In the Name of Honor

      Шёл 212 год от Завоевания, и солнце Дорна безжалостным палачом горело на головой. Оно иссушало всё, к чему прикасалось, словно сам ад разверзся на земле. Казалось эта земля давно покинута Семью Богами, а также древними богами и в целом любой силой, которой когда-либо поклонялись в этих песках. Полное забвение.       Сэр Дункан Высокий и его оруженосец, принц Эйгон Таргариен, или просто Эгг, как звали его те, кто по-настоящему его знал, медленно пробирались через узкий перевал в красных горах. Ржаво-коричневые каменные стены давили с обеих сторон, словно пытаясь выжать из них надежду.       Воздух был пронизан жаром, сухой, гнетущей тяжестью, которая с каждым вдохом царапала горло. Никто из них не хотел здесь оставаться. Миссия, которая привела их в Солнечное Копьё , уже была достаточно тяжелым бременем, но конечная цель представляла собой еще большее испытание: встреча с принцем Эйрионом.

       Эгг, верхом на маленькой коричневой лошадке, казалось таял под солнцем. Его серебристые волосы, так тщательно остриженные, начали снова отрастать. Они были живучими, такими же как и ненависть, которую он питал к своему старшему брату. Чувства молодого оруженосца были крепче самого крепкого дорнийского вина.       Я лучше буду пить гадкую соленую воду с Железных островов до конца своей жизни, чем снова с ним видится — пробормотал юноша тем утром, прищурив фиолетовые глаза от яркого света.

       Дунк молча согласился. Столкновение в Эшфорде много лет назад, помимо выбитого им зуба, после ударов по красивому лицу принца, имело свои последствия. Они питали друг к другу простую и глубокую ненависть, чистую, как вода из глубокого колодца. Дунк был в этом уверен. Эйрион так сильно хотел смерти Дунка, что потребовал суда семерых. Давно забытая традиция, которая гарантировала обвиняемому почти верную смерть.       И все же Дунк одержал победу, вынудив уже самого Эйриона отозвать свое обвинение во время боя. Такое унижение явно заставило кровь принца кипеть.

       Песок, гонимый раскаленным ветром, бил в лицо с такой силой, что казалось режет кожу, словно крошечные осколки стекла впивались в щеки. Быть на свадьбе Эйриона Таргариена уже казалось достаточным наказанием, но сам Дорн, похоже, намеренно превращал каждый шаг рыцаря и его оруженосца в испытание на пути к неизбежной судьбе.       Это был пустынный пейзаж, бесконечная вереница отвесных скал и искривленных кустарников, цепляющихся за малейший признак жизни. Хуже всего была пустота и тишина, царившая в сердце пустыни, нарушаемая лишь скрипом седел и тяжелым дыханием лошадей.       Животные уже давно сдались и шли склонив головы, их шаги становились все более тяжелыми. До дорнийского оазиса, с его лимонными и фруктовыми садами, источниками чистой воды, и борделями оставалось еще несколько часов. И они уже опаздывали, им следовало прибыть накануне, но они потеряли целую ночь из-за Эгга, когда он попробовал дорнийский деликатес в последней найденной ими гостинице.       Сир Арлан из Пеннитри научил Дункана никогда не есть местную еду, только то, с чем он уже знаком. Эта задержка могла дорого обойтись. Принц Маэкар не потерпит дальнейших проволочек.       Особенно сейчас, когда политика королевства зависит от брака его самого проблемного сына с молодой внучкой покойной принцессы Дейнерис — Нирой Мартелл, в жилах которой течет ройнарская кровь. Предстоящий союз должен возобновить мирный договор и закрыть старые раны между Дорном и Железным Троном.

 — У тебя есть вода, сир? — голос Эгга звучал как тихий хрип и жажда буквально звучала в его просьбе, настолько была сильной.       Дуне потряс свой бурдюк, чувствуя разочаровывающую легкость. Почти ничего не осталось. — Только глоток, Эгг. До следующего водопоя. Мальчик сделал маленький глоток и скривился. 
 — Теплая. И на вкус как конская моча. — Никогда не пробовал конскую мочу, чтобы быть уверенным в этом сравнении, и надеюсь, ты никогда не попробуешь, — проворчал Дунк, но уголок его рта упрямо шевельнулся в намеке на улыбку. 

— В столице можно будет поплавать в фонтане, если захочешь. — И выпить гранатового сидра? Того самого, про который все говорят? — Только если твой отец не узнает, — возразил Дунк, тень Маэкара нависла над обещанием, которое дал рыцарь, — и если ты дашь мне попробовать.

       Хрупкая, как пустынная птица, улыбка озарила грязное лицо мальчика. На мгновение ядовитое напоминание об Эйрионе, нависшее над ними, исчезло. Они начали напевать песню странников, простую, фальшивую мелодию, которую Дунк выучил в пути. Тонкий голос Эгга и низкое громыхание Дунка нелепо отдавались эхом от стен ущелья. Они были всего лишь странствующим рыцарем и его оруженосцем, двумя глупцами в пустыне, и даже не подозревали о разверзающейся перед ними пропасти, молчаливой и голодной.       Выход из перевала открылся впереди как завеса ослепительно белого света. Они моргнули, с облегчением покидая гнетущее каменное пространство. Но облегчение застыло в их жилах, мгновенно обратившись в камень.       Впереди, преграждая пыльную тропу, извивающуюся ниже по долине, стояла свита, придворные люди. Около десяти рыцарей, стоящих в идеальном строю, словно статуи, под палящим солнцем. На брезентовых полотнах палатки, закреплённых на вьючных лошадях, был изображён трёхголовый дракон в алых тонах на чёрном фоне. Доспехи блестели, искусно отполированные и подогнанные. Цвета и герб принадлежали Таргариенам.       Дунк почувствовал глупое облегчение, чувство, зародившееся в его мышцах ещё до того, как мысль достигла разума. — Ты послал ворона? — спросил он, повернувшись к Эггу, — предупредил отца когда мы прибудем?

