. — Я не просто познакомлю их с тобой, — Чонгук хищно улыбнулся, и эта улыбка заставила Чимина вздрогнуть. — Я хочу, чтобы они видели, как я распоряжаюсь своей собственностью. Я возьму тебя прямо перед ними, если понадобится. Чтобы ни у кого из них не возникло даже мысли, что ты свободен или что ты хоть на миг можешь принадлежать кому-то другому. Чимин, обессиленный и раздавленный этой исповедью, выдохнул, глядя на него полными ужаса глазами. В этот момент пелена спала, и он увидел перед собой не просто человека, а монстра, который потерял всякую связь с реальностью. — Ты... ты просто ебанутый, — прошептал Чимин, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Ты больной на голову... Ты хоть понимаешь, что ты несешь? Это не любовь, это какая-то извращенная пытка! Чонгук лишь рассмеялся — холодным, коротким смехом, — и снова прижался к нему, ввинчиваясь в него еще раз, просто чтобы показать, что последнее слово всегда останется за ним. — Можешь называть это как угодно, — отозвался он, глядя Чимину прямо в глаза. — Пока ты стонешь под моим телом и носишь мою метку, мне плевать, что ты обо мне думаешь. Главное, что ты чувствуешь мою власть.

***

Вечер опустился на особняк, превращая его в золоченую клетку. Чонгук вышел к зеркалу, безупречно одетый в дорогой костюм, от которого веяло властью и холодным совершенством. Но когда он обернулся к Чимину, его лицо в одно мгновение исказилось. Чимин, пытаясь соответствовать статусу «мужа» Чонгука, надел красный шелковый комплект, который выглядел как вызов. Ткань откровенно оголяла изящную шею, акцентировала тонкую талию, а разрезы до самого бедра обнажали его ноги при каждом шаге. Это был образ, который заставил бы любого альфу в зале свернуть шею, глядя на него. Чонгук замер, и его глаза потемнели от прилива первобытной ярости. Он медленным, хищным шагом сократил расстояние между ними. Воздух в комнате стал густым от его подавляющей ауры. — Ты думаешь, что это красиво? — прорычал Чонгук, хватая Чимина за обнаженную талию. Его пальцы впились в нежную кожу так сильно, что остались следы. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты выставил себя на всеобщее обозрение, как десерт для всех альф, которые будут на этом ужине. — Я просто хотел... соответствовать тебе, — прошептал Чимин, вжимаясь в холодную стену. Его сердце бешено колотилось от ужаса. — Соответствовать мне? — Чонгук грубо развернул его к зеркалу, прижимаясь всем телом со спины. Его руки скользнули вверх, сжимая горло Чимина, не перекрывая воздух, но напоминая, кто здесь хозяин. — Ты — моя собственность. Ты не имеешь права показывать свою кожу никому, кроме меня. Ты думаешь, я позволю кому-то другому смотреть на эти ноги? Ткань красного шелка с сухим треском поддалась под пальцами Чонгука. Его охватило ослепляющее бешенство: одна лишь мысль о том, что кто-то другой увидит Чимина в этом наряде, лишила его остатков рассудка. Он рвал дорогую ткань, превращая её в лохмотья, прямо на теле омеги. — Ты думаешь, я позволю тебе выйти в таком виде? — рычал Чонгук, с силой опрокидывая Чимина на холодный мраморный пол гардеробной. Он не стал раздеваться — просто расстегнул ремень и с диким рыком, без всякой подготовки, вошел в него на полу, вбиваясь в омегу с такой яростью, что голова Чимина безвольно моталась из стороны в сторону. Каждый удар бедрами был наказанием за то, что Чимин посмел быть красивым для кого-то, кроме него. — Дурак... больной козел... — хрипел Чимин, вцепившись пальцами в ворс ковра, пока его тело сотрясали мощные толчки. — Ты просто... ненавижу тебя! Чонгук не обращал внимания на его слова. Он вбивался в него до тех пор, пока не удовлетворил свою ревность, пока не убедился, что теперь на теле Чимина точно не останется «чистого» места, которое он бы не отметил своими следами или укусами. Когда он, наконец, отстранился, Чимин лежал на полу, с трудом пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Чонгук встал, поправляя свой безупречный костюм, будто ничего не произошло. — Иди переоденься, — бросил он, глядя на омегу свысока. — Надень что-то закрытое. Если я еще раз увижу хоть сантиметр твоей кожи, который не предназначен для моих глаз — ты до конца вечера не встанешь с постели. Чимин медленно поднялся, придерживаясь за полки шкафа. Его ноги подкашивались, он едва мог сделать шаг, хромая и чувствуя каждое движение как новую вспышку боли. Сквозь слезы он тянулся к другой одежде, проклиная тот день, когда вообще решил пытаться быть «красивым» для этого монстра. Чимин, едва переставляя ноги, выбрал скромный, закрытый комплект — глубокий черный цвет, длинные рукава, никаких разрезов или намеков на наготу. Его тело ныло от недавней грубости, но он понимал: это единственный шанс пережить вечер без новых сцен насилия. Когда он вышел из гардеробной, Чонгук уже ждал его. Он окинул омегу долгим, оценивающим взглядом, и на этот раз его глаза не потемнели от ярости. Он медленно подошел к Чимину, его движения были пугающе плавными, хищными. Он коснулся ладонью щеки Чимина, а затем наклонился и впился в его губы долгим, притязательным поцелуем, словно снова помечая свою территорию. — Вот так гораздо лучше, — прошептал он, отстранившись лишь на дюйм. Его голос звучал как бархат, за которым скрывался ледяной клинок. — Но запомни: это не значит, что ты в безопасности. Чонгук слегка сжал челюсть Чимина, заставляя его смотреть прямо в свои глаза. — Если сегодня вечером хоть кто-то из присутствующих посмеет посмотреть на тебя вызывающе, или, не дай бог, попытается заговорить с тобой без моего разрешения... — Чонгук усмехнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Я возьму тебя прямо там, на столе, на полу, где угодно. Мне будет абсолютно плевать, что вокруг гости, что там сидит моя мачеха или что кто-то из них будет смотреть. Я покажу им всем, кому ты принадлежишь, до самой последней молекулы. Чимин почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он понял, что для Чонгука даже этот скромный наряд не является гарантией покоя. Альфа был готов устроить публичное унижение просто из страха, что Чимин может хоть на секунду перестать быть «его». — Ты... ты ненормальный, — прошептал Чимин, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. — Я просто очень преданный, — парировал Чонгук, поправляя воротник на шее Чимина, скрывая засосы, оставленные им же. — А теперь идем. Нас ждут. И попробуй только отвести от меня взгляд — за это я накажу тебя еще сильнее. Он взял Чимина за руку — нежно, почти заботливо, как ведут на прогулку домашнего питомца — и повел его к выходу из дома, где уже стоял автомобиль.

***

В роскошном зале ресторана, где воздух был пропитан ароматами дорогих духов и элитного вина, атмосфера была накалена до предела. Мачеха Чонгука, женщина с ледяным взглядом и безупречной осанкой, нервно постукивала пальцами по столешнице. — Сорок минут, Дженни! — процедила она, не скрывая раздражения. — Чонгук всегда был дерзким, но заставлять нас ждать — это верх безответственности. Я не позволю ему портить репутацию семьи своим поведением. За столом, кроме них, сидели родители Асу и сама Асу, чье лицо светилось предвкушением. Она поправила дорогую подвеску, чувствуя себя хозяйкой положения. Дженни сидела как на иголках. Она знала, что Чонгук уже едет, но она видела, кого он везет. Вид избитого, запуганного Чимина, которого её брат считал своей собственностью, стоял у неё перед глазами. Дженни была в ужасе: она видела, как подготовили этот ужин, и теперь понимала, что Чонгук даже не удосужился предупредить мачеху о Чимине. — Мам, может, он занят? — попыталась сгладить ситуацию Дженни, чувствуя, как сердце колотится в горле. Мачеха лишь презрительно фыркнула: — Чем он может быть занят важнее, чем встреча с будущей невестой? Асу и Чонгук — это предопределенный союз. Кто еще может быть рядом с ним, если не она? Асу самодовольно улыбнулась, посмотрев на Дженни: — Не волнуйся, Дженни. Я привыкла к его характеру. Он просто хочет показать, кто здесь главный, но в конце концов он всё равно будет делать то, что я скажу. Дженни закусила губу до крови. Она поняла, что Чонгук готовит самый жестокий сюрприз из всех возможных. Он не просто придет с Чимином — он придет, чтобы бросить вызов всему их кругу, всем этим «правильным» людям, которые даже не подозревают, какой монстр вырос в их семье. Асу, сияя от предвкушения и полностью игнорируя реальность, поправила свои идеальные волосы и посмотрела на мачеху Чонгука с фальшивым сочувствием. — Мама, ну не злитесь вы так, — пропела Асу, поглаживая руку женщины. — Чонгук — человек дела, у него тысячи забот. А то, что он до сих пор не пришел... так это потому, что он чувствует меня. Истинность — это зов, который невозможно игнорировать. Он скоро будет здесь, как только закончит свои дела, и придет ко мне, потому что мы созданы друг для друга. Дженни смотрела на Асу с таким выражением лица, будто та несла бред сумасшедшего. Она взглянула на вход в зал, где только что показались Чонгук и Чимин, и её сердце пропустило удар. — Асу, ты вообще понимаешь, что ты несешь? — процедила Дженни, её голос дрожал. — Кто тебя сюда позвал? — Его мать, разумеется, — Асу с гордостью выпрямилась. — Она знает, что нам пора официально объявить о свадьбе. Чонгук — это статус, а я — идеальное дополнение. В этот момент родители Асу, солидные люди в дорогих костюмах, поднялись со своих мест, с восторгом оглядывая зал. Отец Асу громко рассмеялся, обращаясь к мачехе Чонгука: — Дорогая, вы выглядите просто шикарно, как всегда! Я уверен, что после сегодняшнего ужина мы станем лучшими сватами в этом городе. Наши семьи объединят капиталы, а дети... ну, дети просто созданы для союза! Двери ресторана распахнулись с тяжелым стуком, и в зале воцарилась гробовая тишина. Чонгук вошел первым, властно обнимая Чимина за талию. Омега шел с трудом, его ноги заметно подкашивались — последствия той яростной близости, которая случилась всего пару часов назад, были слишком очевидны. Каждый его шаг давался с видимым усилием, и каждый этот шаг был безмолвным криком о пережитом насилии. Гости, привыкшие к безупречному имиджу Чонгука, замерли. Асу, чье лицо еще секунду назад светилось триумфом, побледнела так, что её макияж стал казаться маской смерти. Чонгук довел Чимина до главного стола. Он игнорировал присутствующих, словно их не существовало. С предельной, почти пугающей нежностью он помог Чимину опуститься на стул. — Тебе удобно? Ноги не болят? — тихо, с фальшивой заботой спросил Чонгук, поправляя Чимину край одежды. Не дожидаясь ответа, он наклонился и при всех поцеловал Чимина сначала в висок, а затем — долго и демонстративно — в губы. Этот поцелуй был не актом любви, а клеймением перед всем высшим обществом. Чимин, чьи глаза были полны ужаса и стыда, лишь вцепился в скатерть, боясь поднять взгляд. Асу вскочила со своего места, её голос дрожал от ярости и унижения. — Чонгук! — вскрикнула она, указывая дрожащим пальцем на Чимина. — Что это за балаган?! Какое еще дело? Кто этот... этот мальчишка, которого ты приволок сюда вместо себя?! Ты обещал ужин для наших семей, а не этот цирк! Мачеха Чонгука медленно поднялась, её глаза метали молнии. Она смотрела на Чимина с таким омерзением, будто увидела ядовитое насекомое в своей тарелке. — Чонгук, — процедила она сквозь зубы, и в её голосе зазвучал металл. — Я жду объяснений. Кто этот омега? И почему ты позволяешь себе вести себя так, будто мы здесь не существуем? Объяснись немедленно! Чонгук медленно повернул голову к мачехе. Он даже не выглядел смущенным. Наоборот, на его губах играла та самая хищная, безумная улыбка, от которой у Дженни, наблюдавшей за этим из угла, по спине пробежал ледяной пот. — Вы спрашиваете, кто это? — спокойно, почти ласково переспросил Чонгук, не отпуская руки Чимина. — Это не «кто». Это мой муж. Моя собственность. И единственный человек, который будет сидеть рядом со мной сегодня вечером. А все остальные... могут быть свободны, если им что-то не нравится. Атмосфера в ресторане за секунду превратилась в ледяную камеру пыток. Чонгук даже не повысил голоса, но каждое его слово звучало как приговор. Он медленно перевел взгляд с обезумевшей от ярости Асу на её отца, а затем — на свою мачеху. В его глазах не было ничего, кроме пугающей, абсолютной власти. — Исчезни, — отрезал Чонгук, глядя на Асу так, словно она была досадным пятном на его ботинках. — Убирайся с моих глаз и никогда — слышишь, никогда — не смей открывать рот в адрес Чимина. Если я хоть раз услышу, что ты произнесла его имя с неуважением, я уничтожу всё, что тебе дорого. Твою репутацию, твой дом, твою жизнь. Ты для меня больше не существуешь. Он с глухим стуком бросил на стол увесистую папку с документами. — Здесь отчеты ваших компаний за последний месяц, — добавил он, даже не взглянув на отца Асу. — Все ваши активы, ваши долги и ваши последние контракты — всё теперь под моим контролем. Вы выживаете только потому, что я пока позволяю вам дышать. Отец Асу, до этого момента уверенный в своей значимости, открыл документы и побледнел. Его руки задрожали, когда он увидел цифры и печати. Он понял: они не просто банкроты, они в полной, безвыходной зависимости от Чонгука. Его империя была поглощена одним росчерком пера альфы. Затем Чонгук повернулся к мачехе. Его ладонь легла на колено Чимина, и он сжал его с такой силой, что омега вздрогнул. — А вы, — голос Чонгука стал вкрадчивым, опасным, — должны уяснить раз и навсегда: Чимин — мой муж. Моя законная собственность перед лицом закона и природы. Если кто-то из присутствующих посмеет хотя бы косо посмотреть в его сторону, не говоря уже о попытке прикоснуться... я не посмотрю ни на родственные связи, ни на возраст. Я сотру вас всех в порошок. Отец Асу, увидев крах всей своей жизни в этих бумагах, тяжело поднялся. Он выглядел постаревшим на десять лет. Он посмотрел на свою дочь, на Чонгука, на притихшего, бледного Чимина, и понял, что этот бой проигран до начала. — Асу... — хрипло произнес он, не глядя в глаза Чонгуку. — Нам здесь нечего делать. Идем. Сейчас же. Он потянул дочь за локоть, и та, рыдая от бессилия и унижения, позволила увести себя прочь из зала. Мачеха Чонгука сидела, вцепившись в край стола, её лицо было белее мела. Она впервые видела в глазах своего пасынка не просто ярость, а безумие, которое не останавливается ни перед чем. Чимин сидел рядом, не смея пошевелиться. Он был свободен от навязчивой невесты, но цена этой свободы была пугающей: он оказался заперт в золотой клетке наедине с монстром, который только что показал всему миру, что готов ради него сжечь всё дотла. Чонгук не позволил Чимину даже вдохнуть. Его пальцы, словно стальные тиски, сомкнулись на талии омеги, и он буквально потащил его прочь из зала, игнорируя недоуменные и напуганные взгляды персонала. Они влетели в VIP-туалет, и Чонгук с лязгом повернул ключ в замке, отрезая их от внешнего мира. В глазах альфы пылал пожар. Он все еще видел тот взгляд, который отец Асу бросил на Чимина — этот похотливый, грязный взгляд человека, который изменяет собственной жене, растит избалованную дочь и смеет пускать слюни на его омегу. — Он смел смотреть на тебя? — прорычал Чонгук, срывая с себя пиджак и рубашку. Пуговицы разлетелись в разные стороны. — Он хотел тебя? Ты видел, как он смотрел?! Чимин, все еще хромающий, пытался увернуться, но Чонгук в ярости сорвал с него одежду, оставляя омегу почти нагим в холодном свете туалетных ламп. Одним резким движением он подхватил Чимина и усадил его на мраморную столешницу раковины. Чонгук вошел в него сразу, без единого слова подготовки, с такой первобытной грубостью, что Чимин вскрикнул, запрокинув голову к потолку, выгибаясь в дугу. Чонгук впился в его губы яростным, почти удушающим поцелуем, заставляя его глотать собственные стоны. — Ты... ты сумасшедший... — выдыхал Чимин, вцепившись пальцами в плечи альфы, оставляя на его коже глубокие царапины. — Одержимый псих... Чонгук, остановись, нам пора... они ждут нас снаружи! Чонгук лишь издал низкий, вибрирующий рык и врезался в него еще глубже, еще сильнее. — Пусть ждут! — прохрипел он, не прекращая своих методичных, мощных толчков. — Пусть хоть состарятся там, у этого стола. Ты — мое единственное сокровище, и сейчас весь мир подождет, пока я напоминаю тебе, кому ты принадлежишь. Стена за их спиной отозвалась глухим гулом от каждого удара бедер, а раковина под ними угрожающе заскрипела, опасно покачнувшись под весом двух тел. Чимин, чувствуя, как внутри него разливается обжигающий жар, вдруг горько и истерично усмехнулся, глядя на свое отражение в разбитом взгляде Чонгука. — Ты слышишь? — прошептал он, тяжело дыша, когда Чонгук снова вбился в него со всей накопленной за вечер злостью. — Раковина не выдержит... она сейчас сломается, как и всё вокруг тебя. Чонгук не слушал. Он двигался быстрее, властнее, стирая границы между реальностью и своей одержимостью, превращая этот вечер в триумф своего собственнического безумия.

