Вишневый дым и горечь серебра.

Лед резал кожу, проникая под тренировочный костюм, обволакивал легкие ледяным воздухом с каждым выдохом. Евгения Медведева скользила по арене "Хрустального", подчиняясь каждому движению тела, каждой команде, каждой нотке в голосе своего тренера – Этери Тутберидзе. С восьми лет Женя знала этот голос лучше, чем свой собственный. Он был для нее маяком, компасом, иногда – ледяным душем, а порой – единственным теплом в мире, где царили лишь лед и сталь. Сейчас ей было шестнадцать, и мир, казавшийся таким простым и понятным еще пару лет назад, начал расслаиваться, обнажая новые грани, новые ощущения. Она перестала быть просто ребенком, бездумно впитывающим каждое слово. Внутри нее проснулся аналитик, наблюдатель, который стал замечать мелочи, детали, ускользавшие раньше. Месяцы, предшествующие Олимпийским играм 2018 года в Пхенчхане, стали для Жени временем откровений. Почти каждый день на льду, каждый взгляд, каждый жест Этери Георгиевны отпечатывались в ее сознании, преломляясь через призму зарождающихся чувств. Она начала замечать мелочи, которые раньше были для нее просто частью тренерского процесса. Как солнце играло в каштановых волосах Этери, когда та стояла у бортика, сосредоточенно наблюдая за ней. Как тонкие, длинные пальцы сжимали ручку двери, когда Этери выходила из зала. Как изгиб ее губ менялся, когда она хвалила или, наоборот, критиковала. И этот запах – смесь крепкого кофе, который она пила на тренировках, и едва уловимый аромат табака, который оставался на ее одежде после коротких перекуров, – стал для Жени настоящим, пьянящим дурманом. Он манил, обещал что-то недосказанное, нежное. Женя ловила себя на том, что порой задерживает взгляд на Этери чуть дольше, чем положено. Она отмечала, как Этери поправляет ей воротник, как касается ее плеча, чтобы показать правильную постановку. И каждый раз ее сердце замирало, а щеки заливались краской. Это были не просто прикосновения тренера. Это были прикосновения женщины, которую она… любила. Да, именно так. Впервые за все эти годы, Женя осмелилась признаться себе в этом. Это было страшно, неправильно, но от этого еще более желанно. Этери, погруженная в свои тренировочные планы, в подготовку к Олимпиаде, в сложную динамику отношений с Алиной Загитовой, казалось, совершенно не замечала этих перемен в своей старшей ученице. Ее взгляд оставался требовательным, ее слова – четкими. Она видела в Жене прежде всего спортсменку, будущую олимпийскую чемпионку. Но был один человек, который подмечал все. Даниил Глейхенгауз, хореограф, ставший для Этери почти братом, ее правая рука, внимательно наблюдал за ними. Он видел, как Женя смотрит на Этери, как она задерживает дыхание, когда та подходит близко. Он замечал это легкое дрожание в ее голосе, когда она обращалась к тренеру. Однажды, после особенно тяжелой тренировки, когда Женя, вымотанная, но упорная, осталась на льду отрабатывать каскады, Даниил подошел к ней. — Женя, что-то случилось? – спросил он мягко, садясь на бортик рядом. Женя вздрогнула, не ожидая его.  — Нет, все хорошо. Просто… хочу быть лучше. Даниил усмехнулся.  — Лучше, чем ты есть, уже сложно представить. Но я вижу, что дело не только в этом. Ты какая-то… другая в последнее время. Особенно когда Этери Георгиевна рядом. Женя замерла. Сердце забилось где-то в горле.  — Я не понимаю, о чем вы, – прошептала она, пытаясь казаться равнодушной. — Женя, – Даниил посмотрел ей прямо в глаза.  — Я знаю, что вы с Этери Георгиевной очень близки. Это видно. Но я вижу, что для тебя это нечто большее. Я прав? Слезы навернулись на глаза Жени. Она не могла больше лгать. Кивнула, не в силах произнести ни слова. — Понимаю, – Даниил вздохнул.  — Это сложно. Но ты должна быть осторожна. Этери Георгиевна… она сосредоточена на другом. На Олимпиаде. А еще… она не привыкла к таким вещам. Не ее это мир. — Но… она же..– Женя запнулась, не зная, как сформулировать свои мысли. — Я знаю, что ты чувствуешь, – перебил ее Даниил. И я ценю твою искренность. Но я не могу ничего ей сказать. Обещаю. Но я могу сказать тебе одно – держись. Фокусируйся на своей цели. Это то, что сейчас важнее всего. После этого разговора Женя стала еще более замкнутой. Ее чувства к Этери стали для нее настоящей тайной, которую она тщательно скрывала, боясь разоблачения. Напряжение росло. Каждый день был на счету. И однажды, после неудачной тренировки, когда Женя не смогла чисто сделать ни одного сложного прыжка, между ней и Этери вспыхнула ссора. — Женя! Что это такое? Ты просто стоишь на льду! Ты же не ребенок, чтобы тебя водить за руку! – кричала Этери, ее голос был полон разочарования и гнева. — Я стараюсь! Но у меня не получается! – ответила Женя, ее голос срывался. Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с потом. — Стараешься? Это не похоже на старание! Это похоже на капитуляцию! Ты знаешь, что сейчас решается? Олимпиада! А ты тут… раскисла! — Может, вам просто нужна другая спортсменка? Которая будет прыгать без ошибок! – выпалила Женя, сама не ожидая от себя такой дерзости. Этери отступила, ее лицо стало непроницаемым.  — Хорошо. Если так. Тогда делай, что хочешь. Но завтра я хочу видеть другого спортсмена на льду. После этой ссоры все стало ужасно. Женя чувствовала себя разбитой. Прыжки не шли, программы сбивались. Она оставалась на льду до трех ночи, пытаясь отработать каждый элемент, каждое движение. Приезжала домой только к пяти утра, едва успевая поспать пару часов перед следующей тренировкой. Усталость накапливалась, превращаясь в физическую и душевную боль. Однажды, когда она, обессиленная, сидела на бортике, пытаясь собрать себя, к ней подошла Этери. Ее лицо было бледным, но взгляд – удивительно спокойным. — Женя, – сказала она тихо, и в ее голосе не было ни злости, ни упрека.  — Поехали. Женя удивленно подняла на нее глаза. — В машину, – повторила Этери, протягивая ей руку. Женя, не понимая, но чувствуя, что это важно, поднялась. Этери взяла ее за руку. На этот раз это было не как у тренера. Это было крепкое, поддерживающее пожатие. Женя почувствовала тепло ее ладони, ее пальцы, такие знакомые и манящие. Они сели в машину. Этери завела двигатель и медленно поехала по ночным улицам. Тишина в салоне была густой, наполненной невысказанными словами. — Женя, – наконец заговорила Этери, не отрывая взгляда от дороги.  — Ты знаешь, что я сказала тогда… это было неправильно. Я была зла. Разочарована. Но я не хотела, чтобы ты так себя изводила. Женя молчала, слушая. — Ты очень талантлива. У тебя огромное сердце. И ты делаешь все, что можешь. Но иногда… иногда нужно остановиться. Передохнуть. Позволить себе ошибаться. Мы все люди, Женя. Даже на льду. Этери остановила машину на пустынной набережной. Лунный свет отражался в темной воде. — Я знаю, что ты чувствуешь, – тихо сказала Этери, поворачиваясь к Жене. Ее глаза в полумраке казались еще более глубокими.  — Я вижу, как ты смотришь. Как ты себя ведешь. Я не слепая, Женя. Сердце Жени забилось так сильно, что казалось, оно выскочит из груди. Она почувствовала, как по телу разливается жар. — И я… я не знаю, что с этим делать, – продолжила Этери, ее голос был полон растерянности.  — Это… сложно. Для обеих нас. Женя не могла произнести ни слова. Она только смотрела на Этери, чувствуя, как слезы снова катятся по ее щекам. Этери протянула руку и нежно, едва касаясь, вытерла слезу с ее щеки.  — Я знаю, что Олимпиада – это твоя мечта. И моя мечта. И мы не можем позволить этому… всему… разрушить ее. Она посмотрела Жене в глаза.  — Ты веришь мне, Женя? Ты веришь, что мы справимся? Женя кивнула, не в силах говорить. Этери улыбнулась – слабой, печальной улыбкой.  —Хорошо. Тогда завтра… завтра мы начнем все сначала. Вместе. Она снова завела машину. Поездка обратно в "Хрустальный" была тихой, но в этой тишине было что-то новое. Какое-то необъяснимое доверие, понимание. И хотя проблемы не исчезли, Женя чувствовала, что лед под ее ногами стал немного тверже. И что, несмотря ни на что, они пойдут к своей цели. Вместе. После той ночной поездки, когда лунный свет отражался в темной воде, а слова Этери звучали как тихий шепот надежды, что-то изменилось. Между ними повисла невидимая нить, сотканная из недосказанности, взаимных чувств, но при этом – из глубокого понимания невозможности их реализации. Этери стала еще более требовательной. Ее взгляд, который раньше мог смягчаться, теперь был острым, как лезвие конька. Она фокусировалась исключительно на движениях, на технике, на доведении до совершенства каждой детали. Казалось, она специально дистанцировалась, превращая их отношения в чисто профессиональные. Женя чувствовала эту холодность, эту нарочитую отстраненность, и ее сердце сжималось. Взаимность, которую она так ясно уловила в тот вечер, теперь казалась лишь иллюзией, игрой ее собственного воображения. — Женя, спина! Прямее! Ты стоишь, как вопросительный знак! – голос Этери звенел в воздухе, как удар хлыста. — Женя, руки! Они не должны висеть! Они – продолжение тебя! Женя старалась. Старалась изо всех сил, вкладывая в каждое движение не только спортивное мастерство, но и всю свою невысказанную любовь, всю свою боль. Но чем больше она старалась, тем сильнее чувствовала, как Этери ее отталкивает. Однажды, не выдержав, Женя влетела в кабинет Этери без стука. Дверь распахнулась с грохотом, нарушив тишину, обычно царившую в святая святых тренерской. Этери сидела за столом, изучая видеозаписи. Она подняла на Женю удивленный, а затем – настороженный взгляд. — Что такое, Женя? – спокойно спросила она, хотя в ее глазах читалось настороженное ожидание. — Я так больше не могу! – вырвалось у Жени, голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Слезы текли по ее щекам, но она не пыталась их вытирать. — Вы отталкиваете меня! Вы делаете вид, что ничего не происходит! Я чувствую… я чувствую любовь к вам, а вы… вы просто смотрите на меня, как на очередную фигуристку! Этери медленно встала. Ее лицо было бледным, но в глазах горел огонь – не злости, а скорее боли и отчаяния. — Женя, ты… ты не должна… — Не должна?! – Женя буквально метала, переходя от слез к гневу. — Я не могу не чувствовать! Вы сами мне дали понять! Тот вечер… ваши слова… А теперь что? Вы от меня шарахаетесь, как от чумы! Вы уделяете все внимание Загитовой! Вам все равно! — Это неправда! – голос Этери стал тверже, но в нем все равно слышались нотки боли. — Это не так просто, Женя. Ты сама знаешь. — Что не просто?! Что мы не можем быть вместе?! Да я готова на все! Я готова ждать! Только не отталкивайте меня! Не делайте вид, что ничего нет! Женя подошла к столу, ее руки дрожали. Она схватила папку с бумагами и, не видя, что делает, швырнула ее на пол. Листы разлетелись по кабинету. — Вы меня убиваете! — прокричала она, и это был крик души. — Вы меня убиваете своей холодностью! Этери стояла, словно окаменевшая. Она смотрела на Женю, и в ее глазах читались одновременно и боль, и понимание, и какая-то глубокая, неизбывная тоска. — Женя, успокойся, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Но Женя уже не слышала. Она развернулась и выбежала из кабинета, оставив после себя хаос из разлетевшихся бумаг и разбитых надежд. После этого инцидента напряжение между ними стало еще более ощутимым. Этери, будто пытаясь заглушить собственные чувства, еще больше сконцентрировалась на работе, уделяя пристальное внимание Алине Загитовой. Каждый ее взгляд, каждое слово похвалы, адресованное Алине, казалось Жене ударом ножа. Она видела, как Этери помогает Алине с постановкой, как корректирует ее движения, как будто пыталась создать идеальный образ, который – в отличие от самой Жени – не будет ее терзать. Этери, в свою очередь, страдала не меньше. Она пошла к Даниилу Марковичу. Они сидели в его кабинете, где обычно царила атмосфера спокойной рабочести, а теперь – нервного напряжения. На столе стояли два бокала с виски. — Даня, — начала Этери, ее голос был хриплым. — Я не знаю, что делать. Даниил налил ей еще виски. — Я знаю, что ты чувствуешь. Ты сама мне рассказала. Не терзай себя, Этери. — Я терзаю не только себя, но и ее! — Этери сделала большой глоток. — Я вижу, как ей тяжело. Как она старается. И я… я тоже чувствую… но это невозможно. Это разрушит все. Мою карьеру. Ее карьеру. Все, что мы строили годами. — Я понимаю. И ты правильно делаешь, что держишь дистанцию. Это тяжело, но это необходимо. Ты защищаешь ее. И себя. — Но я вижу, как она страдает, Даня. Когда я хвалю Алину… это словно нож ей в спину. Она думает, что я отдала ей предпочтение. — А ты отдала? — спросил Даниил прямо. Этери на мгновение закрыла глаза. — Я… я не знаю. Я вижу в ней потенциал. И она… она другой тип спортсмена. Но Женя… Женя – моя. С восьми лет. Это моя боль. Моя радость. Моя… Она не закончила. Но Даниил понял. — Ты должна быть сильной, Этери. Для обеих. Ты не можешь дать волю своим чувствам сейчас. Только после Олимпиады. Если… если все сложится. После этого разговора Этери стала еще более решительной. Ее внимание к Алине стало более явным. Она стала чаще говорить об Алине, подчеркивать ее сильные стороны. Для Жени это было