        Эгг не ответил и Дунк посмотрел в его сторону. Мальчик был бледен, его светлая кожа приобрела меловой оттенок. Его фиолетовые глаза были широко раскрыты, устремлены на рыцарей, а маленькая рука исчезла под туникой, высунувшись наружу с кинжалом из вилирийской стали. Смертоносное и безмолвное, короткое лезвие сверкнуло в свете солнца. — Эгг? — Эти доспехи, — прошептал мальчик, в его голосе чувствовалось напряжение, — слишком хороши для пограничного сопровождения. А лошади… они боевые, не для путешествий.       Инстинкт Дунка, медленный и тяжелый, как удар молота, наконец, догнал острое восприятие мальчика. Что-то было не так. Позы мужчин были слишком напряженными, их неподвижность была густой, застывшей как воздух перед песчаной бурей. Не было ни приветствия, ни движения, чтобы пойти им навстречу. Только ожидание. — Эгг, беги, — голос Дунка прозвучал низко и грубо, с тяжелым от приказа оттенком, — обратно через перевал, в деревню, которую мы видели. Спрячься. Я найду тебя там. — Нет, сир,— голос Эгга дрогнул, но не от страха. В нём звучала решимость, упрямая и острая, как его клинок. — Оруженосец не бросит своего рыцаря.       Прежде чем Дунк успел возразить, мир пришел в движение. Рыцари, поняв, что их обман раскрыт, пришпорили коней, и звук копыт внезапно разлетелся громом над долиной, погнав тишину. Они услышали хриплый и безликий крик: Живыми! Они нужны нам живыми!       Сердце Дунка сильно колотилось в груди, словно кто-то бил в военные барабаны прямо между ребер. Десять человек. Дунк был огромным, да, самым огромным человеком, которого большинство когда-либо видели. Но десять вооруженных людей — это все еще десять вооруженных людей. Его большая мозолистая рука сжала рукоять длинного меча, его старого и верного спутника. Он поклялся защищать этого мальчика ценой своей жизни. Слово рыцаря было единственным, что было по-настоящему важным для него в этом мире. Он готов умереть за свою веру в это слово. Он готов умереть за Эгга. — Держись за мной!— взревел Дунк, неуклюже спешившись, отчего земля задрожала под его ногами.

       Первый рыцарь, который добрался до них, спрыгнул с седла с кошачьей ловкостью, которой Дунк, возможно, при других обстоятельствах и позавидовал бы. Меч мужчины со свистом пронесся по дуге, стремясь к шее рыцаря. У Дунка не было времени на изящество. Он развернулся и использовал свою массу и врезался в нападавшего как таран. Удар был сильным и глухим, как удар валуна о тростник. Рыцарь, невысокий и лёгкий, был отброшен назад с громким шумом, было слышно, как у него сбилось дыхание от удара.       Прежде чем он успел подняться, Дунк шагнул вперёд и, жестоким, решительным движением, вонзил свой клинок в место, где соединялись доспехи, в подмышечную область. Сталь попала в плоть, влажное и жуткое сопротивление на пути стали. Раздался приглушённый крик, а потом тело мужчины сильно затрясло.       Дунк не мог колебаться. Он вырвал меч, почувствовав нежелание мышц и сухожилий отпускать меч, и повернулся к следующему нападавшему.

       Два удара обрушились на него одновременно. Звук стали о сталь прозвучал резким диссонансом в горячем воздухе. Дунк остановил один из ударов сильным взмахом клинка, почувствовав, как по рукам пробегает электрический разряд, и парировал другой резким, мощным ударом.       Он был взят в кольцо. Мужчины кружили, как волки вокруг медведя, держась на расстоянии и ища возможность для атаки.

 — Забудьте про этого болвана! — крикнул один из них с грубым акцентом, скорее всего из Королевских земель, — Наша цель - мальчик!       Один из рыцарей вырвался из круга и двинулся в сторону Эгга, который стоял неподвижно, его маленький кинжал дрожал, но был остр, как пчелиное жало.       Мужчина протянул железную руку в перчатке, чтобы схватить его за воротник, но Эгг не отступил. Удивительно быстрым движением он нанес удар, не в бронированное тело, а в забрало шлема мужчины. Острие валирийской стали заскрежетало, но все-таки пробило более слабый металл с металлическим треском. Мужчина вскрикнул, издав пронзительный крик боли и паники; ослепленный, в агонии он отступил назад.       Однако еще двое нападавших поторопились наброситься на Эгга. Дунк взревел. Звук исходил из глубины его существа, и он было бросился в атаку, но чужой меч рассек воздух возле его лица, заставив остановиться.       Внутренности сдавило комом отчаяния и ярости, он увидел, как руки в железных перчатках схватили Эгга. Мальчик яростно сопротивлялся, брыкался и кусался, как загнанный в угол зверь. Но его усмирили. На голову ему надели грубый мешок, и его приглушенные крики, искаженные тканью, были худшим, что Дунк когда-либо слышал. Страшнее, чем тишина.       Его связали и бросили в заднюю часть повозки, запряженной двумя лошадьми, как какой-то мешок с зерном, словно похищали не человека вовсе, но лишь выполняли заказ, который необходимо выполнить.