***

Снаружи, в роскошном зале ресторана, атмосфера была пропитана не только ароматом дорогих блюд, но и ядовитым раздражением. Мачеха Чонгука, чье лицо перекосилось от гнева, метала громы и молнии, нервно поправляя украшения. — Этот омега... он просто дьявольское искушение! — прошипела она, не стесняясь присутствующих. — Соблазнил моего пасынка, вскружил ему голову! Чонгук всегда был жестким, но сейчас он даже не пытается контролировать свои низменные инстинкты. Ни капли уважения к семье, к гостям, к традициям! Что они делают в туалете уже целый час?! Это просто немыслимо! Дженни сидела напротив, скрестив руки на груди. Её глаза были холодными и отрешенными. Она знала то, чего не знали другие, и этот груз правды делал её еще более отстраненной. — Мама, ты ошибаешься, если думаешь, что Чимин его «соблазнил», — сухо произнесла Дженни. — Чонгук одержим им с того момента, как Чимину исполнилось четырнадцать. Он увидел его, когда тот учился еще в восьмом классе, и с тех пор... он просто перестал быть человеком. Мачеха замерла, недоверчиво глядя на падчерицу. — Ты бредишь, Дженни? — Нет, — отрезала она. — Он отказался от выгодного контракта в Европе и переезда, потому что Чимин был здесь. Два года он следил за каждым его шагом, изучая его как дикий зверь. Это не любовь, это болезнь. И теперь, когда он наконец «заполучил» его, он готовится жениться. Чимин для него — не человек, а трофей, который он вырвал из обычной жизни. Мачеха побледнела, её пальцы судорожно впились в скатерть. — Час... они там уже целый час! — голос женщины сорвался на визг. — Чонгук — настоящий зверь, он не знает границ! Дженни усмехнулась, и в этой усмешке было больше боли, чем сочувствия. — Час — это еще милосердно, — тихо добавила она, отчего мачеха вздрогнула. — Дома, когда его никто не видит, он может трахать Чимина сутками. Без перерыва, без сна, пока тот не начнет молить о смерти или терять сознание от истощения. Чонгук не просто хочет его — он хочет полностью поглотить его личность, стереть его «я». Мачеха отшатнулась, в её глазах читался неподдельный ужас. Она видела Чонгука властным альфой, строгим бизнесменом, но сейчас до неё дошло: её пасынок — психически больной человек, живущий в реальности, где существуют только он и его «сокровище», а мораль, законы и человеческие жизни — лишь пепел под его ногами. — Он болен... — прошептала она, окончательно теряя свою надменную уверенность. — Боже мой, он глубоко болен...

***

Чонгук, тяжело дыша и всё ещё чувствуя остатки их безумного акта, неохотно отстранился от Чимина. Его глаза, только что полыхавшие первобытной яростью, медленно прояснялись, возвращаясь к привычному холодному блеску. Он аккуратно, почти с болезненной дотошностью помог омеге одеться, одергивая ткань, чтобы скрыть следы его недавнего «владения». — Нам пора выйти, — бросил Чонгук, поправляя воротник Чимина. — Но не думай, что мы закончили. Как только вернемся домой, ты продолжишь. Ты еще не насытил меня до конца. Чимин, у которого от очередного приступа насилия подогнулись колени, тихо всхлипнул. — Я... я ног не чувствую, Чонгук... — прошептал он, едва сдерживая слезы. — Пожалуйста, я больше не могу... Чонгук не ответил словом, лишь хмыкнул и, подхватив Чимина на руки, властным шагом направился обратно в зал. Его лицо было непроницаемым, как ледяная скала. Когда они вышли к столику, Дженни, увидев состояние Чимина — его бледность, распухшие губы и полные слез глаза, — не выдержала. Она решительно встала, преграждая им путь. — Хватит, Чонгук! — её голос дрожал от гнева и страха. — Посмотри на него! Его тело болит, он даже стоять не может, ты просто... ты перешел все границы! Чимину нужно немедленно отдохнуть. Мы уходим. Чонгук на секунду остановился, его взгляд сузился, но, заметив бледность мачехи, он лишь самодовольно усмехнулся. Он позволил Дженни забрать Чимина, чувствуя, как его собственническое эго тешится тем, что все вокруг видят его власть. Когда они уже отдалялись от ресторана, Чимин, уткнувшись лицом в плечо Чонгука, пробормотал, едва слышно: — Ты сумасшедший индюк... Ты хоть понимаешь, что они теперь подумают? Ты выставил меня посмешищем перед всей семьей... Чонгук прижал его к себе сильнее, его губы растянулись в довольной, хищной улыбке. Он опустил взгляд на Чимина, прищурившись. — Мой хитрый лисенок, — прошептал он, поглаживая его по волосам. — Ты пытаешься показаться «хорошеньким» для моей мачехи? Думаешь, если они пожалеют тебя, ты получишь свободу? Не обольщайся. Они видят лишь то, что я позволяю им видеть. А в их глазах ты — исключительно мой. И с каждой минутой это клеймо на тебе становится только ярче. Он понес его к машине, зная, что дома их ждет продолжение, и ни одно слово Дженни или мачехи не сможет изменить сценарий, который он для них написал.

***

Прошел месяц, и этот месяц превратился для Чимина в нескончаемую пытку. Утро началось с резкого приступа дурноты. Чимин, бледный как полотно, едва успел добежать до ванной, когда Чонгук отправился в душ в главной спальне. Схватившись за края раковины, омега согнулся пополам, чувствуя, как его выворачивает наизнанку. Дженни, проходившая мимо, замерла на пороге. Увидев Чимина в таком состоянии, она подбежала к нему, подхватывая под локти. — Чимин? Опять? — её голос дрожал от тревоги. — Это уже который день подряд? Чимин вытер губы дрожащей рукой, его глаза были влажными от слез. — Четвертый... — прошептал он, глядя на Дженни с немым отчаянием. — Дженни, я... я не могу больше. Его одержимость перешла все границы. Он кончает в меня по сотне раз в день, он словно помешался на идее завести ребенка. Он хочет привязать меня к себе навсегда, чтобы я стал его «инкубатором». Пожалуйста, умоляю тебя... найди способ вытащить меня отсюда! Спаси меня! Дженни прижала его к себе, оглядываясь на дверь ванной. Она понимала, что если Чонгук услышит это, последствия будут фатальными. — Тише, Чимин, тихо... Мы что-нибудь придумаем, обещаю. Я найду выход, я не позволю ему сломать твою жизнь окончательно, — шептала она, стараясь успокоить омегу. В этот момент за дверью ванной раздался щелчок, и шум воды стих. Чонгук вышел, обернув полотенце вокруг бедер. Его глаза моментально просканировали комнату, и, не обнаружив Чимина в постели, он нахмурился. Его голос, низкий и угрожающий, разнесся по коридору: — Чимин? Где ты? Он вышел в коридор, его взгляд был острым, как бритва. Увидев их у ванной, Чонгук замер. Его брови сошлись на переносице, а аура вокруг него стала тяжелой и давящей. — Почему ты встал? — холодно спросил он, обращаясь к Чимину. — Разве я разрешал тебе покидать постель без моего ведома? Ты прекрасно знаешь, что после ночи тебе положен покой. Кто разрешил тебе ходить по дому? Чонгук сделал шаг к ним, игнорируя присутствие Дженни. Он подошел к Чимину и, не церемонясь, притянул его к себе за талию, чувствуя, как тот мелко дрожит. — Ты выглядишь бледным, — произнес Чонгук, внимательно изучая лицо омеги. — Тебе плохо? Или ты снова что-то замышляешь, пока я не вижу? Чонгук медленно опустился на колени прямо перед Чимином, его руки властно обхватили узкую талию омеги. Он прильнул лицом к его животу, глубоко вдыхая аромат, исходящий от кожи. Его ноздри раздувались — он искал что-то, что неуловимо изменилось за последние дни. — Твой запах... — прорычал он, и в его голосе прозвучало хищное предвкушение. — Он стал другим. Сладким, густым. Внутри тебя... там будто поселилось что-то еще. Что-то, что принадлежит только мне. Чимин почувствовал, как сердце ушло в пятки. Он побледнел, вцепившись пальцами в плечо Чонгука, чтобы не рухнуть. — Я... я просто не ел ничего с утра, — быстро проговорил Чимин, голос предательски дрожал. — Наверное, поэтому меня тошнит. Дженни, поняв, что ситуация накаляется до предела, поспешно вмешалась, стараясь придать своему голосу как можно больше спокойствия: — Он отравился, Чонгук. Сильное пищевое расстройство, вчерашний ужин был явно несвежим. Ему нужен покой, а не твои... проверки. Чонгук поднял взгляд, и в его глазах полыхнул безумный блеск. Он начал считать, словно в забытьи: — Я кончал в него больше миллиона раз за всё это время. Если подсчитать каждый раз, каждую каплю... это просто не может быть отравлением. Мы едем в клинику. Прямо сейчас. Я должен знать, что там внутри. Чимин пришел в ужас. Больница означала анализы, УЗИ, правду, которую нельзя будет скрыть. Если Чонгук узнает, что он беременен, клетка захлопнется навсегда. — Нет! — закричал Чимин, вкладывая в этот крик всю свою панику. Он резко подался вперед, впиваясь в губы Чонгука своим поцелуем — жадным, отчаянным, молящим. Он обвил руками шею альфы, прижимая его к себе так сильно, как только мог, умоляя его отвлечься. Затем, оторвавшись от его губ, он бросил на Дженни быстрый, полный мольбы взгляд, указывая на дверь. — Уходи, Дженни, — прошептал Чимин, не сводя глаз с Чонгука, в которых сейчас полыхал пожар собственности. — Я хочу побыть со своим мужем. Оставь нас... нам нужно... поговорить. Чонгук оскалился, довольный этой внезапной покорностью и инициативой Чимина. Он перехватил омегу, усаживая его себе на колени, и посмотрел на сестру с нескрываемым раздражением. — Слышала? Убирайся, — отрезал Чонгук, не отрывая взгляда от Чимина. — И не смей мешать нам, когда я занимаюсь тем, что считаю своим. Дженни, сжав кулаки, попятилась к выходу, понимая, что Чимин только что пошел на огромный риск, пытаясь «задобрить» зверя в спальне. Чимин сбросил полотенце, которое едва прикрывало бёдра Чонгука, и в его руках оказался член альфы — тяжелый, горячий, пульсирующий от жадного возбуждения. Чимин на мгновение замер, обхватывая его ладонью, и прошептал, глядя Чонгуку прямо в глаза: — Ты всегда такой... тяжелый и огромный. Ты буквально распираешь меня изнутри. Не дожидаясь ответа, Чимин опустился на колени на холодный кафель. Его движения были лихорадочными, отчаянными — он знал, что от того, насколько глубоко и умело он сейчас доставит удовольствие Чонгуку, зависит, забудет ли тот про ненавистные больницы и врачей. Он взял его в рот, чувствуя, как горячая кожа альфы обжигает губы. Чимин работал губами и языком с пугающим усердием, глубоко принимая его в себя, чувствуя, как Чонгук над ним начинает терять контроль. Чонгук, откинув голову назад, издал низкий, вибрирующий стон, который эхом разнесся по ванной комнате. Его руки, еще недавно такие властные, теперь судорожно впились в волосы Чимина, направляя его движения, заставляя работать еще жестче, еще глубже. — Да... именно так, — прорычал Чонгук, его голос охрип от накрывающего его безумия. — Соси меня, мой лисенок. Покажи мне, как сильно ты меня хочешь... покажи, что ты принадлежишь только мне. Каждое движение Чимина отдавалось в чреве Чонгука, заставляя его мышцы натянуться, как струны. Он не просто принимал ласку — он требовал её, помогая Чимину своим телом, двигаясь навстречу его лицу, заставляя омегу захлебываться в этом ритме. Чимин, чувствуя, как соленый вкус возбуждения наполняет его рот, старался скрыть слезы отчаяния, которые катились по его щекам. Он сосал, терпя боль в челюсти и горле, стараясь сделать так, чтобы у Чонгука не осталось ни одной свободной мысли, кроме животного наслаждения. Чонгук окончательно потерял связь с реальностью. Его пальцы, зарытые в волосы Чимина, сжимались до боли, а каждый толчок его бедер становился всё более неистовым. Он не просто наслаждался — он требовал, чтобы Чимин почувствовал его вкус, его власть, его сущность каждой клеточкой своего тела. — Да... вот так, — рычал Чонгук, его голос превратился в хриплый, утробный гул, когда он почувствовал, что приближается к краю. — Не отпускай меня, Чимин! Ты мой! Только мой! Он сжал челюсть, его вены на шее вздулись, и он со стоном, который, казалось, сотряс стены особняка, начал выпускать всё свое напряжение прямо в рот омеге. Чимин, задыхаясь, подавился его напором, чувствуя горячий, обжигающий поток. Его горло горело, глаза слезились, но он не останавливался, продолжая работать языком, стараясь принять всё до последней капли. Когда всё закончилось, Чонгук медленно осел обратно, его дыхание было рваным и тяжелым. Он тяжело дышал, глядя на Чимина сверху вниз — на того, кто только что приложил столько усилий, чтобы ублажить его и усыпить его бдительность. Он протянул руку и грубо, но с какой-то извращенной нежностью, поднял Чимина за подбородок. — Ты сегодня был невероятно послушным, — прошептал он, вытирая пальцем след семени с губ Чимина. Его взгляд был тяжелым, проницательным, лишенным той слепой ярости, что была минуту назад, но в нем появилось нечто более пугающее — холодная, расчётливая собственническая гордость. — Ты так старался, что даже больница кажется чем-то далеким... на время. Чонгук поднялся, чувствуя себя полностью удовлетворенным, но его голос снова стал холодным и властным: — Ты думаешь, я забыл, как ты побледнел? Ты думаешь, я не вижу, как ты дрожишь? Ты можешь ублажать меня как угодно, но от правды ты не убежишь. Если завтра тебя снова стошнит — мы поедем в клинику, хочешь ты того или нет. И никакие поцелуи этого не изменят. А теперь... иди в кровать. Ты истощен, и мне нужно, чтобы ты восстановился. У нас будет еще много времени, чтобы разобраться, что там у тебя внутри. Он развернулся и вышел из ванной, оставив Чимина одного на холодном полу, с дрожащими руками и осознанием того, что эта победа была лишь временной.

***

Три дня Чимин жил как в тумане. Он затягивал пояс потуже, стараясь скрыть бледность и дрожь в руках, пил холодную воду, чтобы подавить приступы тошноты, и каждый раз, когда Чонгук приближался, надевал на лицо маску покорности. Но в школе слухи распространялись быстрее, чем он успевал их гасить. В коридоре стоял гул. Чимин чувствовал на себе липкие, оценивающие взгляды. Его истинный запах — обычно тонкий и сладкий — сейчас стал густым, тяжелым, перенасыщенным гормонами. — Слышали? — донесся до него едкий голос Лисы, стоявшей в окружении своей свиты. — От него пахнет так, будто он прошел через весь факультет альф за одну ночь. Чонгук, видимо, уже не справляется, раз позволил своему «сокровищу» идти по рукам. Или, может, Чонгук сам сдает его своим людям, чтобы развлечься? Чимин остановился. Его сердце бешено колотилось, отдаваясь пульсацией в висках. Он повернулся к Лисе, и в его глазах, на мгновение, вспыхнула ярость, похожая на ту, что обычно показывал Чонгук. — Как ты смеешь открывать свой грязный рот? — голос Чимина дрогнул, но прозвучал отчетливо. — Ты даже не представляешь, с кем имеешь дело. Ты говоришь глупости о муже Чонгука, даже не осознавая, что за каждое слово тебе придется платить. Он уничтожит тебя за такие мысли. Лиса рассмеялась, делая шаг вперед, чтобы унизить его еще сильнее, но Чимин не выдержал. Он резко шагнул к ней и, вложив остатки своих сил, влепил ей звонкую пощечину. — Никогда не смей так говорить о нем! — выкрикнул он, но в следующую секунду мир вокруг него поплыл. Земля ушла из-под ног. Сознание, которое он с таким трудом удерживал все эти дни, окончательно померкло. Чимин рухнул на пол, успев лишь услышать испуганный вскрик кого-то из учеников. Мгновенно сработала охрана Чонгука, которая всегда следовала за Чимином тенью. Двое крепких альф в черных костюмах подлетели к нему, оттесняя толпу. — Не прикасаться! — рявкнул старший из них, подхватывая Чимина на руки. — Живо в медпункт! Если с ним что-то случится, Чонгук с нас шкуру спустит! Спустя час в медпункте было тихо. Чимин лежал на кушетке, бледный, с синяками под глазами. Охрана стояла у дверей, не сводя глаз с мониторов, на которые выводились данные его состояния. — Он спит, — негромко доложил один из охранников по рации, вероятно, самому Чонгуку. — Потерял сознание после конфликта. Врачи говорят, истощение... но они пока не могут понять причину. Мы ждем распоряжений. Чимин был в глубоком обмороке, его организм просто не выдержал нагрузки. Он спал, не зная, что информация о том, что он «спит в медпункте», уже летит к человеку, который в ярости разнесет весь университет, как только узнает, кто довел его омегу до такого состояния.

