Всё.

Не верьте, люди, в поговорки.

Улица сырая с густым туманом остаётся позади. Впереди только мрачные, но до ужаса красивые пейзажи, которые, возможно, перестанут иметь какое-либо значение уже через пару десятков минут. Горы оккупировали и без того тёмную местность, несмотря на день. Тот самый день. День несчастий и развязки, той ради которой они каждый, боже, вечер были в боевой готовности, чтобы перегрызть друг другу глотки. Сейчас от этой ненавистной борьбы не осталось и следа. Только излишки табачного дыма в салоне старой тонированной семёрки заставляли держаться за эту суровую реальность. Мужчина вцепился в руль так, словно тот в любой момент может вылететь из рук, но причина этого напряжения была необъяснимым аспектом конца блядского следствия. Сколько нервных клеток он убил, сколько сигарет было выкурено, сколько алкоголя было выпито за эти кошмарные недели одной только Райкиной, к сожалению, известно. Вот кого-кого, а начальство в свои похождения в мир иной он посвящать не собирался, но обстоятельства решили иначе. Ибо началось всё с рукопожатия. Казалось, всего лишь жест уважения: мент менту, как говорится, но нет. Одно дело, когда человек пустышка дряная, ничего из себя не представляет, другое дело — она. Не авторитет, но и не пустое место. Это и выводило. Сколько Боков сам по себе, столько раз и пытался никого к себе ближе, чем на пушечный выстрел, не подпускать, а когда подпустил, чтобы выстрелить, холодное железо ко лбу приставил, нацелился, пальцы тёплые на курок положил... и не смог. Не смог убить это мелкое неверие в своё продолжение, не смог. Вместо этого сигарета — оружие на двоих, одна при чём. И как подстать, выкурили до фильтра самого. Боков это надолго запомнит, но как поражение и проигрыш собственным принципам, которые стальнее самого закона, твёрже устава или гранита. И вот всё, что ему остаётся, это крутить дряхлый руль, чтобы на поворотах не заносило, но всё равно бездорожье — тот ещё экстрим. Пыль во все стороны то и дело летит, колёса журчат по земле мимо очередного кустарника, который к зимней спячке готовится. На заднем сиденье коллега, напарник Ванька Злобин. Правая рука Боковская и всё на дно. Доверие — та ещё ерунда, плавал, знает и тонул пару раз, но всё же решил, что не бросать его ж, парнишка совсем, на этом полигоне бездушных. А то не дай Бог, так же очерствеет, как он, как Райкина. Хотя насчёт себя он был уверен, а вот та особа у него вызывала немало вопросов. Он её видел за работой почти всегда, но в обществе из его рта вылетали только оскорбления. То она работать не умеет, то ни места женщинам в милиции. Так оно и есть, и Надя с этим тоже была полностью согласна. Только вот есть моменты, когда обстоятельства решают за тебя. А Боков перестал говорить, потому что понял, как всего лишь пара минут общения безлюдного может изменить мнение о человеке. Только вот с Райкиной это не так работало. Как сейчас помнит, новая жертва — девочка маленькая, совсем в каком-то лесу на поляне. Помнит, как черные глаза впервые её испуганные увидел. Понимает, что случайность не более, но всё же от этого не по себе моментально стало. Это был не страх, это была полная потерянность, дезориентированность в действиях, что начальнику не подобает, но Боков тогда тоже молодец — вещдок чуть не спёр. Погрызлись, но на место выехали и не зря. Помнит, как после всего этого тем же вечером в отделе сидели. Надя намеренно, а Боков случайно. Случайно зашёл и стал свидетелем самобичевания. Застал фигуру сгорбленную, наклонённую к коленям, сидящую на подоконнике. Без эмоций прошёл в душный кабинет без спроса и встал где-то возле, но не близко. Сигарету протянул, прикурить помог, хотя у самого руки дёргало. Слово за словом, оскорбление за колкостью очередной, и голова чужая оказалась на коленях мужских. Тоже случайно. Зато сейчас даже взгляда не бросил — оно и правильно. Надя изредка поглядывала на Ваню с непониманием. Непониманием того, как она такого ублюдка на работу устроила. Под крылом считай держала, а он ей эти крылья и оборвал только минутой позже. Ссора за ссорой, и всё равно в одной машине в радиусе метра. Пустота и оглушительный звон в её голове заставляли думать быстрее и чётче. Взгляд полностью осознающий и понимающий всё. Это всё. Всё, когда звонок в отделе раздался, и когда Надя поняла, что всё. Неизбежность близилась, а за ней конец тот самый. Главное, чтобы её конец не стал концом для нового начала её племянницы. Надя знала, что не должен ребёнок страдать из-за какого-то психопата, и пусть лучше ей перепадёт, чем той бедняге невинной, которой от роду пару дней хлебнёт всего жизненного дерьма. Потому что Райкина это научилась проглатывать. Каждую порцию, которая ей жизнью уготовлена, глотала, будто