       Дунк, разъяренный, сражался, как спущенный с поводка демон. Он сразил еще одного человека ударом по шлему, из-за которого осталась вмятина на металле, мужчина остался лежать неподвижно. Но их было много. Слишком много. Главный, верхом на своем жутком коне, таком же ужасным и мрачным какими были глаза мужчины, приблизился, держась на безопасном расстоянии от окровавленного длинного меча Дунка. Мужчина вытащил из кармана запечатанный свиток. — Мы не Ланнистеры, но мы платим по счетам. Дом Блэкфайр передает привет принцу Эриону,— произнес голос, холодный и безжизненный, как лезвие, — по случаю его предстоящей свадьбы. 

       Свиток бросили на землю, в пыль у ног Дунка.       Затем, после равнодушного приказа главного, они ушли. Увели лошадей Дунка и Эгга и повозку с до боли важным сокровищем.        Дунк бежал за ними, хотя его тяжелые, тщетные попытки не могли сравниться со скоростью лошадей. Он кричал имя Эгга, пока легкие не начали гореть, пока пыль, поднятая караваном, не исчезла в танцующем сиянии пустыни, и вновь не вернулась ужасающая, полная тишина.       Он остался один. Раненый. Проигравший. 

       Дунк упал на колени, его дыхание было тяжелым как у загнанного животного. Его доспехи весили словно тонну и ощущались как приговор. Он посмотрел на свиток лежащий на земле в пыли.       Блэкфайр.       Это слово эхом отдавалось в его голове, как звон похоронного колокола. Он не мог справиться с этим в одиночку. Ему нужна была помощь. Ему нужно было отправиться в столицу. Ему нужно было встретиться лицом к лицу с драконом, которого он больше всего боялся, чтобы спасти дракона, которого он любил. 



***



        Эйрион Таргариен считал изгнание в Лисе изысканной пыточной камерой, специально созданной для того, чтобы разорвать его душу пополам и сломить дух.       Солнце было кричащим и вульгарным, люди шумели и пахли чесночными цветами и дешевыми духами, а куртизанки, даже высокородные, не обладали… тем неприкословным уважением, которого требовало его происхождение. Даже так называемые валирийки были лишены искусства и техники.       Но также в этой декадентской окраине мира существовала определенная извращенная свобода. Никто не осуждал его за его развлечения. Никто не хмурился, если доставший его раб или наглый купец встречали случайную смерть. Это воспринималось как прихоть принца, экзотический аппетит. А у Эйриона был огромный аппетит.

       И всё же он ненавидел это место. Он ненавидел каждую минуту, проведённую вдали от Вестероса, вдали от центра власти, где его имя должно было заставлять мужчин дрожать, а женщин — ахать.        Он мечтал о Королевской Гавани, о горько-сладком запахе страха и амбиций. Он мечтал вернуться в милость отца, быть сыном, которого принимают, стать воином, в котором нуждался его дом. Агнцы должны бояться драконов, и именно такой судьбы желал себе Эйрион. Он хотел стать спасителем своей династии, он хотел быть огнём и кровью, заложенными в истоках дома драконов.       Вместо этого он находился на вонючем корабле, полном крестьян и грязных торговцев, и приближался к дорнийскому побережью, вокруг запах соли, гнилой рыбы и запах собственного пота, прилипшего к коже.

       Капитан объявил о прибытии в Солнечное Копье. 
—Земля! — прокричал мужчина во весь голос. Его тембр был настолько резким присущим только людям путешествующим с караванами, что Эйрион выскочил из душной комнаты на палубу. Его серебристо-белые волосы теперь были длиннее, театрально развеваясь на морском ветру до плеч. Его фиолетовые глаза, бледные и острые, как у дракона, с презрением окинули взглядом приближающийся берег.        Лимонные деревья. Песок медового цвета. Всё такое… красивое. Невыносимо живописное. Он будет тосковать по серости Королевской Гавани, по честной земле и железу. Но, по крайней мере, здесь его ждал трон.       

Его ждало королевство, которое он сможет назвать своим. Брак с этой дорнийской коровой мог дать ему всё: земли, богатства, власть. Он мог использовать это. Он мог мучить девушку, пока она не даст ему то, что он хочет, или просто позволить ей увядать в своих покоях, пока он тратит её состояние на более интересные удовольствия. Он мог использовать Дорн и спровоцировать восстание. С помощью этой силы он может натворить так много. Аэрион видел, как живое пламя распространяется по Семи Королевствам, и не мог не улыбнуться.       Когда корабль пришвартовался в порту, молодой принц сошел на берег со своей обычной показной элегантностью; его малиновый бархатный плащ, немного испачканный после путешествия, волочился по деревянным ступеням причала.       И тут он увидел его.       