пыткой. Она чувствовала, как ее соперница, которую она так ненавидела и одновременно уважала, становится ближе к Этери, занимая то место, которое Женя так отчаянно хотела заполучить. До Олимпиады оставались считанные месяцы. И с тех пор, как Женя влетела в кабинет Этери, их отношения стали натянутыми. Поцелуи в щеку после побед прекратились. На чемпионате России 2017 года, когда Женя, после долгого периода вторых мест, наконец-то завоевала золото, Этери, будто спохватившись, наклонилась и поцеловала ее в щеку. Это было первое такое проявление чувств за долгое время. Женя почувствовала тепло губ Этери, легкий запах ее парфюма, и на мгновение ей показалось, что все снова будет хорошо. Но этот поцелуй, вместо того чтобы принести облегчение, лишь подчеркнул пропасть между ними. Он был коротким, формальным, будто дань традиции, а не искреннее проявление чувств. Женя чувствовала, как ее любовь превращается в горечь, а разочарование – в гнев. Она работала на износ, но внутри нее все сжигало неудовлетворенное желание, невысказанные слова, нереализованные чувства. Она смотрела на Этери, и видела в ней одновременно и свою спасительницу, и свою мучительницу. И это было самым страшным. Чемпионат России 2017 года остался позади. Золотая медаль лежала на тумбочке в прихожей, тускло поблескивая в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь шторы. Жене исполнилось восемнадцать. Теперь она жила одна в своей квартире — маленьком островке свободы, который на деле казался ей камерой одиночного заключения. В этот вечер ей не хотелось ни звонков, ни поздравлений, ни шумных компаний. Ей хотелось тишины и возможности не быть «Железной Медведевой». Она купила три бутылки сухого красного вина. Одна уже стояла пустой на кухонном столе, вторая была откупорена наполовину. Алкоголь приятно туманил мозг, размывая острые углы реальности, но мысли всё равно возвращались к одному и тому же лицу. Этери. Тот поцелуй в щеку на награждении... Женя коснулась пальцами лица. Он был таким мимолетным, таким дежурным. А ей хотелось, чтобы время замерло. Ей хотелось, чтобы этот жест значил больше, чем просто поздравление тренера. Она чувствовала, как любовь внутри нее перерастает в какую-то болезненную зависимость. Женя достала из кармана толстовки пачку сигарет. «Marlboro» с вишневым вкусом. Она знала, что Этери курит именно такие, когда думает, что её никто не видит, или когда напряжение становится невыносимым. Этот запах — терпкий табак и сладкая вишня — прочно ассоциировался у Жени с Тренером. Она курила редко, почти никогда, но сегодня ей нужно было почувствовать её присутствие хотя бы так. Через дым. Она чиркнула зажигалкой, сделала первую затяжку, зажмурившись от непривычной горечи, и в этот момент в дверь постучали. Женя вздрогнула. Кто это мог быть в такое время? Мама? Даниил Маркович? Она подошла к двери, пошатываясь, с зажатой в пальцах сигаретой и бутылкой вина в другой руке. Она не посмотрела в глазок — в её состоянии осторожность казалась лишним грузом. Она рванула дверь на себя. На пороге стояла Этери Георгиевна. В своем безупречном пальто, с идеально уложенными волосами, она выглядела как пришелец из другого, правильного мира. Её взгляд мгновенно скользнул по фигуре Жени: растрепанные волосы, сонные, подернутые хмельной дымкой глаза, бутылка в руке и… дымящаяся сигарета. Несколько секунд они молчали. Тишину нарушало только тихое шипение сигареты. — Женя? — голос Этери был низким и вибрировал от смеси шока и гнева. Женя криво усмехнулась, прислонившись плечом к дверному косяку. — О… Этери Георгиевна. Какими судьбами? Решили проверить, не нарушаю ли я режим? Как видите — нарушаю. По полной программе. — Ты пьяна, — Этери сделала шаг вперед, фактически заставляя Женю отступить внутрь квартиры, и закрыла за собой дверь. — И ты куришь. Медведева, ты в своем уме? До Олимпиады считанные месяцы. — А какая разница? — Женя вызывающе затянулась и выдохнула дым прямо в сторону тренера, хотя в глубине души ей стало страшно. — Вы же теперь всё равно только на Алину смотрите. Она же у нас «золотая девочка». А я… я просто старая отработанная Медведева, которая не может прыгнуть выше головы без ваших криков. Этери стремительным движением выхватила бутылку из её руки и поставила на пол. Затем она забрала сигарету и затушила её о край пепельницы, стоявшей на комоде. — Хватит нести чушь, — жестко сказала Тутберидзе, сокращая расстояние между ними. От неё пахло холодом, дорогим парфюмом и тем самым вишневым табаком, который Женя только что пыталась имитировать. — Ты выиграла Чемпионат России. Ты лучшая в стране. Зачем ты это делаешь с собой? — Потому что мне больно! — вдруг взорвалась Женя, и её голос сорвался на крик. Она толкнула Этери в грудь, но та даже не пошевелилась. — Мне больно смотреть на вас! Мне больно чувствовать, как вы отворачиваетесь! Вы поцеловали меня в щеку… и это было так… холодно. Будто вы целуете чужого человека! Этери перехватила её запястья, фиксируя их. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты пьяна, Женя. Иди ложись спать. — Нет, я всё понимаю! — Женя рванулась, пытаясь освободиться, но Этери держала крепко. — Я люблю вас! Вы это знаете! Даниил вам сказал, я уверена! И вы специально… специально бьете меня этим своим равнодушием. Лучше бы вы на меня орали, лучше бы ударили, чем этот ваш ледяной взгляд… Этери резко притянула её к себе, прерывая поток слов. Женя уткнулась носом в её пальто, вдыхая такой желанный аромат. Её ноги подкосились, и если бы не крепкая хватка Тутберидзе, она бы рухнула на пол. — Дура ты, Медведева… — прошептала Этери прямо ей в макушку. В её голосе больше не было гнева, только какая-то бесконечная, надрывная усталость. — Какая же ты еще дура. — Я не дура… я просто хочу, чтобы вы… чтобы вы были рядом не только как тренер, — всхлипнула Женя, окончательно сдаваясь. Этери молчала долго. В полумраке прихожей было слышно только их сбивчивое дыхание. — Я рядом, Женя, — наконец произнесла она, и её рука медленно, словно против воли, поднялась к голове Жени, пальцы зарылись в темные волосы. — Я всегда рядом. Больше, чем ты можешь себе представить. Но ты должна выжить в этом спорте. А для этого я должна быть для тебя стеной. Даже если эта стена кажется тебе ледяной. Женя подняла голову, глядя в глаза Этери. Расстояние между их губами сократилось до нескольких сантиметров. Алкоголь притуплял страх, оставляя только голое, пульсирующее желание. — Тогда почему вы так смотрите на неё? — прошептала Женя. — На Алину? Этери закрыла глаза на мгновение, её лицо