***

Чонгук ворвался в медпункт как ураган. Пять минут, которые потребовались ему, чтобы долететь от офиса до университета, превратились для него в вечность. Его лицо, обычно холодное и непроницаемое, сейчас исказилось смесью первобытной ярости и парализующего страха. Он не замечал никого вокруг — ни охранников, которые испуганно отступали, ни толпы студентов, застывших в оцепенении. В коридоре университета стоял гул, который лишь подпитывал его безумие. — Это симптомы беременности, — шептались девчонки, сбившись в кучку у входа в медпункт. — Я слышала, как врач только что переговаривался с медсестрой. Это точно беременность. Лиса, стоявшая чуть поодаль, вцепилась в свои плечи. Её лицо стало серым. До неё дошли обрывки фраз: «беременный», «обморок», «гнев Чонгука». В её глазах читался первобытный ужас. Она поняла, что совершила фатальную ошибку. Если Чимин действительно носит ребенка альфы, то её жизнь в этом университете — и, возможно, вне его — закончена. Асу, пробиравшаяся сквозь толпу, сжала зубы так, что послышался хруст. — Не может этого быть, — прошипела она, её голос дрожал от ненависти. — Это я должна была носить его ребенка! Это я — его будущая жена, а не этот... этот мальчишка! Он просто пытается удержать его хитростью! Чонгук тем временем уже был в дверях медпункта. Он увидел Чимина на кушетке — бледного, хрупкого, с тонкими запястьями, которые казались почти прозрачными. Альфа подлетел к нему, игнорируя врача, который пытался что-то объяснить. Чонгук опустился на колени у кушетки, хватая Чимина за руку и прижимая её к своим губам. — Чимин... — его голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Чимин, очнись. Открой глаза. Он резко обернулся к врачу, и в его глазах полыхал ад. — Что с ним?! — проревел он, отчего инструменты на столе зазвенели. — Почему он без сознания?! Кто посмел довести его до такого состояния? Если я узнаю, что кто-то коснулся его хотя бы пальцем, я сожгу это место дотла! Чонгук еще не знал правды. Он видел лишь изможденного омегу и свою собственную ярость. Он не слышал шепота в коридоре, он не знал о вердикте врача. Он был готов развязать войну, защищая то, что считал своим, даже не подозревая, что теперь защищать нужно не одного, а двоих. Врач, вытирая пот со лба дрожащими руками, сделал шаг вперед и проговорил, стараясь сохранять хоть какое-то подобие профессионального тона: — Господин Чон, поздравляю... или, вернее сказать, примите к сведению: ваш омега беременен. Все эти приступы тошноты, слабость — это естественные симптомы первого триместра. Организм Чимина сейчас работает на пределе. Сегодняшний стресс и конфликт оказались для него критическими, он не выдержал нагрузки. К тому же... он истощен. Ему нужно усиленное питание и полный покой. Если он не будет есть, плод начнет забирать ресурсы из его собственного тела, что приведет к еще более тяжелым последствиям. В помещении медпункта повисла звенящая тишина. Чонгук замер, словно пораженный молнией, а затем на его губах расплылась медленная, пугающая улыбка, в которой не было ничего доброго — только торжество собственника. Он медленно наклонился к Чимину, который все еще был без сознания, и нежно, почти благоговейно, поцеловал его в бледную, холодную щеку. — Я знал, — прошептал Чонгук, и его голос был пропитан ядовитым восторгом. — Еще тогда, в ванной, когда его тошнило... я чувствовал это. Я знал, что заставил его забеременеть. Я знал, что посеял в нем семя, которое привяжет его ко мне крепче любых цепей. Его глаза, смотревшие на Чимина, пылали безумным огнем. Он бережно поправил прядь волос на лбу омеги, его пальцы слегка сжали его челюсть. — Теперь ты от меня никуда не денешься, — продолжал он шептать, словно Чимин мог его слышать. — Ты можешь пытаться сбежать, можешь плакать, можешь молить о помощи, но ты никогда не сможешь уйти. Ты носишь мою кровь, мое продолжение. Ты теперь не просто мой омега... ты — мой инкубатор, мой самый ценный пленник. Теперь ты принадлежишь мне на биологическом уровне. Чонгук резко выпрямился, и его взгляд, обращенный на дверь, за которой стояли Лиса и другие студенты, стал холодным, как арктический лед. — Готовьте машину, — бросил он охранникам, не сводя глаз с Чимина. — И найдите мне эту девицу, Лису. Я хочу, чтобы она присутствовала, когда я буду лично сообщать её родителям о том, что её жизнь окончена. Никто не смеет причинять вред папе моего ребенка. Чонгук подхватил Чимина на руки с пугающей легкостью. Омега был таким бледным и беззащитным, прильнув к груди альфы, что эта картина вызвала у окружающих леденящий душу ужас. Толпа, сбившаяся в коридоре, мгновенно расступилась, образуя живой коридор. Студенты вжимались в стены, боясь даже дышать слишком громко. Чонгук остановился ровно на секунду, окинув всех взглядом, в котором светилось чистое, неразбавленное безумие. — Еще одно слово, еще один взгляд в сторону моего Чимина, — его голос, низкий и вибрирующий, пронесся по коридору, как рокот приближающегося шторма, — и я уничтожу каждого из вас. Не просто исключу или лишу стипендии — я сотру ваши семьи в пыль. Он повернул голову к побледневшему директору, который едва стоял на ногах, и охране университета, которая выглядела как стадо напуганных ягнят. — Слушайте внимательно, — отчеканил Чонгук так громко, что эхо разнеслось по всем этажам. — Я хочу, чтобы вы нашли всех, кто хоть раз посмел открыть рот на моего мужа и моего «дикого лисенка». У вас есть час, чтобы предоставить мне полный список всех причастных к этому буллингу. Если кто-то из них уйдет сегодня домой без последствий — завтра здесь не будет ни университета, ни ваших должностей. Группа студентов, включая тех, кто подзуживал Лису, побледнели до синевы. Они поняли, что Чонгук не блефует: для него их жизни не стоили ровным счетом ничего. Чонгук, не дожидаясь ответа, зашагал к выходу. Его шаги были тяжелыми, решительными. Он бережно прижимал к себе Чимина, который в полубреду слабо всхлипнул, почувствовав знакомый, подавляющий запах альфы. — Спи, мой хороший, — прошептал Чонгук уже мягче, но в этой мягкости слышалась угроза всему миру. — Теперь, когда ты носишь моего наследника, я не позволю даже пылинке упасть на тебя. Ты больше никогда не выйдешь отсюда без моей охраны. Твоя клетка теперь — весь этот мир, и я буду следить за каждым твоим вздохом. Он вышел на улицу, где их ждал черный автомобиль, и бережно уложил Чимина на заднее сиденье. Лиса, наблюдавшая за этим из окна медпункта, осела на пол — она знала, что за ней придут в ближайшие минуты.

***

Чимин медленно открыл глаза, чувствуя тяжесть на животе — ладонь Чонгука лежала на нем как клеймо. Альфа не сводил с него пристального, голодного взгляда, в котором теперь к привычному собственничеству примешивалась еще и пугающая, животная гордость. Машина мягко скользила по шоссе, а в салоне стояла такая тишина, что Чимин слышал собственный сбивчивый пульс. — Тебе лучше, мой маленький? — голос Чонгука был обманчиво мягким, но в нем слышался металл. — Наш ребенок требует от тебя бережности. Больше никаких падений, никаких обмороков. Чимин вздрогнул, и в его глазах вспыхнул испуг, быстро сменившийся лихорадочным блеском отрицания. Он отшатнулся к окну, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса перед этим будущим. — Ребенок? — Чимин рассмеялся, и этот смех прозвучал как надрывный плач. — О чем ты говоришь, Чонгук? Ты совсем спятил в своем безумии. Какая беременность? Он приподнялся, несмотря на слабость, и с вызовом посмотрел на альфу, хотя его руки предательски дрожали. — Это было просто истощение. Я не ел три дня, у меня кружится голова, мне не хватает витаминов... это обычный срыв! — Чимин вцепился в края сиденья, чувствуя, как его охватывает паника. — Врачи в этом университете — идиоты! Они ставят диагнозы на пустом месте, чтобы выслужиться перед тобой! Нет никакой беременности, Чонгук. И не смей называть это «нашим ребенком». Чонгук нахмурился, его рука на животе Чимина сжалась чуть сильнее, как будто проверяя на прочность. — Отрицание? — Чонгук усмехнулся, но в этой улыбке не было ни капли веселья. — Ты можешь лгать врачам, ты можешь лгать мне, ты можешь даже пытаться лгать самой природе... но ты не обманешь мой нюх. Я чувствую, как внутри тебя зарождается новая жизнь. Моя кровь. Мой наследник. Чонгук наклонился ближе, его дыхание опалило лицо омеги. — Ты можешь кричать, что не беременна, сколько угодно. Но твое тело уже начало меняться. Твой запах, твое сердцебиение... ты уже «помечена» изнутри. И если ты продолжишь убеждать меня в обратном, я лично запру тебя в частной клинике, где тебя будут проверять по десять раз на дню. Тебе не стоит меня злить, Чимин. Сейчас — особенно. Чимин сглотнул, чувствуя, как правда, которую он так отчаянно хотел скрыть, становится его тюремной решеткой. Он понял, что каждое его слово «нет» только разжигает в Чонгуке желание доказать обратное — самым жестоким способом. Чимин выпрямился, насколько это было возможно в тесной машине, и его глаза, обычно полные страха, внезапно сверкнули холодным, отчаянным упрямством. Он чувствовал, как внутри него пульсирует жизнь, но вместо радости это вызывало лишь желание вырваться из этого кошмара любой ценой. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! — прошипел Чимин, глядя прямо в хищные глаза альфы. — Мне семнадцать, Чонгук! Я еще не окончил школу! Я несовершеннолетний, а ты... ты ведешь себя как безумец! Если кто-то узнает, что ты сделал со мной, что ты удерживаешь меня силой и что... — он запнулся, чувствуя, как внутри всё сжимается, — ...что ты принудил меня к этому «состоянию», тебя ждет тюрьма! Реальная, долгая тюрьма! Тебе плевать на закон, но общество тебя разорвет, когда поймет, что твой «наследник» — это результат насилия над ребенком! Чонгук замер. На секунду в машине повисла тишина, такая густая, что Чимину стало трудно дышать. Альфа смотрел на него, и в его взгляде не было ни страха, ни тени сомнения — только холодное, почти осязаемое презрение к любым людским правилам. Чонгук медленно, очень медленно расплылся в улыбке, от которой у Чимина похолодело внутри. — Тюрьма? — Чонгук издал короткий, сухой смешок, в котором слышался звон стали. — Ты правда думаешь, что мир, который держится на моих деньгах, на моих связях и на моих контрактах, осмелится судить меня? Кто меня посадит, Чимин? Судьи, которые обедают за мой счет? Полицейские, чьи семьи получают от меня страховку? Он подался вперед, прижимая Чимина к спинке сиденья, и прорычал почти в самые губы: — Для закона ты — мой законный муж, наш союз оформлен документально, все подписи стоят, и везде указано, что ты совершеннолетен. Я стер твое прошлое и переписал твою жизнь задолго до того, как ты решился открыть рот. А если кто-то из твоих школьных учителей или знакомых хоть пискнет про «тюрьму»... они исчезнут раньше, чем ты успеешь договорить предложение. Чонгук сжал его запястье, не больно, но властно, заставляя Чимина замолчать. — Ты не «ребенок», которого обидели, — добавил он, глядя на Чимина с пугающим обожанием. — Ты — мой личный трофей, который я вырастил для себя. И тюрьма — это последнее, что ждет меня. Единственное место, где я могу оказаться, — это твой личный ад, в котором ты будешь заперт со мной до конца своих дней. Понял? Чимин отвернулся к окну, чувствуя, как по щеке катится горькая слеза. Он понял, что даже закон, на который он так надеялся, для Чонгука — лишь пустая бумажка.

***

Машина с тихим шуршанием остановилась перед массивными воротами особняка. Чонгук, даже не дождавшись, пока водитель откроет дверь, сам распахнул её и вышел, бережно, но властно подхватив Чимина на руки. Омега повис у него на шее, чувствуя себя абсолютно беспомощным в этих стальных объятиях. — Мой муж... и мой ребенок, — бормотал Чонгук, прижимая Чимина к груди так, словно тот был сделан из хрупкого фарфора. — Отныне ты не сделаешь ни шагу по земле самостоятельно. Я буду носить тебя на руках до самого конца. Дженни, вышедшая на крыльцо встретить их, застыла, увидев эту картину. Одно лишь выражение лица брата — это жуткое, фанатичное обожание — сказало ей всё. Он узнал. И теперь его «опека» превратилась в удушающий кокон. Она отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается от беспомощности: Чимин был потерян для внешнего мира окончательно. Чонгук не прошел в гостиную, он сразу понес Чимина на второй этаж, в их спальню. Ворвавшись внутрь, он бережно опустил омегу на белоснежные простыни, как на алтарь. — Теперь у нас особая связь, — прошептал Чонгук, нависая над ним и проводя пальцами по линии челюсти Чимина. — Но мы будем осторожны. Я не позволю никому, даже себе, причинить вред нашему малышу. Чимин, тяжело дыша и чувствуя, как его охватывает паника, вжался в подушки. Он увидел, как пальцы Чонгука потянулись к пуговицам его школьной рубашки. — Ты сумасшедший... — выдохнул Чимин, его голос дрожал от ужаса. — Ты... ты снова собираешься это сделать? Я беременный, Чонгук! Ты хочешь трахать меня прямо сейчас, зная, что внутри меня растет твоя копия?! Ты просто маньяк! Чонгук лишь издал низкий, вибрирующий смешок, который прозвучал почти ласково. Он с хрустом сорвал первую пуговицу с рубашки Чимина и медленно, с наслаждением, поцеловал его в уголок губ, чувствуя соленый привкус слез. — Именно потому, что ты беременный, я хочу чувствовать тебя, — прошептал он, освобождая плечи омеги от ткани. — Я хочу, чтобы ты был пропитан моим запахом еще сильнее. Не бойся, мой лисенок... я буду очень, очень аккуратен. Ты ведь не откажешь отцу своего ребенка, правда? Его глаза потемнели, в них отражалось всё то безумие, которое теперь окончательно стало их единственной реальностью. Чонгук не слушал протестов. В его глазах отражалось лишь торжество обладания — окончательного и бесповоротного. Он сбрасывал остатки одежды с Чимина с пугающей аккуратностью, словно снимал драгоценную упаковку с трофея. Его дыхание было тяжелым, пропитанным феромонами альфы, которые подавляли любую волю Чимина к сопротивлению. Когда он наконец нашел путь к его телу, он двигался с неестественной для него осторожностью. В каждом его толчке сквозила странная смесь животной жажды и фанатичного оберегания. — Мой... — шептал он, вбиваясь в омегу, каждый раз заставляя Чимина выгибаться от острого, болезненного удовольствия. — Ты весь мой. Чонгук остановился на мгновение, чтобы поймать рваное дыхание Чимина. Его свободная рука переместилась вниз, ложась ладонью на едва заметный, еще не округлившийся живот омеги. Он начал гладить его — медленно, круговыми движениями, впечатывая свои пальцы в нежную кожу. — Там... — прорычал Чонгук, припадая губами к животу Чимина. Он целовал его с жадностью, словно пытался через кожу добраться до того, что росло внутри. — Там моя кровь. Мое будущее. Моя копия. Он снова начал двигаться, теперь уже с удвоенной силой, прижимаясь всем телом к Чимину. Он целовал его живот, поглаживал его, нашептывая безумные клятвы, и каждый его поцелуй на животе омеги ощущался как печать. Для Чонгука этот акт был не просто близостью — это было закрепление прав собственности. Он буквально «входил» в омегу, одновременно целуя место, где зарождалась жизнь, которую он считал своим самым великим достижением. Чимин закрыл глаза, кусая губу до крови, чтобы не закричать. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается от этой двойственной боли: с одной стороны, его тело откликалось на стимуляцию, а с другой — он понимал, что этот акт — не про любовь, а про то, что его теперь используют как сосуд для амбиций Чонгука. Чонгук замер на долю секунды, когда почувствовал, как пальцы Чимина робко, почти невесомо легли на его плечи, а затем спустились к загривку. Это касание было непривычно мягким, лишенным прежней ярости и отчаяния. Взгляд альфы, еще мгновение назад полыхавший звериным собственничеством, на миг прояснился, сменившись чем-то похожим на подозрительное удивление. — Мой хитрый лис... — прохрипел Чонгук, его голос вибрировал от сдерживаемого экстаза. — Даже сейчас, в такие моменты, ты пытаешься играть со мной. Ты думаешь, я не вижу, как твой мозг лихорадочно строит планы, как обвести меня вокруг пальца? Ты настолько хитрый, что это пугает. Чимин, понимая, что это его единственный шанс, притянул Чонгука к себе за шею. Он вложил в этот поцелуй всю свою актерскую игру, всю напускную нежность, на которую был способен. Его губы мягко коснулись губ альфы, а затем он прошептал прямо в рот Чонгуку, обжигая его своим дыханием: — Перестань... я не играю. Я просто хочу, чтобы ты был рядом, но... дай мне закончить школу, Чонгук. Пожалуйста. Мне осталось всего четыре месяца. Время пролетит быстро, я буду твоим, как ты того хочешь, но дай мне хотя бы этот аттестат. Я хочу быть достойным тебя... быть твоим мужем, а не просто школьником. Чимин закрыл глаза, прижимаясь всем телом к альфе, стараясь выглядеть максимально искренним. Его сердце колотилось как бешеное, но он заставлял себя дышать ровно. Чонгук смотрел на него сверху вниз, и в его глазах боролись два чувства: безумное желание запереть Чимина в четырех стенах прямо сейчас и странное, почти наркотическое удовольствие от того, что этот «лисенок» сам просит его о чем-то, проявляя некое подобие привязанности. Альфа медленно огладил его живот, чувствуя, как внутри Чимина все дрожит. — Четыре месяца? — задумчиво повторил Чонгук, и в его голосе прозвучало что-то среднее между угрозой и обещанием. — Ты думаешь, это большой срок? Для меня это вечность, в течение которой я буду смотреть, как ты растешь, как ты носишь моего ребенка... и как ты каждый день принадлежишь только мне. Он снова вошел в него, на этот раз глубоко, до самой глубины души, заставляя Чимина выгнуться в дугу. — Хорошо, — прорычал он в его шею. — Четыре месяца. Но не смей даже думать о том, чтобы использовать это время для побега. Каждый раз, когда ты будешь переступать порог школы, ты будешь помнить, что вернувшись домой, ты окажешься в моей власти.

