Сон любви

Я ночью видел странный сон. Я был любовью ослеплен.

Я видел там поля из роз и сотни звезд.

Я видел там хрустальный сад, где золотом блестит фасад.

Где время ходит только вспять и сутки спят!

© Денис Клявер

Запах пороха смешивался со сладковатым, приторным ароматом свежей крови. Бали слышал, как где-то далеко, за пределом его угасающего зрения, грохотали орудия султана, пробивая стены очередной крепости. Но тут, в овраге под камнями, царила тишина. Стрела, засевшая глубоко в теле, казалась ледяным обломком, медленно высасывающим тепло. Его глаза закрылись. Грохот битвы превратился в ласковый шепот воды. Он не лежал на камнях. Его пальцы чувствовали мягкость шелковой травы, такой густой и изумрудной, какой не видела ни одна степь Анатолии. Он открыл глаза и затаил дыхание. Это был Хас Бахче — Райский сад, о котором пели поэты. Воздух был насквозь пропитан ароматами цветущих апельсиновых деревьев и жасмина. Над головой раскинулось небо цвета драгоценной бирюзы, без облачка, которое могло бы затмить это спокойствие. Где-то неподалеку, в мраморном бассейне, выложенном золотой мозаикой, играли струи воды, и этот звук был слаще мелодии самого изысканного инструмента. — Бали… Голос прозвучал, как шелест ветра. Он обернулся. Она стояла под тенью чинары. Бахарназ. Его солнце, его луна, его единственная отрада в суровые годы походов. Самая младшая сестра Султана Султана. Его жена по воле Аллаха.На ней был кафтан цвета спелого граната, расшитый золотыми нитями, сплетавшимися в узоры. Ее прозрачное лицо обрамляла тонкая шаль, украшенная жемчужинами, но сияние ее глаз было ярче любых камней. Он хотел подняться, но она легко, почти не касаясь земли, подошла сама и положила ладонь ему на грудь — именно туда, где в реальном мире зияла рана. Боль исчезла. Вместо него разлилось божественное тепло. — Ты пришла, — выдохнул он, чувствуя, как сердце бьется ровно и сильно. — Или я уже пересек мост Сират, и Аллах сжалился над моей грешной душой? Бахарназ улыбнулась, и в этой улыбке было все: и прохлада весеннего утра над Босфором, и уют их маленького дворца в Стамбуле. — Ты в саду моего сердца, — тихо ответила она. — Здесь нет султанов и рабов, нет янычар и врагов. Только аромат роз и мы, потерянные во времени. Малкогочоглу взял ее руку. Кожа была нежной, как лепестки лилии. — Я видел смерть, Бахарназ. У нее было лицо стали и дыма. Я думал только о том, что не успел сказать тебе самого главного. Каждый раз, когда я обнажал саблю, я делал это, чтобы защитить мир, в котором ты дышишь. Ты моя настоящая родина. Не Стамбул с его величием, не завоеванные земли, а именно ты. Он встал, удивляясь легкости своего тела. Они пошли по аллее, где с обеих сторон цвели тюльпаны — символы божественной любви. Красные, желтые, фиолетовые — они склоняли свои головки, словно приветствуя влюбленных. Воздух дрожал от пения соловьев, которые, казалось, соревновались в мастерстве с придворными певцами. — Смотри, — Бахарназ указала на куст белых роз. — Каждый лепесток здесь — это молитва, которую я произнесла за тебя. Каждая капля росы на них — это слеза, которую я пролила в ожидании вестей с поля боя. Но теперь смотри на солнце — оно больше не заходит. Она остановилась и повернулась к нему. Ее глаза, большие и темные, как ночь над Босфором, смотрели в самую его сущность. — Бали, ты — мой султан. Твоя любовь — это мой воздух, твоя нежность — мой дворец Топкапы. Пусть весь мир сгорит в огне, пока мы здесь, под тенью этих деревьев, мы бессмертны. Каждый миг с тобой дороже всех сокровищ, которые привозят корабли из чужой земли. Он привлек ее к себе. Запах ее волос — смесь мускуса и амбры — затмил ум. — Я люблю тебя больше, чем жизнь, которую я готов был отдать, — прошептал он ей в волосы. — Если это сон, я умоляю Всевышнего никогда не пробуждать меня. Пусть я останусь здесь, в этом саду, вечным хранителем твоей красоты. Женщина отстранилась и положила пальцы ему на губы. — Нет, любимый. Твое время еще не пришло. Ты ощущаешь этот ветер? Вдруг райский сад вздрогнул. Лепестки тюльпанов поднялись в воздух, закружились в вихре, закрывая солнце. Пение соловьев стало громче, превращаясь в тревожный призыв. — Что это? — воскликнул Бали, пытаясь удержать ее руку. — Это голос твоей жизни, — грустно, но с надеждой сказала Бахарназ. — Ты должен вернуться. Там, в мире пыли и камней, тебя ждут. Я буду ждать здесь, в каждом дуновении ветра. Выздоравливай, мой Лев. Возвращайся ко мне не во снах, а наяву. — Не покидай меня! — закричал он. Но ее образ начал растворяться, становясь прозрачным, как утренний туман над Босфором. Сад потускнел. Изумрудная трава превращалась в сухую землю, а аромат жасмина снова стал резким запахом пороха. Бали открыл глаза. Над ним склонился лекарь в окровавленном фартуке. В руках он держал зазубренный наконечник стрелы. — Жив! — крикнул кто-то рядом. — Слава Аллаху, он дышит! Малкочоглу почувствовал невыносимую боль в груди, но на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка. Боль была доказательством того, что он жив. А тепло, все еще гревшее его сердце, было доказательством того, что сад настоящий. Он выживет. Ибо в реальном мире, за тысячи миль отсюда, в тихом дворике, полном тюльпанов, она ждет его. И он вернется к ней, принося с собой аромат того самого райского сада, который теперь навсегда поселился в его душе.