исказилось от боли, которую она так тщательно скрывала все эти месяцы. — Потому что в ней нет тебя, Женя, — ответила она так тихо, что Женя едва расслышала. — С ней просто. А с тобой… с тобой я каждый день проигрываю войну самой себе. Этери медленно отпустила её руки и сделала шаг назад, восстанавливая дистанцию. — Завтра в десять утра на льду. И не дай бог я почувствую от тебя хоть запах алкоголя. Она повернулась к двери, но у самой ручки остановилась. — И выброси эти сигареты. Тебе не идет курить. Дверь закрылась, оставив Женю в тишине. Она стояла посреди прихожей, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как по щекам текут слезы — на этот раз не только от боли, но и от странного, пугающего осознания: Этери не просто знала. Она чувствовала то же самое. И эта взаимность была одновременно и спасением, и приговором. Утро встретило Женю раскалывающейся головной болью и едким привкусом вишневого табака на губах. Солнце, отражающееся от снега за окном, казалось слишком ярким, почти враждебным. Но внутри нее, за пеленой похмелья, горело холодное, расчетливое упрямство. Слова Этери о том, что ей «не идет курить», эхом отдавались в сознании, вызывая не раскаяние, а дикое желание сделать всё наперекор. Перед тем как выйти из дома, Женя достала из пачки сигарету. Она не хотела курить — её подташнивало от одной мысли о дыме — но она заставила себя. Она стояла у открытого окна, вдыхая вишневый аромат, позволяя дыму пропитать её волосы, толстовку и даже кожу пальцев. Это был её вызов. Её способ сказать: «Раз вы не хотите видеть во мне женщину, которую любите, смотрите на ту, которую вы презираете». В «Хрустальном» было непривычно тихо, когда она вошла. Раздевалка, лед, запах хлорки и холода. Женя специально не стала пользоваться духами. Она прошла мимо Даниила Марковича, который лишь коротко кивнул ей, нахмурившись, когда она прошла мимо. Он явно почувствовал запах, но промолчал. Этери Георгиевна уже стояла у бортика. Она выглядела безупречно, как и всегда: черная водолазка, строгие брюки, волосы, уложенные мягкими волнами. Когда Женя подошла ближе, чтобы начать разминку, она намеренно сократила дистанцию. Она остановилась в полуметре от тренера, делая вид, что поправляет шнуровку конька. Этери замерла. Её ноздри едва заметно дрогнули. Она медленно повернула голову к Жене, и её глаза превратились в две ледяные щелки. — На лед, Медведева, — голос Тутберидзе был тихим, но в нем слышалась такая угроза, что у Жени по спине пробежал холодок. — Доброе утро, Этери Георгиевна, — дерзко ответила Женя, выпрямляясь и глядя прямо в глаза тренеру. Она видела, как в глубине этих глаз вспыхнуло узнавание — тот самый запах, который принадлежал им обеим. Тренировка превратилась в ад. Этери гоняла её так, будто хотела выжать из неё не только остатки алкоголя, но и саму душу. — Еще раз дорожку! Быстрее! Руки жестче! — кричала Этери, и каждое её слово впивалось в Женю. — Ты катаешься как мешок с картошкой! Где твоя грация? Женя падала, поднималась, снова прыгала. Колени были в синяках, легкие горели, но она не сдавалась. Она ловила на себе взгляды Алины, которая тренировалась на другом конце катка — испуганные, непонимающие взгляды. Но Жене было плевать. Весь мир сузился до этой ледяной коробки и женщины, которая стояла у борта, сжимая кулаки. Когда тренировка подошла к концу, Женя, едва дыша, подъехала к выходу. Она ожидала, что Этери просто проигнорирует её, как делала это последние недели, но Тутберидзе сделала шаг навстречу. Она жестко перехватила руку Жени чуть выше локтя. Её пальцы впились в мышцы. — В раздевалку. Быстро. Переодевайся и жди меня у черного входа, — прошипела Этери. — А если я не хочу? — Женя попыталась вырваться, но хватка только усилилась. — Это не просьба, Евгения. Через пятнадцать минут Женя стояла у заднего крыльца, прислонившись к стене. Этери вышла следом, стремительная и пугающая в своем спокойствии. Она не сказала ни слова, просто кивнула в сторону своей машины. Они сели в салон. Запах кожи, дорогого парфюма и… тишина. Этери не заводила мотор. Она просто сидела, глядя в лобовое стекло, сжимая руль так, что костяшки пальцев побелели. — Ты решила меня доканать? — наконец спросила она. Голос был пугающе ровным. Женя не ответила. Вместо этого она медленно, демонстративно достала из кармана пачку «Marlboro». Она видела, как дернулась щека Этери. Женя достала сигарету, щелкнула зажигалкой и затянулась, выпуская густое облако вишневого дыма прямо в салон роскошного автомобиля. Этери резко повернулась к ней. Её лицо было маской ярости и боли. — Выброси это. Сейчас же, — проговорила она сквозь зубы. Женя сделала еще одну затяжку, глядя ей прямо в глаза. — А что вы мне сделаете, Этери Георгиевна? Отстраните от Олимпиады? Выгоните из группы? Мы обе знаем, что вы этого не сделаете. Вам нужна эта медаль так же сильно, как и мне. — Ты думаешь, дело в медали? — Этери вдруг перехватила руку Жени, в которой та держала сигарету,и силой отвела её в сторону, чтобы пепел не упал на сиденье.  — Ты думаешь, я злюсь из-за режима? — А из-за чего еще? — Женя закричала, и сигарета в её руке дрогнула. — Вы вчера пришли ко мне! Вы гладили меня по голове! Вы сказали, что сходите с ума! А сегодня вы снова строите из себя ледяную королеву! Вы понимаете, что вы со мной делаете? Я люблю вас до тошноты, а вы заставляете меня ненавидеть себя! — Женя, замолчи… — Этери попыталась перехватить её вторую руку, но Женя уже не могла остановиться. — Нет! Не замолчу! Вы смотрите на Алину, вы касаетесь её, вы даете ей ту нежность, которую я ждала годами! И ради чего? Ради куска золота? Мне плевать на Корею! Мне плевать на всё, если вы просто… если вы просто откажетесь от меня! Женя снова затянулась, но на этот раз дым пошел не в те легкие, и она зашлась в кашле. Сигарета выпала из её пальцев на коврик машины. Этери мгновенно подхватила её и выбросила в открытое окно, а затем обеими руками схватила Женю за плечи, встряхивая её. — Посмотри на меня! — приказала Этери. Женя подняла глаза, полные слез. — Ты думаешь, мне легко? — голос Этери сорвался, и в нем проступила та самая хрупкость, которую она прятала ото всех. — Ты думаешь, я не хочу просто забрать тебя отсюда, закрыть в своей квартире и никогда не выпускать на этот чертов лед? Я вижу тебя в каждом сне, Медведева. Каждый раз, когда я касаюсь Алины, я представляю, что это твои плечи. Каждый раз, когда я кричу на тебя, я хочу обнять тебя так крепко, чтобы ты не могла дышать! Она прижалась своим лбом к лбу Жени. В салоне пахло вишневым дымом и отчаянием. — Но