***

Чонгук резко отстранился, его дыхание всё ещё было тяжелым, но в глазах снова зажегся тот самый фанатичный, холодный огонек контроля. Он сел на край кровати, не выпуская Чимина из поля зрения ни на секунду. — В следующий раз? — переспросил он, и в его голосе прозвучало искреннее удивление, смешанное с жестким сарказмом. — Чимин, ты всё еще не понял? Я не собираюсь играть в угадайку с развитием моего ребенка. Я должен знать всё: сколько ему недель, здоров ли он, как он развивается... до мельчайших деталей. Чимин почувствовал, как внутри всё похолодело. Каждое слово «в следующий раз» звучало для него как попытка оттянуть неизбежное, но Чонгук уже был в другом режиме — режиме собственника, помешанного на безопасности своего «трофея». — Чонгук, нет, пожалуйста! — взмолился Чимин, пытаясь натянуть простыню повыше. — Я устал, мне нужно отдохнуть, давай сходим к врачу через неделю, когда мне станет лучше... Но альфа его уже не слушал. Он с пугающей скоростью начал одеваться, швыряя одежду на пол. Его движения были резкими, собранными и абсолютно бескомпромиссными. — Никаких «пожалуйста» и никаких «через неделю», — отрезал Чонгук, застегивая ремень брюк с характерным щелчком, который показался Чимину звуком захлопывающейся тюремной двери. — Мы едем прямо сейчас. В частную клинику моего партнера, где нас уже ждут лучшие специалисты. Ты не выйдешь из этой комнаты один, ты не пойдешь ни в какую школу, пока я не увижу результаты УЗИ и не услышу сердцебиение нашего ребенка. Он бросил на кровать одежду для Чимина — строгую, закрытую, не оставляющую шанса на движение. — Одевайся, — скомандовал он, подходя к кровати и наклоняясь к самому лицу омеги. Его голос стал тихим, вкрадчивым, но от этого не менее опасным. — И не смей устраивать истерики. Мое терпение имеет пределы, а твой «малыш» внутри тебя требует заботы, которую я лично проконтролирую. Вставай. У нас нет времени на твои капризы. Чимин смотрел на него, понимая, что все его попытки казаться «хорошеньким» и договориться о четырех месяцах спокойствия рушатся в одно мгновение. Чонгук не верит ему ни на грош. Чимин дрожащими руками натянул одежду, чувствуя, как каждый вдох дается с трудом. Он знал: сейчас его ложь об отравлении рухнет, как карточный домик. Чонгук подхватил его под локоть, его хватка была железной и не терпящей возражений. В частной клинике, принадлежащей доверенному лицу Чонгука, царила стерильная тишина. Врач, пожилой омега с проницательным взглядом, жестом пригласил их в кабинет. Чимин лег на кушетку, чувствуя, как по его коже пробегает холод от датчика УЗИ, который врач начал водить по его животу. Чонгук стоял рядом, его ладонь покоилась на бедре Чимина, а взгляд был прикован к экрану. На мониторе показалось маленькое, пульсирующее пятнышко. — Вот, — тихо произнес врач, указывая на изображение. — Плод развивается в соответствии со сроком. Девять недель, господин Чон. Всё в полном порядке. В кабинете повисла звенящая тишина. Врач продолжал, не замечая напряжения между ними: — Плод растет активно, все жизненные показатели в норме. Это объясняет приступы тошноты и слабость — организм омеги сейчас перестраивается, чтобы обеспечить ребенка всем необходимым. Ваше «отравление», о котором вы говорили ранее, Чимин, было лишь непереносимостью первого триместра. Чонгук медленно повернул голову к Чимину. В его глазах отразилось не облегчение, а леденящее душу торжество. Он рассмеялся — тихо, утробно, пугающе. — Девять недель... — прошептал Чонгук, глядя прямо в глаза Чимина, который съежился под этим взглядом. — Значит, ты знал. Ты знал, что носишь моего ребенка, но пытался скрыть это, прикрываясь какой-то жалкой ложью об отравлении. Он наклонился к самому лицу Чимина, и его голос превратился в рык: — Ты думал, я позволю тебе обмануть меня? Ты думал, что можешь распоряжаться жизнью, которая принадлежит мне? Чонгук выпрямился, оглядывая кабинет так, будто это была его личная вотчина. — Слушайте меня внимательно, доктор. Что бы ни случилось, какие бы попытки этот «лисенок» ни предпринимал, чтобы избавиться от плода или убежать — он родит. Он будет есть, он будет спать, он будет носить моего ребенка ровно столько, сколько нужно для здоровых родов. Если он хотя бы поцарапает себе палец — вы ответите головой. Чимин задрожал, осознав, что теперь он окончательно стал заложником своего собственного тела. Чонгук подхватил его на руки, не обращая внимания на присутствие врача. — Никакой школы, никаких встреч, — отрезал Чонгук, направляясь к выходу. — Теперь ты под круглосуточным надзором. Ты родишь мне наследника, Чимин. И это не обсуждается.

***

Прошло четыре месяца. Живот Чимина уже заметно округлился, напоминая всем о той драгоценной «ноше», которую он носил для Чонгука. За это время многое изменилось: Чимин закончил школу, отпраздновал свое восемнадцатилетие, и они официально обручились. Чонгук, верный своему слову, пообещал пышную свадьбу сразу после того, как родится их ребенок. Утро в особняке началось с требовательного рыка Чонгука. Альфа, еще не до конца проснувшись, притянул к себе омегу, заставляя его сесть сверху. — Согрей меня, лисенок... — прорычал Чонгук, притягивая Чимина за бедра. Чимин, уже привыкший к этим утренним ритуалам, послушно опустился на него, чувствуя, как в очередной раз его тело поглощает твердость и размер Чонгука. Его живот, ставший тяжелым и упругим, немного мешал, но это лишь добавляло пикантности их близости. Чимин начал двигаться — сначала медленно, чувствуя, как внутри него всё сжимается, а затем все быстрее, подстраиваясь под бешеный ритм, который задавал Чонгук своими руками на его талии. — Ты... ты самый красивый... — выдыхал Чонгук, глядя на Чимина снизу вверх. В его глазах читалось нездоровое, почти религиозное поклонение. — Посмотри на себя. Беременный, мой, навсегда связанный со мной. Чимин, несмотря на одышку и тяжесть, двигался с поразительной грацией. Его волосы разметались по подушкам, а на лице играла странная улыбка — смесь смирения и осознания того, что теперь он полностью принадлежит этому человеку. Скорость их движений нарастала; раковина в ванной, где все началось, казалась уже далеким воспоминанием, а сейчас они были единым целым в огромной постели. Чонгук вскрикнул, когда пик близости накрыл его. Он не сдержался: его тело напряглось, и он излился глубоко внутрь Чимина, чувствуя, как тот сжимается вокруг него. Не ограничиваясь этим, он подался вперед, впиваясь губами в шею омеги, оставляя там багровые следы, а затем, с каким-то диким удовлетворением, провел рукой по его округлившемуся животу, оставляя на нем остатки своего семени, словно ставя финальное клеймо на своей собственности. — Теперь ты не просто мой муж, — прошептал Чонгук, прижимая Чимина к себе так сильно, что тот едва мог вдохнуть, — ты — мой личный рай и мой личный ад. И мы никуда не денемся друг от друга. Чимин тяжело дышал, чувствуя, как внутри него пульсирует жизнь. Он понимал, что свадьба — это лишь формальность, которая окончательно закольцует его жизнь.

***

Дверь за Чонгуком захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. Он ушел, напоследок властно поцеловав Чимина в висок и еще раз напомнив своим грозным тоном: «Заботься о нашем ребенке. Ты под присмотром, даже когда меня нет. Не смей никуда выходить». Чимин остался один в огромной, давящей тишине особняка. Он медленно погладил свой заметно округлившийся живот, чувствуя, как малыш легонько пинается — словно тоже чувствовал напряжение в воздухе. Тишина продержалась ровно час. А потом входная дверь, которую охрана должна была держать на замке, с тихим щелчком открылась. В спальню вошел Намджун. Его лицо было напряжено, в глазах читалась решимость, граничащая с отчаянием. Он смотрел на Чимина — на своего истинного омегу — с невыразимой болью. — Чимин... — прошептал Намджун, делая шаг к кровати. — Я не мог больше ждать. Я не позволю ему сломать тебе жизнь окончательно. Я пришел забрать тебя. Чимин в ужасе отпрянул к изголовью кровати, прикрывая живот руками. Его сердце пропустило удар. Он знал, что если Чонгук узнает об этом визите, Намджуна не просто убьют — его уничтожат вместе со всеми, кого он знает. — Намджун, уходи! — выдохнул Чимин, его голос дрожал от паники. — Ты не понимаешь, что делаешь! Чонгук... он следит за каждым моим шагом. Если он увидит тебя здесь, если узнает, что ты пришел, он убьет тебя, понимаешь?! Уходи, ради бога, пока охрана не заметила! Мне ничего не нужно, просто спаси свою жизнь! — Мне плевать на мою жизнь, — отрезал Намджун, подходя совсем близко. — Я не оставлю тебя в этом аду. Ты носишь его ребенка, ты связан с ним, но ты — мой истинный. Я не позволю тебе принадлежать этому монстру! Прежде чем Чимин успел снова вскрикнуть, Намджун подхватил его на руки, завернув в теплый плед. Омега был слишком слаб и напуган, чтобы оказать серьезное сопротивление, а его живот лишь усложнял любые попытки выбраться. Намджун, зная каждый тайный ход в этом доме, двинулся к черному выходу, где его уже ждала машина. — Нет! — всхлипнул Чимин, вцепившись в куртку Намджуна. — Намджун, ты подписываешь нам смертный приговор! Чонгук нас найдет, он найдет нас везде! Намджун лишь крепче прижал его к себе, садясь в машину и срываясь с места. Он украл его, надеясь на чудо, не подозревая, что Чонгук, параноидально помешанный на контроле, уже получает уведомление от датчиков движения о том, что в его «клетке» произошло вторжение.

***

Вечер опустился на особняк, но вместо привычного спокойствия в воздухе разливалось электрическое напряжение. Чонгук влетел в дом с бешено колотящимся сердцем — его инстинкты альфы взвыли еще на подъезде к воротам. Что-то было не так. Внутри особняка не было слышно ни звука, ни привычного шороха прислуги. Он держал в руках большую коробку дорогого бельгийского шоколада — Чимин жаловался утром, что малыш внутри «требует» сладостей, и Чонгук, охваченный своей больной заботой, лично поехал за лучшим лакомством, чтобы угодить своему омеге. — Чимин? — позвал он, проходя в холл. Голос прозвучал пугающе низко, с вибрирующей ноткой угрозы. Ответа не последовало. Он поднялся на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки, и распахнул дверь в их спальню. Пусто. Кровать была небрежно сбита, подушки валялись на полу, и в комнате все еще стоял едва уловимый, родной запах Чимина, смешанный с чем-то чужим, резким и раздражающим — запахом Намджуна. Чонгук замер. Коробка шоколада с глухим стуком упала на ковер, разбиваясь вдребезги. Его зрачки мгновенно расширились, занимая почти всю радужку, а вены на шее вздулись. — Ты... — прорычал он в пустоту, и этот звук больше походил на рык дикого зверя, чем на человеческую речь. Он понял всё в одну секунду. Охрана, датчики, пустой дом. Его лисенок, его беременный муж, его самая ценная собственность была украдена из его же крепости. Его чувства, которые он считал странным предчувствием, превратились в ледяную ярость. Чонгук не закричал. Он достал телефон и набрал номер начальника своей службы безопасности. Его голос был холодным, как арктический лед, и в нем не осталось ни капли человечности: — Поднимай всех. Сровняйте город с землей, если потребуется, но найдите их. Если хоть одна волосинка упадет с головы Чимина или моего ребенка — я лично вырежу каждого, кто помог Намджуну подойти к моему дому на пушечный выстрел. У вас десять минут, чтобы дать мне адрес. Он стоял посреди комнаты, глядя на разбитый шоколад, и в его глазах полыхало такое безумие, что казалось, даже стены особняка содрогаются от его гнева. Он не просто искал Чимина — он шел на охоту, и у Намджуна не было ни единого шанса уйти живым.