В окружении десятка гвардейцев дома Таргариенов и Мартеллов, стоящих с копьями, мечами и лицами бесстрастным как у статуй, Эйриона ждал отец.       Принц Маэкар Таргариен был словно высечен из живого камня, в котором таилась сдерживаемая ярость и горькое, глубокое сожаление. Его лицо, испещренное следами долга и разочарования, не выражало никакой теплоты при виде блудного сына. Никакой. Только смиренная оценка.        В этот момент Эйрион почувствовал, как в его груди поднимается старое желание, знакомое, как вкус самого крепкого вина: жгучее потребность заставить этого холодного человека увидеть его. Увидеть и, каким-то чудом, получить одобрение. Каким-то образом быть достойным его любви. —Отец,— поприветствовал Эйрион, слово прозвучало мягче и сдержаннее, чем он хотел, словно мягкость вырвалась не по своей воле. — Эйрион,— последовал короткий и бездушный ответ, прорезавший соленый воздух, — надеюсь, время, проведенное в Лисе, научило тебя чему-то большему, чем жизнь, полная расточительности и накопления очередных долгов перед короной.       Тонкая нить восхищения в душе Эйриона оборвалась. Унижение стало горьким, мгновенным привкусом на языке. Всякий раз, когда это случалось, Эрион кланялся и пытался притвориться идеальным сыном. Но больше нет. Теперь отец знал его истинное лицо. Больше не было смысла пытаться, стараться стать идеальным для него сыном.       Теперь он будет Эйрионом Брайтфлеймом, великим драконом, тем, кто приходит с рассветом, сжигая все на своем пути. Вот кем он будет. 

— Надеюсь, ты выбрал для меня красивую дорнийскую шлюху, — сказал он, его голос источал сладкий, текучий яд, — если уж нам так нужно разбавить кровь дракона песком, пусть хотя бы упаковка будет приятной на вид.        Выражение лица Маэкара стало, если это вообще было возможно, только жёстче. Его тёмно-синие, почти чёрные глаза пронзали Эриона, словно копья. — Не забывай о манерах, мальчишка, — сказал принц, каждое слово словно камень, падающий в бездну, — этот брак связывает нашу кровь с кровью Дейнерис, дочери Эйгона Недостойного. Это узы, которые Дорн помнит. Ты проявишь уважение. Или узнаешь значение этого слова в самой тёмной темнице, которую я найду. — Хуже, чем в Лисе, быть не может,— Эйрион едва не рассмеялся. Уважение? К песку и слабой ройнарской крови? Но он сдержал смех, сдержал слова, чувствуя, как они жгут горло. Он ещё не был готов ослушаться отца. Неспокойное пламя внутри него не могло сжечь ту часть его самого, которая жаждала любви Маэкара.

        Они оседлали коней в тишине, что была тяжелее доспехов. Свита двинулась к Солнечному Копью. Аэрион краем глаза наблюдал за отцом, изучая его напряженную позу, плечи, несущие тяжесть, не имеющую никакого отношения к физической. Он искал трещину, любой знак того, что его действия в Лисе, особенно та последняя славная работа над девушкой из рода Блэкфайр, была негласно принята его отцом. Одобрена. В конце концов, он оказал королевству услугу. Он уничтожил лжедракона, прежде чем она успела отложить свои серебряные яйца. Неважно, как. Цель всегда оправдывает средства, особенно когда средства настолько… показательны. 



***

      Дунк прибыл к воротам Солнечного Копья, выглядя как человек, чудом выживший после сражения с отрядом наемников. Его доспехи, потрепанные и пыльные, были испачканы темной кровью и засохшим потом. Неглубокий порез на руке пульсировал тупой болью, а губа была рассечена и опухла — напоминание о едва уловимом ударе. Он, пошатываясь, подошел к стражникам — стройным, бдительным мужчинам в шелковых доспехах песочного цвета поверх кольчуги. — Мне нужно… увидеть принца Маэкара,— выдохнул он, голос его охрип от пыли и криков, — Это срочно. Стражники обменялись быстрыми взглядами, молчаливо переглядываясь. Самый крупный из них, со шрамом, пересекающим подбородок словно сухое русло реки, нахмурился. — Дворец — не конюшня для странствующих рыцарей,— сказал мужчина, его голос был нейтральным, — Вы можете оставить сообщение у восточных ворот. У писцов. 

—Нет! — раздался низкий рев, похожий на рычание раненого животного, и стражники, все как один, крепче сжали копья, слегка опустив острие в его сторону. Дунк сглотнул, пытаясь скрыть гнев и страх,— пожалуйста. Скажите ему, что дело в его сыне. В молодом принце Эйгоне. Это вопрос жизни и смерти.       Сомнение оставалось в их темных глазах, но теперь в них читалась и настороженная тревога. Дунк уже собирался снова умолять, унизить себя, если потребуется, когда по мощеной улице разнесся отчетливый звук стука копыт приближающихся лошадей — властный рокот. Именно тогда он увидел их. Маэкар, внушительный и мрачный, как грозовая туча, на своем черном коне. А рядом с ним, верхом на белоснежном скакуне - зрелище, от которого у Дунка сжался желудок - был он.       Эйрион Таргариен.       Время словно замедлилось, сгустилось, как слой льда, образующийся на озере долгими зимами. Принц изменился. Он похудел, но его острое лицо по-прежнему обладало проницательной и опасной красотой, словно лезвие расписанного клинка. Его серебристые волосы блестели на солнце, как металл и были длиннее, чем помнил Дуне, а несколько отдельных прядей обрамляли его строгий подбородок. На нем был черный бархатный камзол, расшитый золотой нитью, которая плела извивающихся, агрессивных драконов.       Он выглядел так, словно сошел со страниц менестрельного песнопения, а не с поля битвы или тюремной камеры в Лисе. Все было хорошо, пока его взгляд, призрачного пронзительного фиолетового оттенка, не остановился на Дунке.