если я дам слабину сейчас, Женя… если я позволю тебе быть со мной — ты проиграешь. Ты сломаешься. Олимпиада сожрет тебя, если у тебя не будет брони. И эта броня — моя злость. Моя холодность. Я делаю это, чтобы ты стала чемпионкой. Чтобы у тебя было будущее, когда меня не будет рядом. — А мне не нужно будущее без вас, — прошептала Женя, чувствуя, как руки Этери переместились с её плеч на лицо, лаская щеки. — Глупая… — Этери закрыла глаза, и Женя увидела, как по её щеке скатилась одинокая слеза. — Какая же ты еще маленькая и глупая. Этери медленно, словно борясь с последними остатками самообладания, придвинулась ближе. Её губы оказались в миллиметре от губ Жени. Запах табака смешался с ароматом её духов, создавая какой-то совершенно новый, запретный запах их общей тайны. — Если кто-то узнает… — начала Этери. — Плевать, — выдохнула Женя и сама преодолела оставшееся расстояние, впиваясь в её губы жадным, болезненным поцелуем. Это не было похоже на те поцелуи в щеку после побед. Это было столкновение двух стихий, долгие месяцы сдерживаемой страсти и боли. Этери ответила — сначала осторожно, а затем с такой же неистовой силой, запуская пальцы в волосы Жени, притягивая её к себе так близко, как только позволяло пространство машины. В этот момент в Пхенчхане могли падать метеориты, Олимпиада могла быть отменена, а весь мир — стерт в порошок. Для них существовал только этот тесный салон, запах вишни и осознание того, что война наконец-то закончилась. И началась совсем другая, гораздо более опасная игра.] Поцелуй в машине, начавшийся как бурный океанский шторм, закончился внезапно, оставив после себя звенящую тишину и два запыхавшихся, бьющихся в унисон сердца. Этери отстранилась первой, тяжело дыша, её глаза, ещё несколько секунд назад горевшие страстью, теперь выражали смесь ужаса и растерянности. — Женя… — прошептала она, её голос дрожал. — Это… это не должно было случиться. Женя, всё ещё ощущая жар губ Этери на своих, не могла ничего ответить. Она чувствовала себя одновременно опустошённой и переполненной. — Ты понимаешь, что это значит? — Этери снова взяла себя в руки, её голос обретал прежнюю сталь, но теперь в нём слышались трещинки, от которых сердце сжималось. — Это может разрушить всё. Всё, ради чего мы работали. — Но… — Женя хотела возразить, хотела сказать, что это было не просто так, что это было неизбежно, но слова застревали в горле. — Никаких «но», Женя. Ты — моя старшая ученица. Я — твой тренер. И больше ничего. Ясно? Последнее слово прозвучало как приговор. Этери решительно завела машину и, не глядя на Женю, поехала обратно к «Хрустальному». После той ночи Этери стала как на иголках. Её обычная уверенность сменилась нервозностью, которую она пыталась скрыть за ещё большей строгостью. Отношение к Жене напоминало американские горки: то она могла позволить себе мягкую улыбку, тёплое прикосновение к плечу, ободряющий взгляд. А то вдруг снова становилась холодной, резкой, отдалённой, словно ничего между ними и не было. Женя не понимала. Однажды она видела, как Этери, увидев её чистое исполнение сложного каскада, едва заметно улыбнулась, и её глаза на мгновение потеплели. А на следующий день, после малейшей ошибки, Этери могла отчитать её так, как будто Женя совершила преступление века. Этот перепад настроений сбивал Женю с толку, подрывал её и без того хрупкую уверенность. Она чувствовала себя игрушкой в руках тренера, которую то ласкали, то отбрасывали. — Этери Георгиевна, — попыталась она заговорить после одной из таких «холодных» тренировок, — может, мы могли бы… — Никаких «могли бы», Женя, — перебила Этери, не глядя на неё. — Сосредоточься на прыжках. Твой тройной аксель вызывает вопросы. Женя чувствовала, как внутри всё переворачивается. Она хотела кричать, плакать, требовать объяснений. Но она знала, что это бесполезно. Этери выбрала путь дистанции. Путь, который, по её мнению, был единственным способом уберечь их обоих. Прошёл месяц. Этот месяц был пропитан напряжением, страхом и несбывшимися надеждами. Женя продолжала тренироваться, но прежнего энтузиазма уже не было. Каждый день она ждала очередного знака от Этери, очередного намёка на их тайну, но получала лишь холодную стену. И вот наступил февраль 2018 года. Начало Олимпийских игр в Пхенчхане. Воздух на арене был пропитан электричеством предвкушения. Тысячи камер, миллионы глаз, миллионы сердец, замирающих в ожидании. Женя стояла за кулисами, готовясь к выходу на короткую программу. Она чувствовала, как дрожат колени, как сердце колотится где-то в горле. Она искала глазами Этери. Та стояла у бортика, как всегда, невозмутимая, сосредоточенная. Их взгляды встретились на мгновение. В глазах Этери Женя увидела что-то — то ли отчаяние, то ли мольбу, то ли — да, точно — страх. Страх за неё. За себя. За них. — Ты готова? — спросила Этери, когда Женя подошла к ней. Голос был тихим, но твёрдым. Женя кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Помни, что мы говорили, — добавила Этери, её рука легла на плечо Жени, и на этот раз прикосновение было крепким, поддерживающим. — Ты — лучшая. Иди и покажи им. Женя сделала глубокий вдох. Она знала, что это не просто слова поддержки. Это была последняя попытка Этери достучаться до неё, напомнить ей о цели, о том, ради чего они прошли через всё это. Когда музыка зазвучала, Женя вышла на лёд. Она чувствовала тяжесть своего олимпийского костюма, тяжесть ожиданий. Но вместе с этим она чувствовала и странное облегчение. Завтрашнее могло быть любым — триумфом или поражением, близостью или полным разрывом. Но сегодня, на этом льду, была только она и её мечта. И где-то там, у бортика, была Этери. Тренер. Женщина. Любовь. Тайна, которая, возможно, так и останется невысказанной. Она скользнула по льду, и в каждом её движении была история — история боли, страсти, борьбы и той невысказанной любви, которая, несмотря ни на что, продолжала жить в её сердце. Она каталась для себя. И, возможно, тайком, для неё одной. Ночь в Пхенчхане была пронзительно холодной, но Женя её не чувствовала. Она стояла на крошечном балконе олимпийского отеля, вглядываясь в огни города, которые расплывались перед глазами. В пальцах привычно дымилась сигарета. Короткая программа закончилась: она выдала свой максимум, побила мировой рекорд, но через несколько минут Алина перекрыла его. Разрыв был ничтожным, но для Жени он ощущался как пропасть. Дверь номера тихо щелкнула. Женя даже не обернулась — она знала, что у Этери есть запасной ключ. Тихие, уверенные шаги за спиной, запах знакомого парфюма, который