***

Первые дни после ранения походили на чистилище. Боль не была благородной, как в стихах; она была грязной, горячей и изнурительной. Бали лежал в палатке лазарета, слушая, как ветер бьет по флагу, словно крылья огромной ночной птицы. Когда лихорадка сжимала его горло, он закрывал глаза и пытался отыскать тот же вход в Хас Бахче. — Еще немного, — шептал старый врач, прикладывая мазь к ране. Бали не мог говорить. Его язык был сухим, как песок пустыни, но мысленно он снова и снова повторял слова любимой: «Ты должен вернуться». Этот приказ весил больше, чем все приказы Падишаха. Прошел месяц. Войско султана, одержав победу, медленно двинулось обратно в Стамбул. Бали везли в подводе, устланной овечьими шкурами. Каждый толчок колеса о камень отзывался в груди острым лезвием, но он не жаловался. Он смотрел на небо. Теперь оно не было бирюзовым, как во сне — оно было серым, тяжелым, пропитанным дождем. Но он знал: за этими облаками солнце все еще светит над ее садом. Когда отряды наконец-то увидели минареты Ая-Софии, пронизывавшие утренний туман, Бали впервые за долгое время смог самостоятельно сесть. Его лицо осунулось, глаза впали, но у них горел огонь, которого не было даже до войны. Это был огонь человека, знающего цену каждому дыханию. Он не поехал в Главный дворец. Его путь лежал ко дворцу на окраине Стамбула, где за высокой стеной скрывалась его собственная жизнь. Когда тяжелые деревянные ворота скрипнули, Бали остановился. Его сердце колотилось так сильно, что казалось, рана вот-вот откроется снова. Он прошел через небольшую арку, и вдруг… время остановилось. Запах. Это был тот же запах. Жасмин, сырая земля и сладкий аромат апельсинового цвета. Это не был безграничный рай из его сна, это был маленький земной клочок, но он был реальным. На мраморной дорожке лежали лепестки белых роз, идентичные тем, что он видел в бреду. Бахарназ стояла у фонтана. Она не была в красном кафтане, на ней было простое платье цвета ночного неба, а ее лицо было бледным от долгих ночей ожидания. Она держала в руках кувшин с водой, и когда увидела его — тонкую, истощенную фигуру в запыленном военном плаще — кувшин выскользнул из ее рук. Звук разбитой керамики разорвал тишину сада. — Бали… — ее голос дрожал так же, как во сне, но теперь в нем была живая, человеческая тоска, мгновенно сменившаяся на невероятную радость. Он сделал шаг, потом другой. Каждое движение причиняло боль, но это была сладкая боль преодоления. Он подошел к ней и упал на колени, не от слабости, а от благоговения. — Я слышал тебя, — прохрипел он, прижимая свое лицо к ее холодным ладоням. — Там, где угасает свет, я слышал твой голос.В том райском саду. Я вернулся, чтобы наше счастье стало вечным. Бахарназ опустилась рядом с ним на землю, несмотря на пыль и разлитую воду. Она обняла его голову, закрывая его своим теплом от всего мира. — Твое выздоровление — это мое чудо, — прошептала она, и настоящие слезы, теплые и соленые, упали ему на лоб. — Я боялась, что ты выберешь тот, другой сад. Тот, где нет боли. Малкочоглу поднял глаза и посмотрел на нее. В свете вечернего солнца, которое садилось за Босфор, она была прекраснее любой гурии. — Тот сад был только тенью твоей любви, — ответил он. — Я выбрал этот мир, любимая. С его ранами, с его пылью, с его войнами. Ибо в этом мире я могу держать тебя за руку. В том сне я признался тебе в любви перед Аллахом, а тут я буду доказывать ее каждый свой день. Они сидели у разбитого кувшина, среди лепестков роз, пока тени удлинялись. Над Стамбулом раздался призыв к вечерней молитве, но для них этот момент был выше всех ритуалов. Бали знал, что шрам получен в бою останется навсегда, напоминая о том, как близко он был до небытия. Но всякий раз, когда он будет испытывать его бремя, он будет выходить в этот сад, и будет знать: настоящий рай не там, где нет страданий, а там, где есть ради кого возвращаться к жизни.