       Его тонкие губы исказились в гримасе отвращения, яркой, как удар. Ненависть и обида всё ещё были там. — Что эта бродячая собака здесь делает? Загораживает ворота моего будущего тестя? — его голос был мелодичным, словно едкий мёд, источающий яд. — Кто-нибудь, вызовите кого-то убрать этот мусор. Или септона. Неважно, кто будет доступнее. — Он защитник твоего брата,— ответил Маэкар, в его голосе слышалось раздражение, словно вырванное из самых глубин. Он махнул рукой своим стражникам. 
— Пусть он подойдёт.       Дунк проигнорировал Эйриона, оскорбление соскользнуло по нему, как вода по камню. Он обратился к старшему принцу, его взгляд, полный мольбы, но лицо искажено яростью. Он опустился на колени в пыль на улице, чувствуя, как протестует каждая мышца, как кричит каждая рана. Но перед ним стоял хороший человек, принц его королевства. Честь заставила его сделать это.       Расположившись на земле, опустившись на одно колено, Данк признавал свою ошибку. 

— Ваша милость… они забрали мальчика.

       Воздух вокруг них словно замерз, даже под палящим солнцем Дорна. Звуки далекого города затихли. Время словно замедлилось. Дунк был готов к наказанию. Подземелья, виселица, что угодно. Лишь бы драконы спасли Эгга. Он сам бы обратился к Семи, если бы это понадобилось, чтобы помочь мальчику. — Кто забрал мальчика? — голос Маэкара был тихим, безжизненным и от этого еще более опасным.       Дунк рассказал всё. Слова вырывались обрывками и сбивались друг о друга, образы, вырванные из самых ужасных воспоминаний его жизни: фальшивая свита, цвета Таргариенов, использованные в качестве приманки, внезапное нападение, отчаянная схватка, как они окружили Эгга, словно волки.       Как они его похитили. Униженные самого Дунка, великан, бегущий за пылью, как идиот. Записка, которую они оставили. — … и они оставили это,— закончил он, голос его почти затих, — Принцу Эйриону. Поздравления со свадьбой.

       Маекар протянул руку в тонкой кожаной перчатке. Дунк передал ему грязный, смятый пергамент. Принц резким, точным движением сломал печать, его взгляд скользил по содержимому. Дунк увидел, как мышцы его челюсти сжались, вена на виске запульсировала — признак готового извергнуться вулкана. Медленно он поднял глаза от пергамента и устремил их на Эйриона.       Взгляд не был наполнен взрывной яростью. Это был взгляд расчетливый и холодный, разочарование было настолько глубоким, что казалось, оно способно заморозить само солнце. Даже Эйрион, казалось, отпрянул на сантиметр в седле. —Что ты сделал? — спросил Маэкар, каждое слово — треск ломающегося льда.       Эйрион выпрямил плечи, в его глазах вспыхнула искорка лживого оправдания, бледное, пытающееся себя защитить, пламя. Он улыбнулся, но это была улыбка монстра из тьмы, лишенная любого тепла. — О чем ты говоришь, отец? 

— Я не могу тебя винить за убийство Блэкфайров, мальчик, но они требуют целое состояние в золоте, — сказал Маэкар, его голос всё ещё был сдержанным, но дрожал, как земля перед землетрясением, — И. Твою. Голову. В обмен на жизнь Эйгона.       Последовавшая за этим тишина упала физической тяжестью на плечи каждого. Эйрион побледнел, высокомерие буквально стекло с его лица, как вода. Затем его щёки вспыхнули яростной злобой, окрасив его светлую кожу. — Замолкни, Эйрион! Дай подумать.

       Рёв Маэкара был не просто громким, а оглушительным. Звук заставил лошадей встать на дыбы, вздрогнуть даже бесстрастных стражников Мартеллов. Принц глубоко вздохнул, издав хриплый звук, с видимым усилием сдерживая ярость. Когда он снова заговорил, то звучал мрачно с неоспоримой властью принца Семи Королевств, простой в своей силе приказ. — Ты вернёшь моего сына. Ты уберёшь за собой весь тот беспорядок, причиной которого ты стал. Ты, и больше никто. 

       Его тёмно-синие глаза, полные бесконечной усталости, встретились с глазами Дунка. 