***

Чимин открыл глаза, чувствуя тяжесть в голове и странную тишину вокруг. Загородный дом, незнакомая комната, запах старого дерева и пыли. Его рука машинально легла на живот — ребенок тихо спал внутри, и этот жест принес ему единственное успокоение. Намджун сидел рядом на кровати, его движения были пугающе нежными. Он гладил Чимина по волосам, но в его глазах, которые раньше светились теплом, теперь читалось болезненное, почти маниакальное безумие. — Я люблю тебя, Чимин... — шептал он, и от этого голоса у Чимина по спине пробежал мороз. — Только я могу любить тебя по-настоящему. Не так, как этот монстр. — Отпусти меня, — прошептал Чимин, стараясь отстраниться. — Пожалуйста, Намджун. Я муж Чонгука. У нас будет ребенок, он вернется за мной, он убьет тебя! Ты не понимаешь, что сделал... Намджун вдруг вздрогнул, его лицо исказилось. Он вспомнил, как буквально час назад его люди доложили о том, что охрана Чонгука настигла его на окраине. Чонгук не просто нашел их — он смял сопротивление Намджуна, как пустую консервную банку. Намджун едва выжил, его тело было покрыто гематомами и рваными ранами, он буквально выполз из той бойни, чтобы успеть спрятать Чимина здесь. Он резко ударил кулаком в стену рядом с головой Чимина, заставив того вскрикнуть от страха. — Ты продался ему! — взревел Намджун, его голос сорвался на визг. — Этому тварю! Ты привык к нему, да? Ты полюбила его, ты привыкла к тому, как он владеет тобой! Я видел, Чимин! Я видел, как ты смотришь на него, как ты подставляешься под него, как ты принимаешь его член прямо на моих глазах, когда он заставлял тебя наблюдать! Намджун схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои горящие ненавистью глаза. — Думаешь, я не пытался забыть? — его голос перешел на яростный шепот. — Я ходил к другим, к шлюхам в порту, в подворотни — я искал кого угодно, лишь бы стереть из памяти то, как он тебя лапает, как он метит тебя, как ты... как ты хочешь его, несмотря на всё это дерьмо! Ты — мой истинный, но ты прогнил до мозга костей его запахом! Чимин смотрел на него с ужасом. В этом доме не было спасения — здесь был лишь другой вид одержимости. Он понял, что Намджун больше не пытается его «спасти» — он пытается его сломать, потому что больше не может вынести мысли о том, что Чимин принадлежит Чонгуку. Намджун был на грани полного безумия. Его взгляд, еще секунду назад полный болезненной нежности, теперь превратился в холодное, жгучее пламя ненависти и собственничества. Он тяжело дышал, сжимая в кулаке воротник рубашки Чимина. — Я ждал, — прохрипел Намджун, и в его голосе слышался надрыв. — Я годами ждал твоего восемнадцатилетия. Я планировал, как мы будем вместе, как я буду первым, кто узнает твое тело, кто заберет твою невинность. А он... этот выродок просто украл тебя! Он отобрал у меня законное право, он осквернил тебя своим грязным, собственническим животным началом! Намджун резко дернул ткань рубашки Чимина, и послышался сухой треск рвущейся ткани. Пуговицы разлетелись по комнате, как осколки стекла. — Ты стал шлюхой, Чимин! — кричал Намджун, срывая с омеги последние остатки одежды. — Ты привык к тому, как он тебя ломает, как он метит тебя! Ты теперь просто сосуд для его семени, ты пропитан им насквозь! Но я докажу тебе, что ты принадлежишь мне. Я сотру его запах со своей кожи, я выжгу его из твоей памяти! Чимин остался почти полностью голым в руках Намджуна. Его беременный живот, слегка округлившийся и такой беззащитный, был единственным, что сейчас отделяло его от того, чтобы окончательно потерять рассудок. Он отчаянно пытался закрыться руками, сжавшись в комок на кровати, но Намджун, не обращая внимания на его слезы, навис над ним, придавливая своим весом. — Я тоже хочу попробовать, — прошипел Намджун, расстегивая ремень собственных брюк. — Я хочу знать, что именно в тебе так привязало его к себе. Ты ведь даже сопротивляться не будешь, да? Ты же так привык подчиняться, что тебе уже не важно, кто именно загонит тебя в постель. Ты — шлюха Чонгука, а значит, ты станешь и моей тоже. Чимин забился в самый угол кровати, прикрывая свой беременный живот дрожащими руками. Его крик эхом отразился от стен, полный отчаяния и животного ужаса: — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! УБЕРИ ОТ МЕНЯ РУКИ! — голос омеги сорвался на визг. Он смотрел на Намджуна как на безумца, готового уничтожить его вместе с ребенком. Намджун, чье лицо исказилось от дикой, ядовитой обиды, зарычал, нависая над ним всей массой своего тела. Его глаза налились кровью, и в них не осталось ни капли былой нежности. — А ПОЧЕМУ?! — заорал Намджун в ответ, срываясь на хрип. Его пальцы грубо впились в плечи Чимина, оставляя синяки. — ПОЧЕМУ ТЫ ТАК ЗАЩИЩАЕШЬ ЕГО?! ТЕБЕ НРАВИТСЯ, КАК ОН ЛОМАЕТ ТЕБЯ? ТЕБЕ НРАВИТСЯ ЭТА БОЛЬ? ТЕБЕ НРАВИТСЯ, КАК ОН ПРЕВРАЩАЕТ ТЕБЯ В СВОЮ РАБЫНЮ? ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ЭТО ДЕЛАЛ ТОЛЬКО ОН? Намджун с силой встряхнул его, почти сбрасывая с кровати. — ТЫ ПРИВЫКЛА К ЭТОЙ ТВАРИ, ДА?! — продолжал орать Намджун, не обращая внимания на то, что за дверью уже слышатся тяжелые, размеренные шаги, от которых вибрирует пол. — ТЕБЕ НУЖНО, ЧТОБЫ ТЕБЯ ЛОМАЛИ, КАК ВЕЩЬ?! ТАК Я СДЕЛАЮ ЭТО ЛУЧШЕ ЕГО! Я ПОКАЖУ ТЕБЕ, ЧТО ТЫ НЕ ПРИНАДЛЕЖИШЬ ЕМУ, ТЫ БУДЕШЬ МОИМ ТРОФЕЕМ, КОТОРЫЙ Я ВЫРВАЛ У НЕГО ИЗ ГЛОТКИ! В этот момент дверь в спальню слетела с петель, словно картонная. Воздух в комнате мгновенно сгустился от подавляющей, удушающей ауры ярости. Чонгук стоял в дверях — его одежда была в крови, в руках он сжимал рукоять пистолета, а взгляд был таким, что от одного его вида можно было поседеть. Он не кричал. Его тишина была страшнее любого шума. Он увидел полуголого Чимина в руках Намджуна и то, как его муж трясется от страха. На долю секунды время остановилось. — Отпусти его, — прошипел Чонгук. В его голосе не было ни капли человечности, только холодная, абсолютная бездна. — Отпусти его, Намджун... и, возможно, я позволю тебе умереть быстро. Намджун, безумный от ревности и загнанный в угол, прижал руку к животу Чимина, сжимая его с пугающей силой. Его пальцы опасно впились в округлую кожу, под которой билась жизнь их общего врага. — Он — мой по закону природы! — выплюнул Намджун, глядя прямо в глаза вошедшему Чонгуку. — Мы истинные! Ты украл его, ты осквернил то, что принадлежало мне! Я не отдам его тебе. Я вырву этот плод из него, чтобы ты почувствовал то же, что чувствую я! Я убью твоего ребенка, Чонгук! Чимин вскрикнул от боли и ужаса, чувствуя холод металла в руках Намджуна. В этот самый миг время для Чонгука словно остановилось. Его взгляд стал абсолютно мертвым. Раздался оглушительный грохот выстрела, эхо которого ударило по барабанным перепонкам. Пуля попала точно в руку Намджуна, которой тот сжимал живот Чимина. Кровь брызнула на светлые простыни, Намджун взвыл от дикой боли, отшатнувшись назад и выпуская омегу. Чимин, не дожидаясь второго шанса, рванулся с кровати. Его трясло, он едва переставлял ноги, чувствуя резкую боль внизу живота, но инстинкт выживания был сильнее. Он промчался мимо стреляющего Чонгука и, едва выбежав в коридор, упал в раскрытые объятия альфы. — Чонгук... — рыдал Чимин, вцепляясь в его пиджак так, будто это был единственный якорь в бушующем океане. — Почему ты так поздно... нам с ребенком... нам обоим так плохо... Он задыхался в рыданиях, его тело сотрясалось от истерики и физической боли от стресса. Живот постоянно тянуло, и страх за ребенка был сильнее страха за собственную жизнь. Чонгук отшвырнул пистолет, подхватил Чимина на руки, прижимая его к своей груди с такой силой, словно хотел вплавить его в себя. Его лицо, еще секунду назад бывшее маской смерти, смягчилось до пугающей нежности, когда он зарылся носом в волосы омеги. — Тише, мой хороший, тише... — шептал Чонгук, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости и облегчения. Он поцеловал его в макушку, затем в висок, крепко прижимая к себе. — Я здесь. Я всех убью, все сгорит дотла, но я здесь. Все будет хорошо, лисенок. Никто больше не прикоснется к тебе. Никто. Чонгук, услышав стон очнувшегося Намджуна, сорвался с места, словно выпущенная из лука стрела. Его лицо превратилось в маску чистой, нефильтрованной ярости. Он не просто бил — он крушил. Каждый удар был пропитан ненавистью за каждый миг страха Чимина, за каждый риск, которому подвергся их еще не рожденный ребенок. — Как ты... — рычал Чонгук, нанося сокрушительный удар в челюсть, от которого Намджун отлетел к стене, — ...как ты посмел коснуться моего мужа?! Моей собственности?! Моего наследника?! Намджун хрипел, захлебываясь кровью, пытаясь что-то сказать, но Чонгук не дал ему шанса. Один последний, чудовищный по силе удар в висок, и голова Намджуна безвольно упала на грудь. Он был мертв еще до того, как его тело ударилось об пол. Чонгук тяжело дышал, его костяшки были разбиты в кровь, он стоял над трупом, словно демон, вышедший из ада. В этот момент за его спиной раздался пронзительный, полный нечеловеческой боли крик. — А-а-а! Чонгук! Мне... мне очень больно! Чимин стоял в дверях, его лицо было мертвенно-бледным. Увидев изуродованное тело Намджуна и залитые кровью руки Чонгука, его психика не выдержала. Адреналин, который до этого момента держал его в сознании, резко сменился ужасом, и в тот же миг внутри живота что-то будто разорвалось. Острая, нестерпимая боль пронзила его от поясницы до самого низа живота. Он опустил глаза и с ужасом увидел, как по его ногам потекла горячая, ярко-алая кровь, стремительно пропитывая светлую ткань брюк. — Нет... нет, только не это... — прошептал Чимин, чувствуя, как мир вокруг начинает стремительно вращаться. — Чонгук, ребенок... Он схватился за живот, сжимая его до побеления костяшек, но ноги подкосились. С коротким, надрывным всхлипом Чимин рухнул на пол, теряя сознание прямо на глазах у Чонгука. Чонгук замер, его дыхание перехватило. Весь его гнев мгновенно улетучился, сменившись ледяным ужасом. Он бросился к Чимину, подхватывая обмякшее тело. Его ладони, еще секунду назад убивавшие, теперь дрожали, когда он касался окровавленного живота своего мужа. — Нет! Нет-нет-нет! Чимин! — голос Чонгука сорвался на отчаянный крик. Он видел кровь, видел белое лицо омеги и понимал: произошло самое страшное. — Врача! Сюда немедленно вертолет! Если он умрет, я уничтожу этот мир! Он прижал Чимина к себе, выбегая из дома навстречу ночному холоду, в то время как жизнь, ради которой он был готов на всё, медленно угасала в его руках.

***

В коридоре больницы, залитом мертвенно-бледным светом ламп, воцарилась тишина, от которой сводило зубы. Чонгук стоял у стены, его руки — всё ещё в засохшей крови Намджуна — безвольно висели вдоль тела. Он выглядел как человек, чей мир только что вывернули наизнанку. Дверь реанимации приоткрылась, и вышел главный врач. Его лицо было бледным, а плечи опущены — он знал, кто стоит перед ним, и понимал, что каждое слово сейчас может стоить ему жизни. — Господин Чон... — врач сглотнул, чувствуя на себе взгляд, полный такой боли и безумия, что хотелось отступить. — Мы сделали всё, что было в наших силах. Плод... стресс, физическая травма и критический уровень адреналина привели к необратимым последствиям. Мы потеряли ребенка. Чонгук не шелохнулся. В его глазах отразилась такая пустота, что казалось, в них погасли все звезды. — А Чимин? — его голос прозвучал как скрежет металла о камень. — Омега в коме, — тихо ответил врач, стараясь не смотреть в глаза альфе. — У него тяжелый болевой шок и массивная кровопотеря. Его организм сейчас находится в состоянии глубокой защиты. Мы не знаем, когда... и придет ли он в себя. Чонгук рванулся вперед, схватив врача за воротник халата и припечатав его к стене. Его пальцы впились в ткань так, что она затрещала. — Мне плевать на ребенка! — взревел Чонгук, и этот крик эхом пронесся по всему этажу, заставляя медсестер в ужасе прятаться за стойками. — Ты слышишь меня?! Мне плевать на то, что вы не смогли его удержать! Ты обязан спасти Чимина! Слышишь? Если он не откроет глаза, если он не посмотрит на меня своим живым взглядом... я залью эту больницу кровью всех, кто здесь работает! Спаси его! Делай что хочешь — переливай свою кровь, меняй органы, используй любые препараты из любой точки мира, но верни его мне! Он отшвырнул врача и, пошатываясь, подошел к дверям реанимации. Он смотрел через стекло на Чимина — бледного, опутанного трубками, такого маленького и беззащитного на этой огромной холодной кровати. — Ты не можешь меня бросить, — прошептал он, прижимая ладонь к стеклу. — Ты мой. Ты не имеешь права уходить в темноту без моего разрешения. Я не позволю тебе умереть, Чимин. Если боги не хотят тебя возвращать — я сам спущусь за тобой в ад и вырву тебя из лап смерти. Чонгук опустился на пол прямо перед дверью, закрыл лицо руками и впервые в жизни начал рыдать — не от горя, а от того, что его абсолютная власть впервые столкнулась с тем, что он не мог контролировать.

***

Палата Чимина превратилась в оазис среди стерильного ада больницы. Всюду стояли огромные букеты белых лилий и полевых цветов — именно тех, что любил Чимин. Воздух был тяжелым от аромата, который смешивался с горьким запахом медикаментов. Чонгук почти не спал. Он сидел в кресле рядом с кроватью, его когда-то безупречные костюмы были помяты, а глаза — красными от бессонницы и бесконечного, мучительного ожидания. Каждое утро начиналось одинаково: Чонгук брал бледную, холодную ладонь омеги, подносил её к губам и часами шептал ему на ухо всё то, что не мог сказать раньше. Его слова были пропитаны собственничеством, граничащим с молитвой. Дженни приходила ежедневно. Она садилась на край кровати, обхватив плечи руками, и рыдала, глядя на неподвижное лицо Чимина. — Прости меня... — всхлипывала она, вытирая слезы рукавом. — Если бы я не ушла тогда на то чертово свидание... если бы я была рядом, я бы не дала Намджуну тебя забрать. Ты бы сейчас был в безопасности, ты бы был здоров... Чимин, пожалуйста, очнись. Я так виновата перед тобой. Дженни потянулась, чтобы коснуться пальцами щеки омеги, но в этот момент дверь палаты с грохотом распахнулась. Чонгук вошел стремительно, и его аура была настолько тяжелой, что воздух в помещении, казалось, завибрировал от напряжения. Увидев руку сестры, тянущуюся к лицу Чимина, он замер, а в его глазах вспыхнул опасный, хищный блеск. — Убери руки, — голос Чонгука был тихим, ровным, но в нем слышался скрежет лезвия по стеклу. Дженни испуганно отпрянула, едва не упав со стула. — Чонгук, я просто... я хотела... — Я сказал — убери, — он подошел к ней в два широких шага и буквально отшвырнул её в сторону, вставая между ней и кроватью, как разъяренный пес, защищающий свою добычу. — Кто тебе позволил касаться моего мужа? Твои слезы, твое раскаяние — всё это мусор. Ты не уберегла его, а значит, у тебя нет права даже дышать с ним одним воздухом. Он указал рукой на дверь, его лицо было искажено гримасой чистого презрения. — Вон. И чтобы я больше не видел тебя здесь. Ты — причина его слабости, ты — причина того, что он остался без защиты. Никто больше не прикоснется к нему. Чимин — только мой. Даже в своем сне он принадлежит только мне. Убирайся, пока я не заставил тебя пожалеть о том, что ты вообще когда-то называла себя его подругой. Дженни, дрожа от ужаса, выбежала из палаты, прикрыв рот рукой, чтобы не закричать. Чонгук даже не посмотрел ей вслед. Он медленно опустился на стул, снова взял руку Чимина и начал бережно целовать каждый его палец, словно пытаясь вдохнуть в него жизнь своим теплом. — Видишь? — прошептал он, глядя в закрытые веки омеги. — Я выгнал всех. Теперь здесь только мы двое. Никто больше не посмеет мешать нам. Ты ведь слышишь меня, правда? Открывай глаза, Чимин. Я не могу больше ждать. Тишина палаты, нарушаемая лишь мерным писком приборов, внезапно взорвалась движением. Веки Чимина, тяжелые и бледные, дрогнули раз, другой, и наконец медленно приоткрылись. Его взгляд был затуманенным, расфокусированным, но он смотрел прямо на Чонгука. Чонгук замер, боясь пошевелиться, словно это видение могло исчезнуть от малейшего вздоха. Но когда он увидел, как зрачки омеги сузились, реагируя на свет, он вскочил, едва не опрокинув стул. — ВРАЧА! СЮДА, БЫСТРО! ОН ПРОСНУЛСЯ! — его крик пронесся по больничному коридору, заставляя персонал сорваться с мест. Чонгук снова прильнул к Чимину, его руки дрожали от невиданного ранее облегчения. Он нежно обхватил лицо омеги ладонями, покрывая его лоб, щеки и сухие губы короткими, прерывистыми поцелуями. Его глаза блестели от слез, которые он не пытался скрыть. — Мой... мой сильный малыш, — шептал Чонгук, и в его голосе слышалась такая смесь обожания и фанатизма, что по телу Чимина пробежала первая волна осознанного страха. — Ты справился. Ты вернулся ко мне. Я знал, что ты не сможешь уйти, я не отпустил бы тебя. Ты такой молодец, Чимин-и... Чимин попытался что-то сказать, но из пересохшего горла вырвался лишь слабый хрип. Он чувствовал во всем теле жуткую пустоту. Его рука инстинктивно, по памяти последних месяцев, дернулась к животу, но наткнулась лишь на плоскую поверхность под одеялом. Взгляд Чимина заметался, он посмотрел на Чонгука, и в его глазах, полных боли, застыл немой вопрос. В палату вбежали врачи, оттесняя Чонгука, но он не отпускал руку Чимина, вцепившись в неё мертвой хваткой. — Не смейте его трогать грубо! — рыкнул он на персонал, продолжая смотреть только на омегу. — Всё хорошо, лисенок. Я рядом. Теперь всё будет иначе. Я никогда больше не выпущу тебя из виду. Чимин закрыл глаза, из которых покатились крупные слезы. Он очнулся. Но по тому, как Чонгук сжимал его пальцы, он понял: он очнулся в мире, где у него больше нет того крошечного щита, который давал ему хоть какую-то надежду. Теперь он остался один на один с одержимостью Чонгука, которая после этой трагедии стала только сильнее. Чимин лежал неподвижно, его пальцы судорожно скребли по простыне, пытаясь нащупать ту привычную тяжесть, которая давала ему смысл последние месяцы. Его ладонь легла на живот, но вместо упругого тепла он почувствовал лишь пугающую, мягкую пустоту. — Где он?.. — голос Чимина был едва слышным шепотом, полным надежды, которая разбивалась о реальность. — Чонгук, где наш малыш? Я не чувствую... почему он не толкается? Чонгук, сидевший рядом, сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Он взял Чимина за руку, накрывая его ладонь своей. — Его нет, лисенок, — глухо произнес он, и в этом голосе не было места для мягкости, только холодный факт. — Мы его потеряли. Тот ублюдок за всё заплатил, но ребенка больше нет. Но ты не смей убиваться. Слышишь? Мы сделаем нового. Я дам тебе еще детей, столько, сколько захочешь. Ты снова будешь носить мою кровь. Чимин замер на секунду, а затем из его груди вырвался такой страшный, надрывный крик, что приборы в палате начали хаотично пищать. — НЕТ! НЕТ, НЕТ! — Чимин забился на подушках, пытаясь вырваться из хватки Чонгука. — Это я... это я виноват! Я плохой папа! Я не смог его сберечь! Я должен был защитить его, а я позволил... я позволил ему умереть! Мой малыш... мой маленький... Истерика накрыла его с головой. Чимин плакал так сильно, что начал задыхаться, его лицо покраснело, а из глаз градом катились слезы отчаяния. Он ненавидел себя, ненавидел свое бессилие. Чонгук порывисто обнял его, прижимая к себе, пытаясь заглушить этот крик своим телом. — Тише! Перестань это говорить! Ты мой, и всё, что принадлежит тебе — принадлежит мне! — рычал Чонгук, но Чимин его уже не слышал. Его тело обмякло, глаза закатились, и он снова провалился в беспамятство от невыносимой душевной боли. В палату мгновенно ворвались врачи и медсестры. Один из них уже держал наготове шприц с сильным успокоительным и обезболивающим. — Мы должны его усыпить, — крикнул врач, поднося иглу к капельнице. — У него критический уровень стресса, сердце может не выдержать! Чонгук, увидев шприц, впал в ярость. Он оттолкнул врача так, что тот едва удержался на ногах. — НЕТ! НЕ СМЕЙТЕ! — заорал Чонгук, закрывая собой Чимина. — Не смейте давать ему уснуть! Он только что открыл глаза! Он должен смотреть на меня! Если он снова уйдет в ту темноту, он может не вернуться! Приводите его в чувство другим способом, но не давайте ему спать! Чимин, открой глаза! Смотри на меня! Чонгук тряс Чимина за плечи, требуя его внимания, его жизни, его боли — всего, лишь бы он не оставлял его в этой тишине. Врачи в ужасе замерли, понимая, что альфа окончательно потерял связь с реальностью в попытке удержать свою сломленную собственность в сознании. Двери палаты с шумом распахнулись, и внутрь вбежала мать Чимина. Ее лицо было опухшим от слез, а руки дрожали, когда она увидела своего сына в таком состоянии. Она попыталась подойти к кровати, протягивая к нему руки. — Чимин-и! Сыночек мой... — запричитала она, пытаясь оттолкнуть врачей. — Чонгук, пусти меня к нему! Я его мать, я смогу его успокоить, только материнское сердце сейчас поможет ему пережить это горе! Чимин, услышав ее голос, лишь сильнее сжался в комок. Его рыдания стали икающими, надрывными. Он не хотел сочувствия, он не хотел видеть никого, кто напоминал бы ему о жизни, которую он только что безвозвратно потерял. — Уходи... — прохрипел Чимин, срывая голос. — ВСЕ УХОДИТЕ! Я не хочу никого видеть! Оставьте меня! Он вцепился ногтями в простыни, его тело сотрясалось от осознания утраты. — Я хочу к нему... — закричал он, задыхаясь от собственной боли. — Зачем вы меня спасли?! Зачем я открыл глаза?! Я должен быть там, с ним... Мой малыш там один, в темноте! Я хочу умереть, Чонгук! Слышишь?! Убей меня, если любишь, дай мне уйти к моему ребенку! Мать Чимина попыталась схватить его за руку, но Чимин с яростью оттолкнул ее, чуть не свалившись с кровати. — ВОН! ВСЕ ВОН! — его крик перешел в ультразвук. Чонгук, который до этого стоял как каменное изваяние, внезапно пришел в движение. Он одним властным жестом указал матери Чимина на дверь. Его взгляд был ледяным и беспощадным. — Вы слышали его? — процедил Чонгук. — Убирайтесь. Все. — Но я его мать! Ему нужна семья! — попыталась возразить женщина, но Чонгук сделал шаг к ней, и его аура подавила ее волю мгновенно. — Я его семья, — отрезал он. — Я — единственное, что у него осталось, и единственное, что ему нужно. Вон отсюда, пока я не забыл о вежливости. Когда дверь за рыдающей матерью и врачами закрылась, в палате повисла тяжелая, душная тишина, нарушаемая только всхлипами Чимина. Чонгук запрыгнул на кровать, подминая под себя Чимина, фиксируя его руки своими, чтобы тот не мог причинить себе вред. Он прижал его лицо к своей груди, игнорируя то, как омега бьется в его хватке. — Слушай меня внимательно, Чимин, — прорычал Чонгук прямо ему в ухо, и в его голосе не было жалости, только абсолютное, пугающее право обладания. — Ты никуда не уйдешь. Ни в какую смерть, ни к какому ребенку. Ты не умрешь, пока я не разрешу тебе закрыть глаза навсегда. Он сжал его подбородок, заставляя смотреть на себя — в глаза, полные темного, фанатичного блеска. — Только я. Только я для тебя существуешь ты, и только для меня существуешь ты. Ребенок — это была лишь часть нас, но ты — это и есть моя жизнь. Ты будешь жить ради меня, ты будешь дышать ради меня, и ты будешь принадлежать мне еще сильнее, чем раньше. Забудь о смерти. Ты в моем аду, и я никогда не выпущу тебя из этой клетки. Чимин смотрел на него через пелену слез, чувствуя, как железная хватка Чонгука окончательно лишает его воли. Он понял: Чонгук не даст ему даже права на скорбь.