теперь вызывал лишь глухую боль. — Опять куришь? — голос Этери был сухим, почти безжизненным. — Завтра произвольная, Женя. Твои легкие должны дышать, а не задыхаться от этого яда. Женя медленно затянулась, чувствуя, как вишневый дым дерет горло, и только потом повернулась. Её глаза горели недобрым, лихорадочным огнем. — А какая разница, Этери Георгиевна? — Женя усмехнулась, выпуская дым ей прямо в лицо. — Вы же уже всё рассчитали, верно? Контент Алины технически выше. Мои легкие не помогут мне против её прыжков во второй половине. — Не говори глупостей, — Этери сделала шаг вперед, пытаясь забрать сигарету. — Ты Медведева. Ты должна бороться. — С кем бороться?! — Женя взорвалась, отталкивая её руку. — С вашей новой любимицей? С системой? Или с тем, что вы приходите ко мне по ночам, целуете, а днем смотрите сквозь меня, будто я пустое место? Вы меня топите! Ваше тепло — это яд похуже табака! Женя специально провоцировала её, она хотела ссоры, хотела, чтобы Этери закричала, чтобы эта маска ледяного совершенства треснула. — Ты ведешь себя как ребенок, — прошипела Этери, хватая её за плечи. — Я делаю всё, чтобы ты выстояла! — Нет! Вы делаете всё, чтобы вам не было больно, когда я проиграю! — Женя рванулась, но Этери прижала её к стене балкона. — Замолчи, — приказала Тутберидзе. Их лица были так близко, что Женя чувствовала жар, исходящий от Этери. Вся ненависть, вся любовь, всё отчаяние последних месяцев сжались в одну точку. Женя первая подалась вперед, впиваясь в губы Этери злым, отчаянным поцелуем, в котором не было нежности — только крик о помощи и жажда обладания. Этери ответила так же неистово, сминая губы Жени, будто пытаясь вырвать из неё это упрямство вместе с дыханием. Это был поцелуй на краю пропасти, после которого не могло быть «как раньше». Когда они отстранились, Этери посмотрела на неё с такой невыносимой горечью, что Жене захотелось умереть прямо там. — Иди спать, — бросила Этери и вышла, не оборачиваясь. * День произвольной программы. Воздух в "Каннын Арене" можно было резать ножом. Женя катала свою «Анну Каренину» так, будто это был последний танец в её жизни. Последний жест, последний вздох. Когда музыка стихла, она не выдержала — слезы хлынули градом. Она понимала: она сделала всё. Больше человеческое тело выдать не могло. Они сидели в Kiss & Cry. Весь мир смотрел на них. Камеры ловили каждый вздох. Женя, верная их старой, теперь уже почти издевательской традиции, медленно подняла руки к голове, показывая «медвежьи ушки». Её руки дрожали. Этери, сидевшая рядом, на мгновение замерла, а затем наклонилась и поцеловала её в щеку. Этот поцелуй был ледяным. В нем не было того тепла из машины или той ярости с балкона. Это был поцелуй прощания. На табло загорелись цифры. Вторая. Серебро. Мир вокруг Жени рухнул. Она видела радость Алины, видела вспышки фотокамер, но слышала только звон в ушах. Этери обняла её, и в этот момент Женя, прильнув к её уху, прошептала так, чтобы не услышали микрофоны, но чтобы слова вонзились в сердце тренера: — Вы сделали всё, чтобы Алина выиграла. И в короткой, и в произвольной. Вы знали, что её база выше. Вы могли оставить её в юниорах на год... Вы всё знали. Я сделала максимум! Этери отстранилась, её лицо было белым, как мрамор. Она смотрела на Женю холодно, почти отчужденно. — Нет, Женя, — твердо ответила она. — Да, максимум! — Женя почти закричала, игнорируя камеры. — Нет, я не согласна с тобой, — отрезала Этери, и в её голосе Женя услышала окончательный приговор. Между ними выросла стена, которую невозможно было разрушить. После награждения они почти не разговаривали. Этери была занята триумфом Алины, а Женя чувствовала себя призраком на этом празднике жизни. Любовь, которая еще вчера жгла изнутри, начала превращаться в холодную, острую ненависть. Вернувшись в Москву, Женя поняла, что не может больше дышать одним воздухом с Этери. Каждый взгляд в "Хрустальном", каждое случайное касание на льду были для неё пыткой. Она видела, как Этери теперь смотрит на Алину — так же, как когда-то на неё. Решение пришло внезапно, но оно было единственным выходом. Она собрала документы и тайно связалась с Брайаном Орсером. Она знала, что это будет воспринято как предательство. Она знала, что Этери никогда её не простит. Но именно этого она и хотела. Она хотела причинить Этери ту же боль, которую испытывала сама. Она хотела уехать на другой конец света, в Канаду, чтобы просто выжить. Чтобы не видеть этих пальцев, не чувствовать запаха кофе и табака, не ждать поцелуев, которые больше не принадлежат ей. — Я ухожу, — сказала она Этери в их последнем коротком разговоре в кабинете, где еще недавно летали бумаги. — К Орсеру? — Этери даже не подняла глаз от планов тренировок, но Женя заметила, как дрогнула её рука с ручкой. — Да. Я хочу быть первой. А здесь я всегда буду второй после вашего «проекта». — Ты совершаешь ошибку, Женя. — Ошибка была в том, что я верила вам больше, чем себе, — Женя развернулась и вышла, твердо зная: она уезжает не за золотом. Она уезжает, чтобы убить в себе любовь к женщине, которая создала её и разрушила в один и тот же миг. Два года пролетели как в ледяном тумане. Торонто стал для Жени убежищем, но не домом. Брайан Орсер был добр, он учил её заново любить фигурное катание, но он не мог вылечить ту дыру в груди, которую оставила Москва.  Они виделись с Этери на каждом крупном международном старте. Мировая серия Гран-при, Чемпионаты Европы и мира — это были круги ада. Они могли стоять в пяти метрах друг от друга у бортика, дышать одним и тем же разреженным воздухом ледовой арены, но между ними была Берлинская стена. Ни одного взгляда, ни одного «привет». Этери смотрела сквозь неё, как сквозь прозрачный лед, полностью сосредоточенная на Алине, которая продолжала собирать золото. Женя же научилась мастерски делать вид, что изучает свои чехлы на коньках или увлеченно слушает музыку в наушниках. Единственным связующим звеном оставался Даниил Маркович. Пару раз они перекидывались дежурными фразами в коридорах, и в его глазах Женя видела сочувствие, которое её одновременно бесило и согревало.  После Чемпионата России 2020 года, где всё снова пошло не так, Женя вернулась в Канаду разбитой. Сломленный ботинок, сорванное выступление, и это вечное чувство, что она — «предательница» в глазах всей страны.  