 — Сэр Дункан, вы должны убедиться, что мой мятежный сын больше не совершит никаких глупостей. Что он выполнит это задание. Свадьба отложена до вашего возвращения. А до тех пор, Эйрион, — убийственный взгляд снова обратился ко второму сыну, — ты будешь служить оруженосцем сэру Дункану. Ты будешь подчиняться ему во всех вопросах, связанных с этой миссией, как если бы приказывал я. Каждый просьба. Каждое распоряжение. Если что-нибудь случится с твоим братом, я… я не знаю, что я с тобой сделаю.       Эйрион выглядел так, словно его ударили железным кулаком в живот. Его глаза расширились от недоверия и ненависти, настолько чистой, что казалось, она освещала его лицо изнутри. — Отец! Вы не можете… это… это оскорбление! Я — принц Крови! Я — дракон дома Таргариенов.
 — О, я еще как могу и я приказываю! — голос Маэкара эхом разнесся по высоким песчанным стенам ворот, словно сдержанный раскат грома, — я устал от твоих игр, твоей жестокости, твоего эгоизма, который ты называешь прагматизмом. Ты хочешь очистить свое имя? Хочешь быть свободным? Вернуть себе место при дворе? Тогда заслужи. Потом, а не чужой кровью. А теперь — прочь с глаз моих. Делайте, как я приказал. Оба, верните моего сына домой.       Их выгнали со двора, словно двух надоедливых мух, и они, две, готовые разразиться, бури, ушли бок о бок. Как только они скрылись из виду и слышимости принца Маекара, в тени тихой аркады, Эйрион повернулся к Дунку. Его фиолетовые глаза больше не блестели, они горели чистой, неразбавленной ненавистью, огнем, который обещал поглотить всех и все на своем пути. — Я убью тебя, тупой ты великан, — прошипел он, его горячее, пряное дыхание обдало лицо Дунка. Его язык шевелился, словно змеиный, — я вырву твое сердце, пока оно еще бьется, и скормлю его своему коню. Твои кости я использую как зубочистки.       Дунк посмотрел вниз. Разница в росте была почти комичной. Дунк, ростом более двух метров, с широкими плечами, словно бочка и мускулами, закаленными годами тренировок и тяжелого труда, под грязной, изношенной кольчугой. И Эрион, стройный, элегантный, едва достающий до груди, но с убийственным взглядом. Они были словно тонкий, украшенный клинок кинжала против тупого, тяжелого боевого топора.

 — После того, как мы вернём Эгга, ты можешь делать со мной всё, что хочешь, — сказал Дунк с низким, рычанием из глубины груди, — а до тех пор проглоти свою чёртову гордость и веди себя с честью, которой должен обладать принц. Если у тебя ещё осталась хоть капля. — Что знает о чести свинопас, так называемый несостоявшийся рыцарь? — выплюнул Эрион, каждое слово было словно удар стилета. — Зато ты похоже ничего о чести даже не слышал, — ответил Дунк, не меняя тона. — Теперь иди. Найди двух крепких лошадей и запасы на неделю. Побольше воды. Потом мы отправимся туда, где на нас с твоим братом напали. Начнем с этого.       Дунк повернулся спиной к принцу, специально оставив ее уязвимой, бросая вызов этой ненависти. Он чувствовал убийственный взгляд Эйриона между лопаток, физическую, горячую тяжесть, словно клеймо. Но не было слышно ни звука, меч остался в ножнах. Только живая тишина и сдержанная ярость. Данк направился к конюшням, каждый шаг был тяжелым и решительным. Война между ними едва началась, и первым полем битвы станет пустыня.



***



      Путь обратно к месту нападения был тихим и напряженным, полным взаимной ненависти. Две лошади, два человека, которые ненавидели друг друга больше, чем любили собственные жизни. Место они нашли пугающе, зловеще легко; тела все еще были там, три неподвижных силуэта, уже частично покрытые тонким, неизбежным слоем песка. Сладкий, гнилостный запах разложения начал смешиваться с горячим, сухим воздухом. — Думал, что убил двоих из них,— заметил Эйрион, его голос был таким же сухим, как и окружающая обстановка. —Я тоже, — ответил Дунк, не глядя на него.        Дунк слез с лошади, не зная, что и где искать. Но Эйрион, серьезным внимательным взглядом, оглядывал территорию, как охотничий сокол. Принц спешился с плавной, раздражающей грацией, опустился на колени в песок, чтобы осмотреть темное, неправильной формы пятно на каменистой земле. 

 — Кровь. И след вот здесь. Не очень заметный, но еще достаточно свежий. Кому-то удалось уползти.       Он начал следовать за едва заметной, неровной нитью коричневых высохших капель, двигаясь бесшумно как кошка, что, вопреки желанию Дунка, производило на него сильное впечатление.       Межевой рыцарь наоборот с каждым шагом словно создавал еще больше беспорядочного шума. Его тяжелые сапоги бренчали по камню, пыльные доспехи скрипели и гремели при каждом движении, а дыхание было похоже на громкое шуршание.

 — Клянусь семью богами, неужели ты не можешь идти тише? — Эйрион резко обернулся, раздражение ясно читалось на его суровом лице, — наверное даже трупы в курсе, что ты идешь, а все животные в радиусе лиги уже разбежались. — Если тебе не нравится моя походка, я могу отправиться дальше по тропе один, оруженосец, — прорычал Дунк, в его словах звучала грубая злость.       Эйрион остановился, его глаза сверкнули. 
 — Попробуй прогнать меня, недостойный смерд. Посмотрим, кто дальше продвинется по пустыне без воды. В пари дракон против вьючного мула победитель известен всем.       Они уже собирались снова схлестнуться в споре, воздух между ними был наэлектризован предчувствием насилия, расстояние между их лицами сократилось до нескольких сантиметров, гневные взгляды встретились, когда какой-то звук заставил их замереть.       Низкий стон, полный глубокой, сильной боли, донесся из груды рассыпанных камней на краю тропы. Они обменялись быстрыми взглядами уже с другим настроением, скорее как соучастники. На мгновение личная ненависть сменилась осторожным, неохотным сближением. Оба понимали, что сперва надо сделать дело. 