это то, что возможно облегчит её крест на спине, который в позвоночник врос, кажется. Если об этом, то она знала наперёд конец и её, и этого дела. Знала, что Боков прав был: не место женщинам в органах. И всё правда. Горькая и грязная. Каждое новое убийство, место — для неё один глубокий порез на коже, на сердце, везде, где можно чувствовать. Неважно, что будь то боль или облегчение, которое не придёт к ней даже там. Она знала. Дверь машины хлопнула, и Боков перехватил худую фигуру, приставив к виску товарища табельное оружие. Тут он не промахнётся, выстрелит, даже глазом не моргнёт. Место красивое. Вдалеке речка, земля каменистая, горы, туман и воздух — мечта художника. Только вот краски не те, и цвет один. Краска по венам и артериям течёт тёплая, но своя для каждого. Но рисовать сегодня только одному предначертано. Они шагают почти одновременно, Надя вперёд выходит. В глаза сразу бросается эта картина чёрная. Копия Вани стоит и ребёнка держит. Копия. Она рывком голову к Бокову поворачивает и взглядом проводит линию. Хотя чему удивляться-то? Нечему уже давно. Для Нади это цель, а для Бокова причина. Тот, что спереди, начинает первым. Надя не слышит, но гонор явно к ней направлен, она видит только тело девочки новорождённой на руках у этого животного. Не отвечает, просто смотрит и делает расчёт. А что если? Плечом своим напряжённым тут же чувствует тяжёлую руку, такую же напряжённую. Видит лишь мазками безграничными, как тот второй или первый, чёрт бы их побрал, идёт к тому. Медленно, будто время тянет. Они смотрят вперёд, смотрят на то, как один из них кладёт ребёнка на холодную землю и достаёт из кармана пистолет. Щелчок. Движение тяжёлой руки, рассчитанное на этот рывок. Боков хватает руку ледяную, но секунда, и звучит выстрел. Секунда. Рука вздымается в победном рывке в прямом направлении, чтобы убрать. И тело падает на ледяную землю, пока выстрелы раздаются залпом. Боков не видит, куда стреляет, в кого, главное — в девочку не попасть, но его девочка уже и без этого лежит с стеклянными глазами, устремлёнными в небеса. Два тела падают, и на фоне мыслей заглушает плач испугавшегося ребёнка. Он теряется, делает шаг, и к его ботинкам приливает кровь. Сначала мелкой струйкой, но с каждой секундой эта струя наполняется большими каплями, которые на этой земле кажутся чёрными. Дыхание перехватывает, а сердце пропускает удары. Раз удар. Два удара. И дыхание уже не то. Он присаживается рядом, не трогает, смотрит только то ли с осуждением, то ли с жалостью. Вспоминает тут же, что Райкина жалость ненавидела. Постоянно, стоило ему не к месту пошутить, отхватывал, а потом жалел. Хотя это одно и то же, жалел, потому что отсутствие фильтрации слов до такого довести может. Колени гудят от положения, но он не чувствует вовсе. Смотрит на то, как холодная рука с длинными пальцами на теле лежит и пропускает сквозь себя красную жидкость. Ту самую краску. Тот самый последний штрих. Всё. Сил падать и биться в истерике нет, ведь ему не зачем, да и не перед кем. Глаза взлетают в небо, она туда же смотрит, пока та родная чернота в радужке не сменяется карей мутью. Стекло обычное, глаза ведь ни черта не отражают. Он видит в их отражении себя. Себя и неосознанно сжимает руку чужую, которая к тому месту прикована навеки, пока до морга не довезли, конечно. Он понимает, что всё. Всё, и нужно идти, нужно делать, звонить. А как? Такая новость, такая смерть, но не для неё. Ведь женщины ментами быть не могут, она не мент, и он дурак. Дурак, что позволил, дурак, что отпустил, и понял, что тот жест, когда она положила ему голову на колени со вздохом тяжёлым, было прощанием своего рода. Он понял, что уже в машине она знала, что всё. Всё знала. Прошло два дня. Центральное городское кладбище. Толпа людей, и все по форме, один Боков чернее чёрного стоит. Очки чёрные, не гоже это глазами в глаза смотреть. Он до сих пор их помнил. Стекло ебучее. Те два дня как в тумане. Бар, водка, коньяк, она же пила. Вообще её имя больше значения не имело, и какому дураку, блять, доказывать, что надежда умирает последней? Хуйня это всё, как и карма. Всё равно. Даже на прощании при всех язык не повернулся по имени назвать. Она, да она, ну и Бог с ней. Хотя говорил он не много, скольких похоронил, и всё никак не найдёт нужных слов, хотя его последние: "наш последний, должен был стать первым". Многие не поняли или просто не хотели понимать. Он видел перед собой рыдающую сестру её, ребёнка интересно, с кем оставила, но Боков набрался сил, подошёл. Вернее, ходил как тень, ведь она пару раз говорила, что сестра не признаёт, да и нет никого у них больше. Теперь нет. Подошёл к ней, пообещал, что девочку навещать будет, а как узнал, что Надей назвали, так и пошёл к другому краю. Тот