***

Прошла неделя. Особняк и больничное крыло превратились в настоящую крепость. Но в это утро Чонгуку пришлось уехать на экстренное совещание — после кровавой расправы над Намджуном его бизнес-империя требовала личного присутствия, чтобы замять скандал и укрепить пошатнувшийся авторитет. Дженни, знающая всё, воспользовалась моментом. Она проскользнула в палату, бледная и напуганная, оглядываясь по сторонам. Чимин сидел на кровати, безжизненно глядя в окно, его лицо осунулось, а глаза потухли. — Чимин! — прошептала она, бросаясь к нему. Она вытащила из-под куртки плотный пакет и дрожащими руками положила его на колени омеги. Внутри были новый паспорт, его аттестат об окончании школы и увесистая пачка наличных. — Послушай меня внимательно, — Дженни схватила его за плечи, заставляя сфокусировать взгляд. — Это твой единственный шанс. Чонгук сошел с ума, его одержимость погубит тебя. Он превратил твою жизнь в золотую клетку, но после смерти малыша эта клетка станет твоим гробом. Здесь всё: документы на другое имя, деньги. Уезжай. Исчезни. Чимин коснулся холодными пальцами своего аттестата — того самого, ради которого он так просил дать ему четыре месяца. Теперь эта бумага казалась ему билетом в другую реальность. — Дженни... почему? — прохрипел он, его голос почти отвык от речи. — Потому что я виновата! — она крепко обняла его, всхлипывая ему в плечо. — Прости меня за всё... за то, что оставила тебя одного, за то, что не видела, какого монстра вырастил мой отец в Чонгуке. И еще... ты должен знать. Твоя мать... она не на твоей стороне. Она против вашего брака не из любви к тебе, а из страха за репутацию и деньги. Она бы уничтожила тебя сама, если бы Чонгук не сделал этого первым. Дженни отстранилась, вытирая слезы. — Машина ждет у черного входа. Охрана сменится через пять минут, у тебя есть ровно этот промежуток. Беги, Чимин. Если он поймает тебя снова — он никогда больше не даст тебе увидеть солнечный свет. Чимин посмотрел на пакет с документами, затем на дверь. В его груди, там, где раньше была только пустота, шевельнулся первобытный страх, смешанный с крошечной искрой воли к жизни. Каждый шаг давался Чимину с невыносимой болью, физической и душевной, но страх перед холодными глазами Чонгука гнал его вперед лучше любого адреналина. Он прижимал к груди пакет с документами — свою единственную путевку в жизнь, где его не будут считать «собственностью». Дженни быстро провела его через прачечную больницы, где в этот час было меньше всего охраны. Чимин едва дышал, его сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот остановится. Воздух на улице, первый глоток свободы за долгое время, показался ему обжигающим. У черного входа его ждала неприметная серая машина. Водитель, подкупленный Дженни, коротко кивнул. — Быстрее! — прошептала Дженни, вталкивая Чимина на заднее сиденье. — Не оглядывайся. Смени сим-карту, как только пересечешь границу. Прощай, Чимин-и. Машина рванула с места ровно в тот момент, когда на горизонте показались черные внедорожники кортежа Чонгука. Альфа вернулся раньше, чем ожидалось — его инстинкт хищника закричал о беде за несколько километров до больницы. Чимин видел в заднее стекло, как машины Чонгука с визгом тормозов влетают на территорию клиники, но расстояние между ними стремительно увеличивалось. У него было преимущество в несколько минут, которых хватило, чтобы добраться до частного аэродрома, где его уже ждал небольшой бизнес-джет. Спустя два часа, когда самолет набрал высоту, направляясь в сторону океана, Чимин наконец позволил себе закрыть глаза. В его руках был паспорт и аттестат — символы его новой жизни в США. Он летел туда, где его никто не знает, где он сможет просто быть человеком, а не «лисенком» в клетке тирана.

***

Когда Чонгук переступил порог палаты, его встретила оглушительная, мертвая тишина. Его инстинкты, до этого кричавшие об опасности, внезапно смолкли, сменившись ледяным осознанием: клетка пуста. Он замер в центре комнаты. Его взгляд упал на аккуратно заправленную постель, на которой еще час назад лежал его «лисенок». На тумбочке больше не было лекарств, а в вазе сиротливо стояли те самые лилии, которые он выбирал с такой фанатичной любовью. Секунда тишины — и плотину сорвало. — ГДЕ ОН?! — этот рев не был человеческим. Это был крик раненого зверя, у которого вырвали сердце. Чонгук с разворота ударил кулаком в стену, и по дорогой отделке поползла трещина. Он схватил штатив для капельницы и с диким грохотом обрушил его на стеклянный столик. Осколки разлетелись во все стороны, впиваясь в его ладони, но он не чувствовал боли. — ЧИМИ-И-ИН! — выл он, круша всё, до чего могли дотянуться его руки. Он схватил огромный плазменный телевизор и сорвал его со стены вместе с креплениями, швыряя в окно. Стекло разлетелось вдребезги. Он перевернул тяжелое кожаное кресло, в котором сидел ночами, охраняя сон мужа. Белоснежные простыни летели на пол, подушки рвались в его руках, наполняя воздух пухом, похожим на странный, безумный снег. В палату ворвались охранники, но тут же застыли в дверях, охваченные первобытным ужасом. Чонгук стоял посреди хаоса, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а изо рта вырывался пар. Его руки были залиты кровью — смесью его собственной и той, что осталась на осколках. — Найдите его... — прошипел он, и этот шепот был страшнее его крика. Он медленно повернулся к охране, и в его глазах не осталось ничего, кроме черной, поглощающей бездны. — Если через час у меня не будет данных о каждой машине, выехавшей из этого сектора... если я не узнаю, кто помог ему сбежать... я выжгу этот город. Он подошел к окну и посмотрел на взлетную полосу вдали, где в небе таял след от самолета. — Ты думаешь, океан спасет тебя, Чимин? — прошептал Чонгук, слизывая кровь с разбитой губы. — Ты думаешь, что аттестат и новый паспорт сделают тебя свободным? Ты — моя часть. Моя плоть. Моя душа. Я найду тебя даже на краю света. И когда я это сделаю... я прикую тебя к себе так, что ты забудешь, как дышать без моего разрешения. Он резко обернулся к начальнику службы безопасности, который дрожал у двери. — Проверьте счета Дженни. Проверьте все частные рейсы в США. И приготовьте мой самолет. Охота только начинается.

***

Нью-Йорк встретил Чимина оглушительным шумом, запахом кофе и бесконечной толпой, в которой так легко было затеряться. Он только-только вышел из здания аэропорта, прижимая к себе рюкзак с документами, как его телефон, который он еще не успел сменить, завибрировал. Это было сообщение от Дженни. Короткое, написанное в спешке: «Он всё узнал. Он в ярости. Его самолет уже в воздухе, Чимин. Он летит за тобой. Беги как можно дальше, не используй карты!» Чимин замер посреди тротуара. Холодный пот мгновенно прошиб его до костей, а ноги стали ватными. Ему казалось, что само небо сейчас обрушится на него тяжелым взглядом Чонгука. Страх, который он пытался подавить во время полета, вспыхнул с новой, парализующей силой. Он посмотрел на экран телефона. В ту же секунду на дисплее высветилось: «Альфа». Чонгук звонил ему прямо из своего частного джета, летящего над Атлантикой. Чимин вскрикнул, словно обжегся. Его затрясло от осознания того, что этот гаджет — маяк, по которому Чонгук видит каждый его шаг, каждый поворот по улицам Нью-Йорка. Не раздумывая ни секунды, он замахнулся и со всей силы швырнул смартфон в открытый канализационный люк у обочины. Всплеск грязной воды — и связь оборвалась. Чимин бросился в толпу, не разбирая дороги. Он бежал, прикрывая лицо капюшоном, чувствуя себя загнанным зверем. Ему казалось, что в каждом черном внедорожнике сидит Чонгук, что каждый мужчина в костюме — его охранник. — Я не вернусь... — шептал он, задыхаясь. — Я не позволю тебе снова запереть меня. Он забежал в первый попавшийся дешевый хостел в Бруклине, расплатился наличными, которые дала Дженни, и заперся в крошечной комнате без окон. Он сидел на полу, обхватив колени, и смотрел на свой аттестат. У него больше не было связи с миром, не было никого, кому он мог бы доверять. А в это время в небе над океаном Чонгук смотрел на планшет, где красная точка, обозначающая местоположение Чимина, внезапно погасла в районе 42-й улицы. Чонгук медленно сжал кулак, и стекло планшета пошло мелкой сеткой трещин. На его губах заиграла пугающая, предвкушающая улыбка. — Прячешься, лисенок? — негромко произнес он, глядя в иллюминатор на приближающиеся огни американского побережья.

***

Чимин выбрал для укрытия тихий, туманный городок на побережье, где жизнь текла размеренно и никто не задавал лишних вопросов. Чтобы окончательно стереть прошлое, он избавился от всех вещей, которые купил ему Чонгук, оставив лишь аттестат и деньги. Он перекрасил свои лисье рыжий волосы в холодный пепельный блонд. Но самым главным его спасением стала «маска неузнаваемости» — инновационная тончайшая накладка, которая меняла черты лица, делая скулы выше, а нос — другой формы. Специальный пластырь на шее полностью блокировал его природный запах омеги и скрывал старую метку Чонгука, заменяя её нейтральным ароматом подавителей. Прошел месяц. Чимин, теперь отзывающийся на имя Алекс, выходил из местной библиотеки, когда мир вокруг него внезапно замер. Из черного автомобиля, припарковавшегося у обочины, вышел Чонгук. Он выглядел изможденным, но его взгляд по-прежнему сканировал толпу с хищной точностью. Чимин замер, стараясь не дышать, и попытался быстро пройти мимо, опустив голову. Но Чонгук среагировал мгновенно. Телосложение, походка, наклон головы — его инстинкты альфы взвыли. Он в два шага преодолел расстояние и со спины властно обхватил Чимина за талию, притягивая к себе. — Нашел... — выдохнул Чонгук, зарываясь носом в его блондинистые волосы. — Мой маленький беглец... Ты думал, я не узнаю тебя в этой толпе? Он прижал Чимина к своей груди так сильно, что тот едва не вскрикнул, и начал покрывать его шею горячими, собственническими поцелуями, жадно вдыхая воздух. Но вместо родного аромата лилии он почувствовал лишь стерильный, чужой запах. Чимин заставил свое сердце замедлиться. Он медленно отстранился и обернулся, глядя на Чонгука чужими, измененными маской глазами. Его голос, который он тренировался делать грубее, прозвучал холодно: — Простите? Сэр, вы, кажется, спутали меня с кем-то. Меня зовут Алекс. Пожалуйста, отпустите меня, вы меня пугаете. Чонгук замер. Он вглядывался в это лицо — оно было другим. Не те губы, не те глаза, совершенно чужой запах. Его руки дрогнули, но он не спешил отпускать. — Ты... ты слишком похож на него, — прошептал Чонгук, и в его голосе проскользнула непривычная уязвимость. — То же тело, те же руки. Сколько вам лет, Алекс? Чимин выдержал этот тяжелый, сверлящий взгляд, не отведя глаз. — Мне 25 лет, — четко произнес он. — И я никогда не был в Корее, если вы об этом. Чонгук медленно разжал руки. Он знал, что его Чимин был младше, и этот спокойный, уверенный тон «Алекса» сбил его с толку. На мгновение в глазах великого тирана отразилось полное отчаяние и пустота. — Простите, — глухо выдавил Чонгук, отступая на шаг. — Вы действительно... вы просто невероятно на него похожи. Я обознался. Еще раз извините. Он развернулся и пошел к своей машине, выглядя как человек, который окончательно потерял надежду. Чимин стоял и смотрел ему в спину, чувствуя, как под маской по лицу стекает холодная капля пота.

***

Прошла неделя, но для Чонгука каждый день в этом тихом городке превратился в пытку. Он не уехал. Что-то внутри него, какой-то животный инстинкт, заставлял его оставаться и кружить по улицам, выискивая знакомый силуэт. Чимин сидел на лавке возле городского фонтана, погрузившись в чтение книги. Он старался быть осторожным, но старые привычки было не изжить: он то и дело закусывал нижнюю губу, когда доходил до сложного момента, и изящно закладывал прядь волос за ухо — именно так, как делал это в их особняке. Чонгук, наблюдавший за ним из тени деревьев, чувствовал, как внутри него всё закипает. Это было слишком похоже на правду. Он медленно подошел и, не спрашивая разрешения, присел на край лавки. — Вы снова здесь, Алекс, — тихо произнес Чонгук, не сводя взгляда с профиля омеги. — Знаете, я наблюдаю за вами... Каждое ваше движение, каждая привычка... Вы до боли напоминаете мне его. Чонгук подался вперед, заглядывая в глаза, скрытые линзами и маской, а затем внезапно перехватил руку Чимина, поднося её к своему лицу. Он закрыл глаза и жадно вдохнул запах кожи у запястья, пытаясь сквозь химический аромат блокаторов уловить хотя бы молекулу родной лилии. — Сэр! Что вы себе позволяете? — Чимин резко вырвал руку, его сердце зашлось в бешеном ритме. — Вы какой-то извращенец! Я вызову полицию, если вы не оставите меня в покое! Чонгук вздрогнул, словно от пощечины. Он медленно опустил руки, и в его взгляде Чимин впервые увидел не ярость, а бесконечную, выжигающую изнутри тоску. — Простите меня... — голос Чонгука надломился. — Вы правы. Я веду себя как сумасшедший. Просто... я так сильно скучаю по своему мужу, что это физически убивает меня. Он посмотрел на воду фонтана, и его лицо осунулось. — Я был жесток. Я был чудовищем. Я думал, что страх — это лучшая цепь, но я ошибся. Теперь я отдал бы всё: свои деньги, влияние, эту чертову империю... я бы сжег всё дотла, лишь бы он снова оказался рядом. Чтобы я мог просто извиниться. Прошел месяц, но мне кажется, что я в аду, Алекс. Я умираю без него. Медленно и мучительно. Чимин слушал этот исповедальный шепот, и его пальцы, сжимающие книгу, побелели. Он видел перед собой не всесильного тирана, а сломленного человека, который осознал ценность того, что потерял, только когда остался на пепелище. Внутри Чимина боролись два чувства: старый ужас перед этим человеком и внезапная, непрошеная жалость. Но он помнил кровь на простынях и холодную тишину пустой детской. — Мне жаль вашу потерю, — холодно ответил «Алекс», поднимаясь с места. — Но я — не он. И я надеюсь, вы найдете в себе силы оставить прошлое в покое. Он ушел, не оборачиваясь, чувствуя на своей спине тяжелый, полный мольбы взгляд Чонгука.