       Они нашли мужчину в небольшой нише, он прислонился к камню, словно желая слиться с ним. На нём всё ещё были фальшивые доспехи Таргариенов, но нагрудник был окровавлен и помят. Егг глубоко вонзил свой Валирийский стальной кинжал ему в лицо. Мужчина был бледен, как луна, он задыхался; каждый вдох сопровождался влажным, ужасным бульканьем, словно лёгкие были наполнены кровью.       Эйрион не выказал ни капли жалости. Напротив, его глаза загорелись странным, острым огоньком, который совсем не понравился Дунку. — Вы посмотрите,— прошептал принц, его голос был ядовитым, но мягким, как сладкое, коварное вино из Лиса, — ещё один ползучий червь Блекфайр. Приятная неожиданная закуска для дракона, жаждущего ответов. — Нет… пожалуйста… — простонал мужчина, его затуманенные болью глаза смотрели на них с животным ужасом, — я ничего… не… скажу… 

— О, нет, ты все расскажешь, — почти напевая, сказал Эйрион, вытаскивая из-за пояса длинный тонкий кинжал, похожий на иглу. Лезвие злобно заблестело. 
— Ты расскажешь мне всё о том, где находятся твои крысы-друзья, все грязные подробности. Имя твоего капитана, убежище, планы. Где они собираются спрятать моего брата. Эта информация будет… полезной. Последний урок тебе перед твоей встречей с твоими лживыми богами.       Дунк рванулся вперед прежде, чем успел подумать. Он положил свою большую руку в перчатке на грудь Эйриона, сильно отталкивая его назад. Принц был легче, чем ему казалось. — Нет.       Эйрион пришёл в ярость, его глаза расширились от недоверия. 

— не прикасайся ко мне своими грязными руками, крестьянин! У него есть информация! Информация, которая может спасти твоего драгоценного скайара! Я вырву эту правду, слог за слогом! — Ты будешь пытать человека, который итак уже одной ногой в могиле?— голос Дунка был тихим, но полным физического отвращения, — Это бесчестно. В этом нет необходимости. Это варварство. Удел чудовищ, а не людей.

 — Да к чёрту честь! — закричал Эйрион, его маска приличия треснула, обнажив под собой неуравновешенного зверя, — я хочу вернуть своего брата! Я хочу свою свадьбу! Я хочу вернуть свою жизнь! Во всём, что произошло, виноват ты, и теперь этот чёртов мусор — единственный способ всё исправить. Боль — единственное, что понимают такие мерзавцы, как он. А если я в чем-то и разираюсь, то именно в боли. — Принц Маэкар приказал тебе стать моим оруженосцем, — сказал Дунк, его голос стал опасно спокойным, такой тон обычно предшествует удару, — а оруженосец подчиняется своему рыцарю. Я сказал нет. Ты его не тронешь.        Ярость Эйриона была словно горячий пар, вырывающийся между стиснутых зубов. 
— Я был посвящен в рыцари, когда ты ещё лизал сапоги своего старого, пьяного господина! Ты не имеешь надо мной власти! — Возможно, тебя и посвятили, — выплюнул Данк, — но ты так и не усвоил ничего из того, что значит быть настоящим рыцарем. Отойди.        Он повернулся, закрыв Эйриона своим телом, и тяжело опустился на колени рядом с умирающим. Его огромное тело заслонило солнце, на мгновение создав прохладную тень для умирающего. 

 — Эй. Посмотри на меня.       Мужчина моргнул, с трудом сосредоточившись на широком, суровом лице Дунка.

 — Ты умрираешь,— без предисловий, но и без злорадства, сообщил Дунк. Всего лишь факт, как простое наблюдение, — если за этим камнем не прячется мейстер, тебе конец. Это может быть быстро, а может быть и медленно. Но так или иначе ты умрешь. Но я могу ускорить твою смерть. Чистый удар, честный. Больше никаких страданий. Взамен ты скажешь мне, куда увезли мальчика. Только правду и ничего кроме правды. Это хорошее сделка.       Мужчина изо всех сил старался вдохнуть, его губы шевелились в беззвучном шепоте. Глаза, полные первобытного страха, встретились с глазами Дунка. Затем, с последним усилием и звуком булькающей в легких крови, вырвался ответ. 
— Штормовой… Конец… Лизенский торговец… по имени Гаэмон… корабль… Серебряный Лебедь… вот и все…

       Его глаза закатились, сознание угасало.        Прежде чем Дунк успел осмыслить эти слова, мимо него пронеслось что-то быстрое, одно бесшумное движение. Эйрион, быстрый, как змея, скользнул вперед из-за его спины, вырвал валирийский кинжал из лица мужчины с ужасным, влажным звуком и тремя жестокими, но точными ударами, похожими на удары молотка по гнилому дереву, вонзил лезвие в сердце умирающего. Тело еще один раз содрогнулось в последнем спазме, и замерло. Вернулась тишина, теперь уже абсолютная.       Эйрион встал, вытирая окровавленный клинок языком, позволяя чужой крови скапливаться во рту.

 — С ним покончено,— сказал он пустым и бесстрастным голосом,— чистая и быстрая смерть, как ты и обещал. Теперь у нас есть информация о том, куда идти. Штормовой Конец. Известно даже имя. Давай найдем этого Лизена и напомним ему, кто правит этим миром.       Действия Эйриона были настолько стремительными и отдавали таким жуткими интимным наслаждением, что Дунк едва мог поверить своим глазам. Его живот скрутило, горячая, кислая тошнота поднялась к горлу.       Но среди отвращения в его сознании закрепилось нечто более коварное: язык Эйриона, ловкий и уверенный, скользящий по стали с намеренной медлительностью, словно кошка, вылизывающая свою шерсть после охоты.       Его беспокоило не само действие. Дунк видел, как люди глотали кровь на арене, выплевывали ее в знак протеста. Дело было в том, как именно принц делал это. Почти чувственная томность, розовый кончик, контрастирующий с темно-красной кровью, тонкие губы, окрашенные так, словно они испили редкого вина.