Она зашла в свою пустую квартиру в Торонто, бросила сумку у порога и, не раздеваясь, легла на диван. В руках был телефон. В ленте новостей всплыло свежее интервью Этери Тутберидзе. Женя замерла. Её пальцы дрожали, когда она нажимала «play». Она не хотела слышать этот голос — этот низкий, бархатный, властный голос, который до сих пор снился ей по ночам. Но любопытство и неутихающая боль оказались сильнее. На экране Этери выглядела уставшей, но безупречной. Интервьюер задал вопрос, который ждали все: «Что произошло между вами и Женей после Олимпиады?» Этери вздохнула, отвела взгляд, а потом посмотрела прямо в камеру: — После Игр... я писала ей, писала, звонила очень много раз. Но там был глухой игнор. Один раз я всё-таки дозвонилась до её мамы. Я спросила: «Что происходит? Почему Женя не выходит на связь?». А мама ответила: «Это ваши проблемы, Этери Георгиевна, разбирайтесь сами». А Женя... Женя тогда сидела рядом с ней, я слышала её дыхание, она всё слушала. Я просто выключила звонок. И всё. На этом мы закончили. Женя отшвырнула телефон на другой конец дивана. Слезы мгновенно обожгли глаза.  — Какая ложь... — прошептала она в пустоту, закрывая лицо руками.  Она вспомнила тот день. Она не сидела рядом, она забилась в угол в другой комнате, задыхаясь от собственной боли и не в силах взять трубку, потому что знала: если она услышит голос Этери, она не сможет уехать. Она просто упадет перед ней на колени и попросит прощения за то, в чем не была виновата.  Женя вышла на балкон. На улице было по-канадски сыро. Она достала пачку сигарет — всё тот же вишневый «Marlboro». Огонек зажигалки на мгновение осветил её бледное лицо. Первая затяжка принесла привычное, горькое облегчение.  В сумке лежал конверт с документами. Пару месяцев назад она начала готовить бумаги для возвращения в Москву. Ей было плевать на гордость, плевать на критику. Она хотела домой. Она хотела видеть эти кудрявые волосы, эти тонкие пальцы, чувствовать запах кофе. Но после этого интервью что-то внутри надломилось. «Зачем возвращаться туда, где меня выставили монстром?» — подумала она, стряхивая пепел вниз. Но Москва манила её, как магнит. Через пару дней Жене самой пришлось давать интервью. Она сидела в студии, стараясь выглядеть спокойной и взрослой. Журналист зашел издалека, а потом спросил в лоб: — Женя, как звали вашу первую любовь? Женя замолчала. В голове пронеслись моменты: машина, поцелуй на балконе в Корее, рука на плече, шепот в раздевалке. Она посмотрела в объектив камеры так, будто надеялась, что по ту сторону экрана её видит ОНА. — Я не могу сказать этого, — Женя едва заметно улыбнулась, но глаза оставались грустными. — Это секрет не только мой. Могу лишь сказать, что моя первая любовь... это было время с моих шестнадцати с половиной до восемнадцати лет. Самое важное и самое болезненное время. Это был открытый код. Этери не могла не понять. Именно в шестнадцать с половиной Женя начала замечать эти взгляды. Именно в восемнадцать, после серебра, всё закончилось. Через неделю Женя всё-таки приняла решение. Она не могла больше бежать.  Она вернулась в Москву. Тихая, однокомнатная квартира встретила её запахом застоявшегося воздуха. Она не поехала к маме, не поехала в «Хрустальный». Она просто зашла в комнату, даже не включая свет, и вышла на балкон.  Москва гудела внизу. Где-то там, всего в нескольких километрах, в таком же кабинете, скорее всего, сидела Этери.  Женя закурила, глядя на ночной город. Она вернулась в эпицентр своей боли, потому что это было единственное место, где она чувствовала себя живой. Она знала, что завтра или через неделю им придется встретиться. И на этот раз уйти просто так не получится.  Она выпустила вишневый дым в московское небо и прошептала: — Я здесь. Слышишь? Я вернулась. Этери Георгиевна сидела в полумраке своего кабинета, освещенная лишь холодным сиянием монитора. На экране застыл кадр из недавнего интервью Жени. Эти глаза — повзрослевшие, глубокие, полные невысказанной боли — смотрели прямо в душу. Этери раз за разом перематывала момент, где Женя говорит про «первую любовь с шестнадцати с половиной до восемнадцати лет». Она знала. Она знала это с первой секунды. Каждое слово Жени было зашифрованным письмом, адресованным лично ей. Два года тишины, два года публичной войны и внутренних терзаний сократились до этих нескольких цифр. Шестнадцать с половиной — когда их взгляды впервые изменились. Восемнадцать — когда Пхенчхан разрезал их жизни на «до» и «после». Этери подошла к окну и распахнула его, впуская морозный московский воздух. Дрожащими пальцами она достала из пачки сигарету. Тот самый вишневый «Marlboro». Все эти два года она курила только их. Это была её тайная молитва, её единственный способ коснуться образа той девочки, которую она сама же и оттолкнула. Дым медленно таял в темноте кабинета, унося мысли к ледяным аренам и жаркому салону машины. Она делала это каждый вечер. После изнурительных тренировок, когда «Хрустальный» затихал, Этери садилась в машину и ехала не домой. Она ехала по выученному наизусть маршруту — мимо дома Жени. Она знала каждое дерево во дворе, каждый фонарь. Она смотрела на темные окна пустой квартиры, и в её сердце что-то медленно умирало, день за днем. Но сегодня всё было иначе. Подъезжая к знакомому дому, Этери резко ударила по тормозам. В окне на восьмом этаже горел свет. Желтый, теплый свет. А на балконе... Этери затаила дыхание. Тонкий силуэт, знакомый наклон головы, огонек сигареты.  — Ты вернулась, — прошептала Этери, и её голос сорвался. Гнев, копившийся два года, смешался с неистовой радостью и обидой. Она выскочила из машины, почти бегом бросилась к подъезду. В лифте её трясло. Она не знала, что скажет, она просто хотела увидеть её. Когда Этери оказалась перед дверью, она не постучала — она нажала на звонок, долго и требовательно. Дверь распахнулась. Перед ней стояла Женя. Картина была пугающе похожа на ту, двухлетней давности: растрепанные волосы, бутылка вина в одной руке и дымящаяся сигарета в другой. Женя смотрела на неё, и в её взгляде не было удивления — только вызов и затаенная ярость. — Вы что-то забыли, Этери Георгиевна? — голос Жени был хриплым. — Ты вернулась в Москву и даже не соизволила сообщить? — Этери шагнула внутрь, буквально втискиваясь в прихожую и закрывая за собой дверь. — Ты даешь интервью, рассказываешь о «секретах», а потом просто стоишь здесь и пьешь?  — А я должна была прибежать к вам с цветами? — Женя сделала глоток прямо из горлышка, не сводя глаз с тренера. — Вы же сами сказали на всю страну, что я не брала трубки. Вы выставили меня предательницей!  — Потому что ты и есть предательница! — выкрикнула Этери, теряя контроль. — Ты бросила меня! Ты уехала на другой конец света, оставив меня разгребать это всё в одиночку! Ты знала, что я чувствую, Женя! Знала! — Я бросила?! — Женя швырнула бутылку на пол, она не разбилась, но вино багровой лужей растеклось по паркету. — Вы сами меня выгнали своим «нет, я не согласна»! Вы убили во мне всё живое в том Kiss & Cry! Вы любили во мне только медали, а когда золото ушло к Алине, я стала вам не нужна! — Не смей! — Этери подошла вплотную, её грудь тяжело вздымалась. — Ты никогда не была для меня просто медалью. Никогда! — Ложь! — Женя закричала ей в лицо. — Вы лжете себе и всем вокруг! Вы любите только свой лед! А я... я была просто дурой, которая верила вашим поцелуям в машине! — Замолчи! — Этери, не помня себя от ярости и боли, замахнулась и отвела руку для пощечины. Резкий звук удара раздался в тишине прихожей. Голова Жени дернулась в сторону. Наступила мертвая тишина. Женя медленно повернула голову обратно. Её щека горела красным, а в глазах застыли слезы, которые она отказывалась проливать. — Это всё, на что вы способны? — прошептала Женя. И прежде чем Этери успела что-то осознать, Женя с силой ударила её в ответ.  Пощечина получилась звонкой и хлесткой. Этери замерла, её лицо исказилось. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, два года ненависти и нерастраченной нежности вибрировали между ними как оголенный провод. — Я ненавижу тебя, — прошептала Женя, вцепляясь пальцами в лацканы пальто Этери. — Ненавижу за то, что не могу тебя забыть. За то, что ищу твой запах в каждой сигарете. — Я тоже тебя ненавижу, — ответила Этери, и её руки мертвой хваткой вцепились в плечи Жени. — Ненавижу за то, что ты — моя единственная слабость. В следующее мгновение расстояние между ними исчезло. Это не был нежный поцелуй — это была битва. Они впились в губы друг друга с такой силой, будто хотели стереть все эти два года одиночества. Запах вина, табака и горьких слез смешался в один вкус. Этери прижала Женю к двери, запуская пальцы в её волосы, а Женя отвечала с той же неистовой страстью, кусая её губы и задыхаясь от близости. Это был поцелуй-прощение и поцелуй-проклятие одновременно. В нем было всё: и серебро Пхенчхана, и холод Торонто, и то самое интервью, и тысячи бессонных ночей. Они больше не были тренером и ученицей. Они были двумя израненными душами, которые наконец-то нашли путь друг к другу сквозь пепел и лед. Поцелуй длился целую вечность, пока легкие не начало жечь от нехватки кислорода. Когда они, наконец, отстранились друг от друга, ни одна не отвела взгляда. В прихожей было тихо, лишь капли вина глухо ударялись о паркет, стекая с края опрокинутой бутылки. Этери тяжело дышала, её безупречная укладка была растрепана, на губах остался привкус вишневого табака и Жениной помады. Она медленно подняла руку и коснулась своей щеки — той самой, куда Женя только что ударила её.  — Мы сошли с ума, — прошептала Этери. В её голосе не было привычной стали, только бесконечная, оголенная нежность. — Мы сошли с ума еще в Пхенчхане, — ответила Женя, прислонившись лбом к её плечу. — А может, и раньше. В тот день, когда я впервые решила, что ваши руки теплее, чем лед. Этери закрыла глаза и обняла её — на этот раз по-настоящему, пряча лицо в изгибе Жениной шеи. Она вдыхала этот запах, который не могли перебить ни сигареты, ни дешевое вино. Запах дома. Запах её самой большой победы и самого горького поражения. — Ты не представляешь, как мне было страшно, — тихо заговорила Этери, и Женя почувствовала, как её плечи начали подрагивать. — Каждый день видеть тебя на экране, знать, что ты там, за океаном, ненавидишь меня... Я строила эту стену из Алины, из тренировок, из новых юниорок, но она рушилась каждый раз, когда я видела пустую раздевалку. — Я не ненавидела вас, — Женя подняла голову, заставляя Этери посмотреть на неё. — Я пыталась. Честно. Я даже сигареты эти покупала, чтобы возненавидеть запах, но в итоге... в итоге я просто любила дым, потому что он напоминал мне о вас. Этери слабо улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которую видели только избранные. — Нам нельзя быть вместе, Женя. Ты понимаешь это? Мир сожрет нас. Журналисты, федерация, болельщики... Они не простят нам этого. — А вы когда-нибудь жили ради их прощения? — Женя взяла её лицо в свои ладони. — Вы всегда шли против ветра. Вы учили меня прыгать, когда все говорили, что я слишком высокая. Вы учили меня побеждать, когда никто не верил. Неужели мы не выстоим сейчас? Этери долго молчала, вглядываясь в глаза своей ученицы — нет, уже не ученицы. Перед ней стояла женщина, которая прошла через ад, созданный ими обоими, и вышла из него с поднятой головой. — Я больше не смогу быть твоим тренером так, как раньше, — сказала Этери, и в её глазах мелькнула тень сомнения. — Я буду видеть в тебе не прыжки и вращения, а... — А я и не прошу возвращаться в прошлое, — перебила её Женя. — Прошлого больше нет. Есть только то, что здесь и сейчас. Они прошли на кухню. Этери молча достала бумажные полотенца и начала вытирать разлитое вино — этот кроваво-красный след их недавней ссоры. Женя села на подоконник, наблюдая за каждым её движением. В этом была какая-то высшая справедливость: две самые сильные женщины мирового фигурного катания в пустой квартире на окраине Москвы, смывающие следы собственной ярости. — Ты останешься? — спросила Женя, когда Этери закончила. Этери выпрямилась, посмотрела на часы — было четыре утра. Через три часа у неё должна была начаться тренировка в «Хрустальном». Алина, Анна, Александра — они все ждали её. Но здесь, в этой однокомнатной квартире, решалось что-то гораздо более важное, чем олимпийские квоты. — Я никуда больше не уйду, — ответила Этери. Она подошла к Жене и мягко забрала у неё из пальцев зажигалку, которую та крутила в руках. — Но курить мы бросим. Обе. Мне нужны твои легкие, Женя. Для жизни. Не для льда. Женя улыбнулась и впервые за два года почувствовала, что она действительно может дышать.  Утро медленно вступало в свои права, окрашивая московские крыши в розовый цвет. Они стояли на балконе, обнявшись, и смотрели, как просыпается город. Больше не было нужды в тайных знаках, в «медвежьих ушках» или дежурных поцелуях в щеку для камер.  Их история, начавшаяся на холодном льду под пристальным взглядом миллионов, нашла свое продолжение в тишине и тепле. Впереди была неопределенность, возможно — осуждение и новые битвы. Но когда Этери коснулась губами виска Жени, та поняла: это и есть настоящая победа. Та самая, за которую не дают медалей, но ради которой стоит пройти через любые испытания. Лед остался там, в Пхенчхане. Здесь, в Москве, наконец-то наступила весна