***

Чонгук стоял в тени раскидистого дуба напротив небольшого, уединенного дома, который арендовал Алекс. В его руках была зажата папка с досье, которую принесла охрана. Информация внутри подтверждала легенду: Алекс — одиночка, беженец из неблагополучного района, человек, который всю жизнь скрывался и опасался всего на свете. Никаких связей с Кореей, никаких следов Чимина. Но инстинкты Чонгука кричали об обратном. Ему нужно было увидеть этот быт, почувствовать запах внутри этого дома, чтобы окончательно либо сойти с ума, либо успокоиться. Он бесшумно двинулся к веранде, скрываясь в вечерних сумерках. Окна были приоткрыты, и легкий морской бриз доносил обрывки смеха. Чонгук замер, когда его взгляду открылась терраса. Там, в мягком свете гирлянд, стоял Алекс. На нем была только тонкая, явно мужская рубашка, едва прикрывающая бедра, и он выглядел до боли беззащитным. Но рядом с ним был другой. Незнакомый высокий альфа подошел к нему со спины, властно, но нежно обхватил за талию и зарылся носом в плечо, оставляя там влажный поцелуй. Чонгук стоял в тени, сжимая кулаки до хруста костей. Вид Чимина — или того, кто был на него так похож — в объятиях другого альфы стал для него последним кругом ада. Он смотрел, как чужие руки скользят по плечам, как чужие губы касаются кожи, которую он считал своей святыней. Внутри него что-то окончательно надломилось. Одержимость столкнулась с невыносимой реальностью: его Чимин никогда бы не позволил так касаться себя чужаку спустя месяц после потери их ребенка. По крайней мере, так убеждал себя Чонгук, пытаясь спасти остатки своего рассудка. — Нет... — прошептал Чонгук, отступая назад в темноту. — Мой Чимин не стал бы так улыбаться другому. Это не он. Я ищу призрака там, где его нет. Он развернулся и зашагал к машине, не оборачиваясь. Каждое слово «Алекса» и эта сцена на веранде убедили его: он ошибся. Он преследовал тень, мучая себя и случайного незнакомца. Чонгук сел в автомобиль и коротко бросил водителю: «В аэропорт. Мы возвращаемся в Корею. Я начну поиски с самого начала, с каждого человека, который помогал ему в тот день». Как только звук мотора черного внедорожника затих вдали, атмосфера на веранде мгновенно изменилась. Чимин резко, с силой оттолкнул от себя Хисына. Его лицо, скрытое маской, исказилось от отвращения, а дыхание было прерывистым от пережитого стресса. — Ты слишком многое себе позволил! — выкрикнул Чимин, вытирая губы тыльной стороной ладони, словно пытаясь стереть само воспоминание о поцелуе. — Мы договаривались только на объятия, если он появится! Зачем ты это сделал?! Хисын, нанятый Дженни как профессиональный актер и защитник, лишь усмехнулся, поправляя рубашку. Он смотрел на «Алекса» с нескрываемым интересом, который уже давно вышел за рамки их сделки. — Роль окончена, — холодно отрезал Чимин, указывая на дверь. — Убирайся. Твои услуги мне больше не нужны. Чонгук уехал, план сработал. Хисын медленно пошел к выходу, но у самой двери остановился и обернулся. В его глазах блеснул опасный огонек. — Знаешь, а ты мне по-настоящему нравишься, «Алекс», — произнес он с легкой полуулыбкой. — В тебе есть что-то такое... из-за чего альфы сходят с ума. Я ухожу, но не надейся, что это наша последняя встреча. Мы еще увидимся. Чимин захлопнул за ним дверь и обессиленно сполз по ней на пол. Он дрожал. План Дженни был безумным, но он сработал: Чонгук увидел то, что должно было оттолкнуть его навсегда — измену и «счастливую» новую жизнь.

***

Прошло несколько месяцев, и улицы Сеула, когда-то казавшиеся Лисе подиумом, превратились для неё в холодные бетонные джунгли. Её репутация была стерта в порошок после того, как вскрылись её интриги против Чимина и связь с Намджуном. Теперь от некогда блистательной модели не осталось и следа. Асу, прогуливаясь по вечернему городу в дорогом пальто, случайно заметила в тени переулка исхудавшую фигуру. Лиса, грязная и оборванная, буквально рылась в мусорных баках в поисках еды. — Посмотрите-ка, кто это у нас? — Асу остановилась, брезгливо прикрывая нос платком. — Звезда подиумов теперь делит ужин с крысами? Лиса вздрогнула, выронив какую-то жестянку, и подняла на Асу полные ненависти и истощения глаза. — Чимин исчез, — продолжала Асу, и на её губах заиграла торжествующая, змеиная улыбка. — Его нет уже полгода. Чонгук мечется по миру, как раненый зверь, но он не найдет его. Чимин стер себя из этой жизни. И знаешь, что это значит? Теперь у меня есть шанс занять его место. Чонгуку нужен кто-то рядом, чтобы унять эту боль. Я стану той, кто утешит его, и в конце концов он забудет о своем маленьком омеге. Лиса хрипло, надрывно рассмеялась, и этот смех больше походил на кашель. — Ты дура, Асу... — выплюнула она, вытирая грязное лицо рукавом. — Ты думаешь, что если Чимина нет в Корее, то место свободно? Ты ничего не понимаешь в Чонгуке. Ему плевать на «законы природы», плевать на истинность и на всех омег в этом мире, включая тебя. Лиса сделала шаг вперед, и в её безумном взгляде промелькнула пугающая ясность. — Он не ищет замену. Он ищет свою жизнь. Чонгук никогда не остановится. Он перевернет планету, он сожжет каждый город, но он найдет Чимина. И когда он его вернет... он закроет его так глубоко, что даже воздух будет поступать к нему только с разрешения Чонгука. Ты для него — пустое место, Асу. Пыль на его ботинках. Асу побледнела от этих слов, крепче сжимая свою сумочку. Она хотела ударить Лису, но та лишь снова отвернулась к мусору, давая понять, что разговор окончен. — Он вернет его, — прошептала Лиса в пустоту переулка. — И тогда начнется настоящий ад для всех нас.

***

полумраке офиса пахло дорогим виски и тяжелым отчаянием. Чонгук сидел в своем кресле, расстегнув ремень, его движения были резкими, судорожными. Он не просто искал разрядки — он истязал себя, впиваясь глазами в фотографии Чимина, которыми был завален весь стол. — Чимин... мой... лисенок... — стон Чонгука перешел в хриплый рык. — Я найду тебя. Клянусь, я заставлю тебя забыть, как дышать без меня. Ты заставил меня ждать... ты заставил меня умирать. Я трахну тебя так, что ты полгода не сможешь встать с кровати. Ты будешь умолять меня о пощаде, но я буду брать тебя снова и снова, пока ты не выжжешь из своей памяти всё, кроме моего имени. Он кончил прямо на снимок, где Чимин улыбался — еще тот, прежний, до того, как мир рухнул. Чонгук закрыл лицо руками, и сквозь пальцы потекли пьяные, злые слезы. Он был на грани безумия. Асу, наблюдавшая за этим из тени дверного проема, решилась. Она мягко скользнула в кабинет, ее руки легли на его плечи, а затем спустились ниже, пытаясь продолжить то, что он начал. — Я помогу тебе, Чонгук... — прошептала она, притираясь к нему. — Я здесь, я настоящая, не призрак. Давай я заставлю тебя забыть о нем хотя бы на одну ночь... Но в этот момент на столе завибрировал защищенный телефон. Чонгук оттолкнул Асу с такой силой, что она отлетела к шкафу. Он схватил трубку. — Говорите, — процедил он. — Господин Чон, мы нашли его. Город тот же. Но мы вскрыли счета Хисына. Это был спектакль. Маскировка, парик... Это Чимин, господин. Он всё еще там. Мы выслали свежие фото. Чонгук открыл файл. На экране был «Алекс» — Чимин, выходящий из магазина с пакетом продуктов. Чонгук смотрел на это лицо, и его губы растянулись в жуткой, ломаной улыбке. Глаза сверкнули сумасшедшим огнем. — Хорошо спрятался, малыш... — прошептал он, и его смех, тихий и вибрирующий, заполнил комнату. — Так хорошо, что я почти поверил. Почти. Он резко повернулся к Асу, которая пыталась поправить платье, надеясь на продолжение. Его взгляд был полон такого омерзения, что она застыла. — Убирайся, шлюха, — выплюнул Чонгук, указывая на дверь. — Ты думала, я прикоснусь к тебе, когда мой муж нашелся? Твое присутствие здесь оскорбляет воздух, которым он дышит. Вон! Асу, дрожа от унижения и страха, выбежала из кабинета. Чонгук же снова повернулся к телефону, его голос стал ледяным и расчетливым: — Соберите группу. Хисына не убивать сразу — я хочу лично сломать ему каждую кость, которой он касался Чимина. Пусть видит, как я забираю свое. Мы вылетаем через час. Подготовьте в особняке комнату... самую дальнюю. Без окон. И уберите оттуда всё, чем можно себе навредить. Мой лисенок возвращается домой. Навсегда.

***

Частный самолет Чонгука разрезал ночное небо, несясь через океан на предельной скорости. В салоне царила зловещая, тяжелая атмосфера. Чонгук сидел в кожаном кресле, сжимая в руке бокал с ледяным виски, но его взгляд был прикован к фотографиям Чимина в образе «Алекса», которые он перелистывал снова и снова. За последние полгода он действительно сошел с ума. Тишина пустого особняка, запах лилий, который преследовал его в кошмарах, и эта невыносимая жажда обладания превратили его в монстра, лишенного зачатков человечности. — Наконец-то... — прошептал Чонгук, и его голос сорвался на вибрирующий от возбуждения хрип. — Ты думал, что один поцелуй с этим актеришкой заставит меня отвернуться? Глупый, маленький лисенок. Ты только разжег во мне такой голод, который ничем не утолить. Он прикрыл глаза, представляя, как ворвется в тот тихий домик у океана. В его голове уже сложился детальный сценарий их «воссоединения». Больше не будет нежных уговоров, не будет цветов и попыток заслужить прощение. — Теперь ты не слезешь с моего члена, Чимин, — процедил он, сжимая бокал так, что костяшки побелели. — Всю жизнь... Ты будешь сидеть на мне, пока твои ноги не откажут. Я заставлю тебя забыть, как ходить самостоятельно. Ты будешь существовать только в моих руках, только под моим телом. Я привяжу тебя к себе так крепко, что само понятие «свобода» сотрется из твоего разума. Чонгук допил виски одним глотком и швырнул бокал в стену самолета. Осколки разлетелись, напоминая ему о том, как он сокрушит волю Чимина. — Ты заставил меня ждать полгода, — продолжал он, глядя на свои дрожащие от предвкушения руки. — Каждая секунда этого ожидания обернется для тебя часом моего обладания. Я вытрахаю из тебя эту маску «Алекса», я выжгу из тебя память о США. Ты вернешься в мою постель, и на этот раз я выброшу ключи от твоей клетки в самую глубокую бездну.