       Непроизвольно в его сознании вспыхнул тревожный образ, Дунк представил себе тот же язык, облизывающий рану, пальцы человека, рукоять ножа… или что-то еще похуже. Видение настойчиво застряло в голове.        Почему? Среди всей дневной бойни именно из-за это картины перехватило дыхание? Он хотел почувствовать отвращение. Он должен был почувствовать отвращение. Но отвращение обычно не сопровождалось холодом по затылку, этими навязчивыми мыслями, в которых каждая деталь движения языка повторялась, о яркости влажных бликов на губах принца.       Он отвел взгляд, заставляя себя сплюнуть на землю, словно пытаясь избавиться от металлического привкуса, который внезапно наполнил его рот. — Ты…— голос Дунка на мгновение дрогнул, — нет в тебе чести. Поступки твои – бесчеловечны. Ты просто… чудовище. Чудовище с лицом невинным, как у девы.        Эйрион тихо и сухо, без любого намека на юмор рассмеялся. 
 — Честь в этой пустыне давно мертва. Как и этот человек. Главное остаться в живых и цель всегда оправдывает средства. Так что мы конечно можем стоять здесь и оплакивать этого мертвого червя, а может все-таки отправимся в Штормовой Конец? — Твой отец, — сказал Дунк, и горечь капала с языка после каждого слова, словно яд, — никогда не должен был позволять тебе возвращаться. Он должен был оставить тебя гнить в Лисе. — Заткнись, — прошипел Эйрион, смех сменился смертельным холодом, — просто заткнись и садись на коня, пока я и тебя не убил. — Что, как пытался убить в Эшфорде? — Тогда боги тебе улыбнулись, — плюнул Эйрион ему в лицо, — больше на везение не надейся.       Дунк почувствовал, как в нём закипает знакомый, горячий гнев, словно готовый извергнуться дремлющий вулкан. Он представил как его огромный кулак, сжатый как наковальня, ударяет по этой идеальной, надменной челюсти, выбивая ещё несколько белых, острых зубов. Он почувствовал, как вибрация от удара прокатилась по его руке. Это было бы так легко. Но потом он подумал об Эгге. Он подумал о разочаровании на лице мальчика, если бы он поступил так, как хотелось. Он подумал о старом сире Арлане, который часто терпел оскорбления и унижения, пока не наступало подходящее, справедливое время для возмездия. И сейчас время было неподходящим.        А что действительно необходимо было сделать, так это отправиться в Штормовой Конец. Чтобы снова увидеть сира Лионеля Баратеона.

        Не говоря ни слова, Дунк повернулся и сделал длинный шаг к Эйриону, который стоял в этот момент вызывающе, с кривой улыбкой на губах, словно желая физической стычки. Затем, одним плавным движением, используя всю свою превосходящую силу и преимущество неожиданности, Дунк наклонился, обхватил принца за талию и поднял его на плечо, словно тяжелый, но невероятно раздражающий мешок с зерном. — Что ты делаешь? Отпусти меня! Ты, дикое животное! Ты, невежественный зверь! Я принц! Немедленно опусти меня!        Эйрион взвизгнул, его голос звучал пронзительно высоко от ярости и шока. Он бил сжатыми кулаками по широкой спине Дунка, бессильно пинал воздух.       Его длинные серебристые волосы ниспадали, словно занавес из серебристого шелка, развеваясь с каждым тяжелым шагом рыцаря. Он выкрикивал оскорбления, проклятия на высоком валирийском, звучащие как темные заклинания, непристойные, красочные угрозы, обещавшие расчленение и предание огоню.

       Дунк же просто вернулся к лошадям, принц продолжал бесноваться у него на плече, его вес был ничтожен по сравнению с мышцами, привыкшими носить доспехи и щиты. Каждый шаг сопровождался отчетливым глухим стуком по земле. Он чувствовал гнев принца, жгучий жар, исходящий от его худощавого тела сквозь тонкую одежду, его кости казались Дунку удивительно хрупкими. Словно он нес дикого, разъяренного кота, всего лишь кожа, когти и концентрированная ненависть.       Межевой рыцарь не мог не почувствовать этот странный импульс в своем теле. Словно его поразила молния. Ему нравилось нести принца таким образом, видя его беспомощным и без возможности сбежать. Он улыбнулся, даже зная, что эти мысли не совсем благородны, и пошел дальше.       Достигнув лошадей, Дунк поставил его на землю не мягко, а достаточно грубо, чтобы тот споткнулся, пытаясь удержаться на ногах вставая на мягком песке. Эйрион тяжело дышал, его лицо раскраснелось от ярости и унижения, серебристые волосы растрепались. Казалось, он вот-вот вытащит свой меч, рука дрожала на рукояти. Эйрион пристально смотрел на Дунка и казалось пытался прочитать душу по его глазам.        На лице Дунка застыла бесстрастная маска, окрашенная отвращением. Но там было что-то ещё. Что-то, на что живое пламя внутри принца не хотело отвечать, чего не хотело понимать. 

— Тогда отправляемся, — сказал он с низким рычанием, полным ярости, — и постарайся потише ходить, межевой рыцарь. Помни, мы теперь охотники, а не королевская процессия.