момент. Всё как по уставу. Крышка гроба белого, цвет, который был олицетворением её имени, стала звучать под молотками полачей. Боков стоял где-то во втором ряду, он представлял эту картину, и всё как наяву, но не подходил. Выстрелов не было больше, больше вообще ничего не было, кроме чёрта Козырева, давнего приятеля на ряд дальше него. И Боков голову повернул, усмехнулся и вперёд снова на небо. То ли за одну ночь они стали повязаны, то ли просто решил карму очистить, ведь её репутации уже всё равно. Ей всё равно. Всё равно на ту ревность к холодному телу, раньше надо было, и Боков с этим смирился. Хотелось подойти и плюнуть Валере в лицо, но сдержался: кладбище ведь, церемония, все дела. За что плюнуть? За всё, за то, что стал последним. Последним стереотипом, которому она сказала что-то, возможно. Что-то, чего тот не понял и отпустил. А Бокову не надо было говорить, он бы и без того увидел. Вот увидел тогда у себя на коленях и сказал, что всё хуйня, надо ебашить, надо напролом, а она ему обратное. «Дурак ты, Боков, хочешь не хочешь, всё равно один конец у всех.» Голос сладкий, хоть и усталый, прокуренный напрочь, но свой. Свой товарищеский и спокойный. «А ты хочешь?» Трезво и осознанно, но вместе с тем холодно, как врагу самому настоящему. Но врагом тут была не она. Время шло, люди подходили, уходили, кидали землю в одноразовых перчатках, и только Женя своей тёплой голой рукой три горстки бросил. Без цветов шёл, знал, что она их ненавидела. Знал, что то, в чём она нуждалась, ей не дали и слишком рано отняли. Знал, что с к Козыревым, раз это по большей части укол самой себе, ещё один глубокий порез. Знал всё, о чём не должен был. Знал и остался последним. Последним. На него толпы и пары смотрели, шептались за крепкой спиной. Даже Саша решила подойти. Голову так по-свойски наклонила, чтобы лишнюю влагу на лице скрыть, шепнула тихо, так что никто не слышал: «Она не хотела, чтобы ты считал её пустым местом». С диким всхлипом произнесла сестра, положив свою истощённую руку на его плечо, которое мигом напряглось. Эти слова тем самым глухим выстрелом отозвались в сознании. Она не хотела. Боков тяжело набрал воздух, оставлять её без ответа он не собирался. В ответ перехватил руку сестры коллеги, но мягко, так будто это как-то поможет. «Я никогда не считал её пустым местом». Голос чуть дрогнул, но это не помешало ему стойко выговорить эти сочетания букв. Саша вздохнула, проглатывая этот огромный зудящий ком, который плотно засел посреди горла. «Я хотела бы, чтобы ты был крёстным... ей». Речь явно о девочке, чьё имя вызывало огромный спектр эмоций. Отказать он не смог. Не сказал, но кивнул и был благодарен за это «ей». После этого девушка удалилась, склоняя голову к центральной дороге, и Боков понять не успел, как оказался один в этом кошмаре. Как сейчас вспоминает её слова в тот вечер. Те самые слова перед тем, как приехал Козырев, перед тем, как наступило несчастное утро... но слова — это одно, а его ответ — другое. «Вместе мучиться будем», — сказал ей Боков тогда, возле окна, протягивая сигарету. И соврал. Они мучились, но в разное время. Сейчас ей уже не больно, она не чувствует эту крайнюю ответственность, она не просыпается от кошмаров. Больше не просыпается... Боков сделал два шага ближе и рывком одной руки стянул очки, параллельно приглаживая волосы. Глаза красные от сдерживания слёз. Переизбыток влаги болезненно отдавал в глазницы, и Боков свёл пальцы к переносице, садясь на землю рядом совсем. Теперь она была ближе к мужу, а не к этой реальности. Боков даже завидовал. Но руку на землю сырую от бессилия положил и провёл легонько так, ведь всего неделю назад это были её тёмные волосы. Был её взгляд, и нет. Хотя он был уверен, что она всё так же стоит за ним сейчас и смеётся от того, какая же карма штука надёжная. Он впервые хотел услышать это родное «Ты ахуел?» или какой-нибудь остроумный комментарий в свой адрес. Но вместо этого шум деревьев скрывал пустоту. Единственное, что коснулось земли помимо его руки, — это горячая единственная солёная капля. Среди всех красных и белых цветов в самом центре лежала прикуренная всё той же дрожащей рукой сигарета, ведь именно это ей тогда было нужно, а не эти цветы, кофе да разрядка. Боков сам взял сигарету, закурил, обещал бросить, но понял, что это единственное, что осталось у него — пачка её сигарет, так и не отдал да и не отдаст больше. Будет ходить сюда и класть одну уже подпалённую и на одну тяжку скуренную, ведь последнюю одну на двоих курили же. Так и просидел, пока не стемнело. Поднялся, брюки не отряхивая от земли, и последний взгляд на фото строгое бросил, затем назад двинулся. Странно всё же, блять, смотреть на крест, у которого табличка с именем «Надежда» висит.