Как две капли воды, как зеркала

      С необычайной легкостью подавляя внутреннюю дрожь, он твердо и крепко держал в руках вес металла, пороха и дерева. Ведущий глаз намеревался сморгнуть, но так и не решился перечить воле владельца. Ветер, пули и взрывы не смели коснуться тела, сидящего в окопе, и сбить с прицела, будто бы какая-то невидимая сила окружила стрелка барьером. Сама судьба была его союзником. Мир говорил ему, что он все делает правильно.       Спусковой крючок под пальцем отчаянно толкался обратно, но был раздавлен перстом как назойливый жучок. Лишь только пуля – не дура – знала, что требовалось, точно и уверенно прочитав намерения снайпера. Словно ключ, нашедший замочную скважину, она насквозь пронзила мишень, оставив «в яблочке» эталонно круглое отверстие. Раньше на его месте сияла серая радужка с темным зрачком, сейчас же, если посмотреть под правильным углом, можно было увидеть в нем взрывы, трупы солдат, запачканный кровью снег и воспоминания о чистом небе над головой.       Темные бездонные глаза взглянули на правую половину лица – Бездна печально смотрела на него в ответ. Точно такая же, как и у него самого – та же форма, те же ресницы. Очень похожи, уж слишком! Словно вырезали у него самого и вставили на чужое лицо. Ну разве это не замечательно? Братья одной крови должны быть похожи, оба в отца. Как близнецы, зачатые в одной утробе. В голове всплыла забавная картина: два эмбриона, купающиеся в одной воде, в одной крови, крепко держат друг друга в объятиях. Они выходят на свет по очереди, друг за дружкой и снова срастаются руками и грудью.       Бездна и пустое отверстие продолжали прожигать левый глаз Снайпера. Совсем немного хотелось отвернуться, чтобы не чувствовать пронзающей и сковывающей боли в глазу, но стройный статный силуэт, все еще крепко держащий знамя в руке, приковывал взгляд к себе. В нем было слишком много жизни для мертвеца. Ветер нырял в отверстие, отчерпывая немного крови, и выливал ее наружу. Багровая лента извивалась в такт с красно-белым флагом. Этот дуэт так прекрасно рассеивался по воздуху, манил обернуться в такую же багряную жидкость, чтобы так же ласкать черты красивого лица.       Но больше смотреть не мог – надоело. Вдруг тьма стала увеличиваться, поглощать землю, снег, небо, трупы, дуло винтовки, руки. А затем резко исчезла.       Мертвый брат лежал в метрах пятидесяти от окопа. Тело воспользовалось секундной слабостью хозяина и нахально содрогнулось – оно еще получит за такую наглость! Слишком близко подходить не стал, барабанные перепонки просто-напросто лопнули бы, услышав возле уха истошные, противные крики: «Юсаку-доно! Юсаку-доно!». А ветер, который пару минут назад кружил цвета в изящном танце, теперь гулял в голове, завывал особенно сильно, ритмично и быстро стуча по черепу.

***

      Молодой человек в фуражке стоял у дверей с озадаченным выражением лица. То ли это было беспокойство, то ли какая-то тоска, а может, предвкушение. Почувствовав легкий хлопок по спине, строго выпрямил спину, стер прошлую эмоцию и натянул добрую улыбку.       – Сегодня важный день, чего такой хмурый? – ласковые мамины губы оставили теплый след на высокой скуле.       – Просто волнуюсь, матушка, – одарил ее в ответ блестящим взглядом. На лице матери, разглаживающей складки на мундире, играла точно такая же добрая улыбка. По уголкам глаз разлились морщинки. Парень попытался повторить ее выражение. Он бы этого не увидел без зеркала, но и у него на уголках играли те же морщинки. Хотя зеркало им было не нужно – достаточно было посмотреть друг на друга. Родись он девушкой, не составило бы труда ходить с ней по магазинам и выбирать украшения, что были бы им обоим к лицу. Ну разве это не замечательно? Дети должны быть похожи на своих родителей. Но генерал пожадничал делить свои черты с юным лейтенантом. Должно быть, посмотрел, что сотворил в прошлый раз и передумал.       Вдруг мама резко погрустнела. Сегодня важный день, для отца и сына. Но как бы не хотелось ей отпускать свою кровинушку! Первый день после выпуска из Академии, первый день в армии. Последний день, когда она еще могла перехитрить судьбу, запереть его в комнате, оженить, уберечь от цепких лап подкрадывающейся войны.

***

      Бездна часто его навещала, словно по расписанию, как постоялица публичного дома приходила испить с рук любимой гейши. Приходила во снах, в болезни, в слабости. Нависала над ним, усмехаясь. Подначивала. А иногда скромно сидела рядом, ласково и нежно сжимая плечо и поглаживая спину, успокаивая. Он постоянно видел ее в зеркале. Являлась резко, без предупреждения, а иной раз стучалась, прежде чем появиться в дверях. В этот раз он даже не заметил, когда она вошла. И была ли это она.       – Ты пытаешься игнорировать «это». Боишься столкнуться с «этим» лицом к лицу.       – О чем ты, черт возьми?!       Чувство вины.       Взгляд левого глаза совершенно случайно упал туда, где, как он запомнил, зияло отверстие от пули. С последнего раза, как он туда глядел, прошло много морозных зим, была потеряна половина зрения. Но вместо холода бездонной впадины лицо теплили яркие серые лучи. Глаза чужой любящей матери смотрели на него в ответ. Горячие ладони легли на его щеки, прошлись по шее, огладили предплечья. Тепло коснулось спины, застыло на мгновение в безответных объятиях. Отреагировать успел бы, только ещё не время. Искусно управляя чужим телом, Юсаку одной твердой рукой развернул его запястье, держащее металл, дерево и порох. Вторая подала ему рукоять меча.       Теперь он смотрел в новую бездну, на это раз зная, что находится на ее дне. Снайпер подцепил острием спусковой крючок, и что-то раскаленное коснулось его виска. В голове опять забился настырный ветер, старающийся вырваться из перепонок. Из-за него не было слышно скрежета металлических колес, рычания медведя, каким-то чертом оказавшегося на крыше, воплей этих мешающихся под ногами болванов. Но будто забыв или вовсе не замечая гула, солнце с чужими глазами прошептало ему на ухо: «Мой брат родился счастливым».              Тело снайпера скатилось с крыши и, как в замедленной съёмке, медленно, будто пёрышко, опускалось на землю. Кошки всегда приземляются на лапы – развернувшись в воздухе, подался навстречу раскрытым рукам. Собственная Бездна осталась на крыше поезда.       В тот день на 203 высоте под толстым слоем дыма и пыли на безоблачном небе сияло солнце.