***

В доме царила обманчивая, звенящая тишина. Чимин, уверенный в том, что его враг наконец сдался и покинул побережье, запер дверь на замок, не подозревая, что хищник уже внутри. Чонгук затаился в самой густой тени гостиной, слившись с темнотой угла. Его дыхание было ровным, почти неслышным, но сердце внутри грудной клетки билось с частотой отбойного молотка. Чимин вошел в комнату, на ходу стягивая с себя опостылевшую маскировку. Без латексных накладок и линз он снова стал собой — тем самым фарфоровым ангелом с пухлыми губами и мягким взглядом, по которому Чонгук сходил с ума месяцами. Светлые волосы растрепались, придавая ему невинный, домашний вид. Чонгук наблюдал, как Чимин медленно раздевается. Одежда летела на стул, пока омега не остался в одних тонких трусиках и просторной майке, которая едва скрывала его хрупкое тело. На бледной коже шеи, словно клеймо, ярко горела метка Чонгука — та самая, которую он так тщательно пытался спрятать под пластырями. Чимин подошел к зеркалу в прихожей, плеснул в лицо холодной водой и облегченно выдохнул, глядя на свое отражение. — Наконец-то... — прошептал Чимин сам себе, вытирая лицо полотенцем. — Сегодня был такой хороший день. Без этой маски... Какое счастье, что этот монстр наконец свалил из города. Надеюсь, он никогда не вернется. В этот момент за его спиной, прямо в отражении зеркала, из абсолютной тьмы угла медленно отделилась высокая, массивная фигура. — Ты правда думал, что я оставлю тебя здесь, лисенок? — голос Чонгука прозвучал как гром среди ясного неба, низкий, вибрирующий от сдерживаемой страсти и ярости. Чимин замер. Полотенце выпало из его рук, а по спине пробежал ледяной холод. Он увидел в зеркале безумные, темные глаза Чонгука, который смотрел на него так, словно хотел проглотить целиком. — Ч-чонгук... — выдохнул Чимин, его голос сорвался на хрип. Он попытался рвануться к выходу, но Чонгук в одно мгновение оказался рядом. Он прижал Чимина спиной к зеркалу, блокируя его своими руками. Его тело, горячее как раскаленная сталь, прижалось к почти обнаженному телу омеги. Чонгук зарылся носом в его светлые волосы, жадно вдыхая тот самый аромат лилии, по которому он так голодал. — Ты такой красивый, когда не врешь мне, — прошептал Чонгук, прикусывая мочку уха Чимина. — Твой «хороший день» только что закончился, малыш. Начинается твоя вечность со мной. И поверь... ты больше никогда не наденешь одежду без моего разрешения. Чимин задрожал, чувствуя, как рука Чонгука по-хозяйски ложится на его талию, сминая кожу. Весь его план побега, все месяцы маскировки рухнули в одну секунду под этим тяжелым, собственническим взглядом. Чонгук не просто коснулся его — он впился в шею Чимина с животной жадностью, игнорируя старый шрам от предыдущей метки. Его зубы остро вонзились в нежную кожу, заставляя Чимина вскрикнуть от неожиданной, острой боли. Чонгук пометил его заново, глубоко и беспощадно, словно вколачивая в плоть заявление о своих правах, которое больше нельзя будет скрыть никаким пластырем. Этот резкий укол боли привел Чимина в чувство. Страх на мгновение сменился яростной вспышкой протеста. — Нет! Убирайся! — выкрикнул Чимин, собрав все свои оставшиеся силы. Он резко уперся ладонями в твердую, как скала, грудь Чонгука и толкнул его от себя. От неожиданности Чонгук отступил на шаг, его тяжелое дыхание эхом отдавалось в пустой прихожей. Чимин прижал ладонь к шее, чувствуя, как под пальцами пульсирует свежая рана и течет горячая кровь. — Ты чудовище! — голос Чимина дрожал, в глазах стояли слезы гнева и отчаяния. — Ты разрушил всё! Ты убил нашего ребенка своей одержимостью, а теперь пришел за мной?! Я ненавижу тебя! Я полгода строил эту жизнь, чтобы просто дышать без твоего надзора! Чонгук стоял неподвижно, его лицо было скрыто тенью, но глаза горели темным, нездоровым блеском. Он медленно слизнул каплю крови Чимина со своей губы, и эта сцена выглядела настолько пугающе, что Чимин невольно попятился назад, к кухонному столу. — Ненависть — это тоже чувство, лисенок, — прошептал Чонгук, снова сокращая дистанцию. Его шаги были медленными, хищными. — Ты можешь ненавидеть меня каждую секунду, пока я буду входить в тебя. Ты можешь проклинать меня, когда я буду запирать тебя в нашей спальне. Но ты больше никогда не толкнешь меня. Он резко перехватил запястья Чимина, заводя их ему за спину и прижимая омегу к себе так плотно, что между ними не осталось даже воздуха. — Твоя «свобода» была сном, Чимин. Пора просыпаться в реальности, где ты принадлежишь мне. Целиком. До последней капли крови. Чонгук не обращал внимания на сопротивление — для него это было лишь топливом для давно бушующего пожара. Он грубо сорвал с Чимина майку, ткань треснула в его руках, а затем одним рывком избавил омегу от последнего барьера одежды. Чимин остался совершенно нагим, беззащитным и дрожащим под тяжелым, раздевающим взглядом альфы. Чонгук же не спешил раздеваться сам. Он остался в своем дорогом черном костюме, который подчеркивал его мощь и подавляющее превосходство. Лишь резким движением расстегнув ширинку, он освободил свой возбужденный член, который пульсировал от нетерпения. — Полгода... — прорычал Чонгук, вжимая Чимина в край кухонного стола так, что дерево впилось в поясницу омеги. — Полгода я засыпал с мыслью о том, как снова войду в тебя. Он не стал тратить время на ласки или подготовку. Подхватив обмякшие ноги Чимина и закинув их себе на плечи, Чонгук одним мощным, беспощадным толчком вошел в него на всю длину. Чимин выгнулся дугой, его крик захлебнулся в горле, а из глаз брызнули слезы от резкого, разрывающего чувства. Это был не секс — это была экзекуция. Чонгук трахал его безумно, жестоко, с какой-то первобытной яростью, словно пытаясь этим актом вытравить из Чимина саму мысль о побеге. Каждый толчок отдавался гулким ударом плоти о плоть, стол ходил ходуном, а Чимин лишь судорожно хватал ртом воздух, не в силах даже оттолкнуть эту черную, душащую массу в виде одетого альфы над ним. — Ты мой... слышишь? — Чонгук рычал это прямо в губы Чимина, кусая их до крови. — Никакого Алекса. Никаких штатов. Только это. Только я внутри тебя. Он наращивал темп, становясь всё более неистовым. Его пиджак шуршал о нежную кожу Чимина, пуговицы больно впивались в грудь омеги, создавая жуткий контраст между грубой тканью дорогого костюма и абсолютной наготой сломленного лисенка. Чонгук выплескивал всё свое безумие, накопленное за месяцы поисков, превращая их воссоединение в акт полного и окончательного подчинения. Два часа безумного, выжигающего изнутри акта превратили первоначальный ужас в нечто иное — в тяжелый, дурманящий транс. Сопротивление Чимина, истощенное месяцами одиночества и внезапным шквалом животной страсти Чонгука, начало плавиться. Тело омеги, слишком хорошо помнящее каждое прикосновение своего альфы, предательски отозвалось на глубокие, властные толчки. Боль притупилась, сменившись тягучим, острым жаром, который заполнил всё сознание. Чимин, чей разум затуманился от изнеможения и гормонального взрыва, перестал отталкивать Чонгука. Его пальцы, до этого судорожно сжимавшие край стола, теперь впились в плечи альфы, подтягивая его ближе. Чимин, прерывисто дыша, сам начал насаживаться на него, ловя ритм и отвечая на каждое движение Чонгука с какой-то отчаянной жаждой. Он словно признал: эта связь — единственное, что в его мире осталось настоящим, пусть и разрушительным. — Разденься... — прохрипел Чимин, задыхаясь от близости. — Я хочу... чувствовать тебя... всего. Его дрожащие руки потянулись к пуговицам пиджака Чонгука. Он помогал ему избавляться от одежды, путаясь в ткани, срывая мешающие покровы, пока между ними не осталось ничего, кроме раскаленной кожи и пульсирующей метки. Когда Чонгук наконец остался полностью нагим, его мощное тело прижалось к Чимину всей поверхностью, создавая невыносимо интимное кольцо. Альфа зарычал, чувствуя, как омега полностью открывается ему, принимая его не как захватчика, а как единственную опору. — Мой... — выдохнул Чонгук, вжимаясь лбом в лоб Чимина. — Теперь ты видишь? Ты никогда не сможешь быть без меня. Твое тело помнит правду, как бы ты ни врал своему сердцу. Чимин лишь всхлипнул, обвивая ногами талию Чонгука и прижимаясь к его шее. В этой наступившей тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием и звуками соприкосновения тел, Чимин окончательно сдался. Он позволил Чонгуку заполнить собой всю ту пустоту, что образовалась за полгода побега. Тяжелое дыхание Чонгука заполнило комнату, превращая тихий дом в эпицентр его безумия. Он не дал Чимину и минуты передышки. Едва их тела соприкоснулись на холодном полу, как альфа, ведомый первобытным голодом, снова навис над ним. Его мышцы перекатывались под кожей, влажной от пота, а взгляд был затуманен темной, собственнической пеленой. Чонгук вошел в него одним резким, сокрушительным движением, выбивая из Чимина громкий, надрывный стон, который эхом отразился от пустых стен. — Мой... — рычал Чонгук, вбивая каждое слово в сознание омеги вместе с жестокими толчками. — Только мой. Слышишь? Каждая клетка этого тела принадлежит мне. Он перехватил руки Чимина, прижимая их к полу над его головой, и начал трахать его с удвоенной силой. Это была ярость, смешанная с болезненным обожанием. Чонгук словно пытался физически стереть из памяти Чимина те полгода, что они провели врозь, и особенно те мгновения, когда к нему прикасался другой. — Никто... — Чонгук сорвался на хрип, его движения стали рваными и неистовыми. — Никто больше не посмеет на тебя смотреть. Никто не коснется тебя даже взглядом. Я выжгу глаза любому, кто подумает, что ты можешь быть свободным. Ты — моя собственность, Чимин. Моя жизнь. Чимин выгибался под ним, его пальцы судорожно скребли по дереву пола. Его стоны превратились в сплошной поток звуков — смеси боли, экстаза и окончательного, бесповоротного подчинения. Под этим натиском личность «Алекса» окончательно рассыпалась в прах. Остался только Чимин, который тонул в этом бесконечном цикле обладания. Чонгук кусал его плечи, оставляя синяки поверх свежей метки, заставляя омегу содрогаться от каждого прикосновения. Он не просто брал его тело — он забирал его душу, запирая её в клетке своей одержимости. — Ты никогда больше не увидишь солнца без меня, — прошептал Чонгук, ускоряя темп до предела. — Твой мир сузится до этой спальни и моего тела. Ты будешь просить меня о каждом вдохе. Чонгук содрогнулся всем телом, изливаясь глубоко внутрь Чимина, но это не принесло ему успокоения — лишь новую вспышку жестокого триумфа. Он не стал выходить из податливого, дрожащего тела омеги. С хриплым рыком он подхватил обессиленного Чимина на руки, заставляя его обхватить свою талию ногами, и тяжелыми, властными шагами направился к выходу на веранду. — У меня есть для тебя сюрприз, лисенок, — прошептал Чонгук прямо в покрасневшее ухо Чимина, и в его голосе прозвучал ледяной металл. — Ты думал, я забуду ту сцену на этой самой веранде? Ты думал, я прощу прикосновение чужих рук к своей собственности? Он распахнул стеклянные двери, и ночной прохладный воздух ударил по их разгоряченным телам. Чимин вскрикнул от стыда и ужаса, когда увидел в свете садовых фонарей группу людей в черном. Посреди террасы, на коленях, со сломанным носом и скованными за спиной руками, сидел Хисын. Его лицо было превращено в кровавое месиво, а двое охранников Чонгука крепко держали его за плечи, заставляя смотреть прямо перед собой. Чонгук уложил Чимина прямо на перила веранды — там, где еще недавно Хисын целовал его в плечо. Не разрывая связи, альфа начал вбиваться в Чимина с новой, утроенной яростью. Это были не толчки — это были удары, от которых дерево веранды жалобно скрипело. — Смотри! — проорал Чонгук, хватая Чимина за подбородок и насильно поворачивая его лицо к избитому актеру. — Смотри на него, мразь! Ты смел касаться моего омеги? Ты смел целовать губы, которые принадлежат только мне?! Каждый удар Чонгука был актом мести. Он трахал Чимина на глазах у поверженного врага, демонстрируя свое абсолютное, животное право обладания. Чимин зашелся в рыданиях, его слезы капали на холодное дерево. — Прости... Чонгук, пожалуйста, прости! — захлебывался Чимин, задыхаясь от боли и невыносимого унижения. — Я не хотел... это был просто план... Умоляю, хватит! Пожалуйста, отпусти его, это я виноват! Прости меня! — Ты просишь за него?! — Чонгук взбесился еще сильнее, нанося сокрушительный толчок, от которого у Чимина потемнело в глазах. — Ты смеешь жалеть его в моих руках?! За каждое твое слово жалости он потеряет по пальцу. Ты мой, Чимин! И этот ублюдок сейчас увидит, что происходит с теми, кто крадет мое! Хисын пытался отвернуться, его тошнило от увиденного, но охранники грубо держали его веки открытыми. Чонгук продолжал свою жестокую экзекуцию, превращая веранду — символ неудавшейся свободы Чимина — в место его окончательного слома. Чонгук накрыл губы Чимина глубоким, властным поцелуем, заставляя замолчать его мольбы и рыдания. В этом поцелуе не было нежности — только дикое, первобытное утверждение своей власти. Он вливал в омегу свое дыхание, свой вкус, стирая всё, что касалось Чимина за эти полгода. — Ты только мой, — прорычал Чонгук в самые губы Чимина, и в этот момент он выплеснулся в него до конца, отдавая всё накопленное безумие и ярость последнего часа. Чимин, чье тело и психика не выдержали такой запредельной концентрации боли, унижения и изнуряющей страсти, обмяк в руках альфы. Его веки задрожали и сомкнулись, сознание милосердно отключилось, унося его прочь от кровавого зрелища на веранде и тяжелого взгляда Хисына. Как только Чимин потерял сознание, безумный огонь в глазах Чонгука мгновенно сменился пугающим спокойствием. Гнев утих, оставив место лишь фанатичной нежности. Он бросил ледяной взгляд на своих людей, кивком головы приказывая им убрать Хисына с глаз долой. Судьба актера была предрешена, но сейчас для Чонгука существовал только один человек. Он аккуратно, словно величайшую драгоценность, подхватил обнаженное, искусанное тело Чимина на руки. Чонгук нежно поцеловал его в висок, слизывая соленую дорожку слез. — Всё закончилось, лисенок. Мы едем домой, — прошептал он. Он перенес Чимина в спальню, бережно уложил на кровать и укрыл мягким, пушистым пледом, стараясь согреть его дрожащее тело. Чонгук лег рядом, притягивая Чимина к себе и буквально вплавляя его в свою грудь. Он обнял его так сильно, словно боялся, что если ослабит хватку хоть на миллиметр, омега снова растворится в тумане чужого города. В этой тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием спящего Чимина, Чонгук наконец закрыл глаза. Он победил. Он вернул свое сердце, пусть и вдребезги разбитое. Под мерный стук собственного сердца, уверенный в том, что завтра они проснутся уже на борту самолета, Чонгук погрузился в тяжелый, глубокий сон, впервые за полгода не чувствуя этой выжигающей пустоты внутри.

***

Проснувшись в мягком кожаном кресле частного джета, Чимин не сразу понял, где находится. Гул моторов и едва ощутимая вибрация подсказали правду быстрее, чем зрение. Он попытался пошевелиться, но всё тело отозвалось ноющей болью, а поперек талии лежала тяжелая, собственническая рука Чонгука. Чонгук не спал. Он сидел рядом, не сводя с Чимина глаз, в которых теперь горело пугающее удовлетворение. — С добрым утром, лисенок, — прошептал Чонгук, притягивая его к себе и вдыхая запах волос. — Мы уже над океаном. Скоро будем дома. В нашем настоящем доме, который ты больше никогда не покинешь. Чимин посмотрел в иллюминатор. Там, под крылом самолета, расстилалась бесконечная синева, стирающая все его надежды на ту жизнь, которую он строил в маленьком городке. Он вспомнил веранду, кровь Хисына и безумие в глазах мужа. В этот момент внутри него что-то окончательно перегорело. Он понял: спорить, кричать или умолять о свободе сейчас — значит вызвать новый приступ ярости. Чимин медленно опустил голову на плечо Чонгука и прикрыл глаза. Его голос прозвучал тихо, почти безжизненно, но покорно: — Я понял, Чонгук-а. Я больше не буду бежать. Мне... мне просто было страшно. Чонгук довольно хмыкнул, поглаживая его по щеке. Он не заметил, как в глубине зрачков Чимина застыл холод. Омега принял решение: если он хочет выжить и когда-нибудь снова увидеть свет, он должен стать идеальным. Тихим, послушным, любящим. Он станет той самой куклой, которую Чонгук всегда хотел видеть рядом с собой, чтобы усыпить бдительность этого монстра. — Хороший мальчик, — выдохнул Чонгук, целуя его в макушку. — Дома тебя ждет новая комната. Я распорядился убрать всё, что может напомнить тебе о прошлом. Будем только ты и я. Навсегда. Чимин лишь крепче прижался к нему, пряча лицо в изгибе его шеи. Он начал свою самую сложную игру — игру в идеального мужа, за которой скрывалась выжженная пустыня и ледяной расчет.

***

Прошло два года, и жизнь в загородном поместье превратилась в тихую, уединенную идиллию, о которой Чонгук мечтал все те долгие месяцы поисков. Высокий кованый забор и круглосуточная охрана больше не казались Чимину стенами тюрьмы — теперь это была крепость, защищающая его маленький мир от внешних бурь. Чимин изменился. В его движениях появилась мягкая уверенность, а в глазах — глубокое спокойствие человека, который принял свою судьбу. Он перестал бороться с океаном, который звали Чонгуком, и позволил ему нести себя по течению. Их первенцу, маленькому альфе, который был точной копией отца, исполнился год и пять месяцев. Малыш уже вовсю топал по мягким коврам гостиной, оглашая дом звонким смехом. Но настоящим чудом стало то, что Чимин снова носил под сердцем ребенка. Эта вторая беременность окончательно стерла тени прошлого, став для обоих источником бесконечной жизни и исцеления. Вечернее солнце золотило верхушки деревьев, когда звук подъезжающего автомобиля возвестил о возвращении главы семьи. Чонгук вошел в дом, пахнущий свежей выпечкой и детским присыпкой. В его руках были пакеты с любимыми сладостями Чимина и новая радиоуправляемая машина для сына. — Папа дома! — Чимин улыбнулся, поднимаясь с дивана и придерживая округлившийся живот. Чонгук бросил пакеты на пол и в два шага преодолел расстояние до мужа. Он обхватил его лицо ладонями и поцеловал в губы — долго, собственнически, но с невероятной нежностью. Затем он подхватил на руки подбежавшего сына, целуя его в лоб и вдыхая родной запах. — Мои любимые... — прошептал Чонгук, опускаясь на колени перед Чимином. Он прижался щекой к его животу, слушая толчки второго малыша, и покрыл ткань домашней рубашки Чимина серией нежных поцелуев. В этом жесте было всё: и искупление за былую жестокость, и безграничная преданность. Мир вокруг них очистился. Дженни, по приказу Чонгука, вышла замуж и теперь жила своей жизнью, навсегда исчезнув из их личного пространства. Мачеха и след матери Чимина растворились в прошлом, словно их никогда и не было. У Чимина остался только Чонгук и их дети. Они поженились сразу после возвращения из США — это была закрытая, роскошная церемония, где Чимин перед лицом Бога и людей признал Чонгука своим единственным альфой. — Ты сегодня рано, — тихо сказал Чимин, перебирая пальцами темные волосы мужа. — Я не мог дождаться момента, когда увижу вас, — ответил Чонгук, поднимая на него взгляд, полный обожания. — Теперь, когда мы все вместе, я чувствую, что наконец-то дышу по-настоящему.

***

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая гостиную загородного дома в теплые янтарные тона. Маленький альфа уснул прямо на ковре, обнимая новую плюшевую игрушку, которую привез отец. В доме воцарилась та особенная тишина, которая бывает только там, где живет абсолютное, выстраданное счастье. Чонгук подошел к Чимину со спины, когда тот стоял у панорамного окна, глядя на засыпающий сад. Он обнял мужа, переплетая свои пальцы с его, и обе его ладони легли на округлившийся живот Чимина, где робко толкалась новая жизнь. — Знаешь, — тихо прошептал Чонгук, утыкаясь носом в шею Чимина, в то самое место, где под кожей бился пульс и ярко горела его метка. — Раньше я думал, что любовь — это цепи. Что я должен держать тебя так крепко, чтобы ты не мог дышать без моего разрешения. Чимин накрыл ладони Чонгука своими, чувствуя исходящий от него жар. Он не вздрогнул, не попытался отстраниться. — А сейчас? — спросил Чимин, слегка поворачивая голову. — А сейчас я понимаю, что ты — мой дом, — выдохнул Чонгук. — И я сделаю всё, чтобы этот дом никогда не знал слез. Я построю для тебя оранжерею в саду, засажу её лилиями из того самого городка... Чтобы ты знал: я помню всё, Чимин. И я благодарен тебе за то, что ты позволил мне вернуть тебя. Чимин развернулся в его объятиях. Он посмотрел в глаза Чонгука — те самые глаза, которые когда-то внушали ему первобытный ужас, а теперь стали его единственной гаванью. Он видел в них не тирана, а мужчину, который прошел через собственный ад, чтобы научиться любить по-настоящему. — Я больше не бегу, Чонгук-а, — прошептал Чимин, касаясь своими губами его губ. — Моё место здесь. С тобой. Они стояли вдвоем среди тишины огромного дома, защищенные от всего мира своей связью. Прошлое с его болью, масками и побегами окончательно растворилось в сумерках. Впереди была только бесконечная вечность, наполненная детским смехом, ароматом цветов и теплом их общей постели. Чонгук подхватил Чимина на руки, бережно, как самое хрупкое сокровище, и понес в спальню. На прикроватной тумбочке стояла их свадебная фотография — символ того дня, когда Чимин добровольно надел кольцо и признал: их судьбы сплетены навечно.