Шёпот полуночи

Луна парила в ночном небе над Кантерлотом. Это был ее час. Город внизу затихал, мерцая теплыми огоньками в окнах, пока она расправляла свой звездный полог. Тишина, нарушаемая лишь шелестом крыльев летучих мышей и далеким боем часов, была для нее слаще любой музыки. Именно в эту тишину сегодня ворвался чужеродный звук — звук, похожий на скрежет хрустального бокала по мрамору. — Ску-у-учно, — протянул голос у нее над ухом. Луна даже не вздрогнула. За последние несколько лун она привыкла к этим внезапным появлениям. — Здравствуй, Дискорд, — спокойно ответила она, продолжая расставлять созвездия. — Если тебе скучно, в городе полно пони, которых можно напугать, превратив их гривы в воздушные шарики. — Фи, — фыркнул дух хаоса, материализуясь из ниоткуда и повисая вверх ногами рядом с ней. Его львиная лапа лениво крутила прядь ее звездной гривы. — С твоей сестрой это было забавно ровно пятьсот три раза. А потом она начала просто закатывать глаза и бить меня магией. Предсказуемо. А ты... ты другая. Луна покосилась на него. В его разноцветных, змеиных глазах не было привычного ехидства. Было что-то похожее на искренний интерес. — И чем же я отличаюсь? — спросила она, продолжая свой труд. Сегодня нужно было закончить Пояс Ориона. — Ты не пытаешься меня переделать, — просто сказал он, переворачиваясь в нормальное положение. — Сестрица вечно хочет, чтобы я был «правильным». Скучным. А ты просто позволяешь мне быть рядом. Молча. Это... интригует. Луна на мгновение задумалась. Сестра всегда говорила, что Дискорд — это угроза, воплощенный хаос, который нужно либо изгнать, либо контролировать. Но здесь, в тишине ночи, он не выглядел угрожающим. Он выглядел... одиноким. — Хаос — это не только разрушение, Дискорд, — тихо сказала она, указывая рогом на горизонт, где только что зажглась падающая звезда. — Посмотри. Разве это не прекрасный хаос? Искра, сорвавшаяся с небес, чтобы исполнить чье-то желание. Это непредсказуемо. Это спонтанно. Это красиво. Дискорд замер. Он посмотрел на звезду, потом на нее. Его лицо, обычно искаженное в насмешливой гримасе, разгладилось. — Никто никогда... — начал он, но запнулся. — Никто никогда не называл мою суть красивой. Между ними повисла тишина, но теперь она была другой. Не пустой, а наполненной электричеством, как воздух перед грозой. — Покажи мне, — вдруг попросила Луна, отрываясь от своей работы. — Покажи мне настоящий хаос. Не тот, что пугает пони, а тот, что заставляет их сердце биться чаще от восторга. Глаза Дискорда вспыхнули. Он щелкнул пальцами (когтями?), и мир вокруг них перевернулся. Они оказались в саду, где росли шоколадные деревья с леденцовыми листьями, а по траве катились волны всех цветов радуги. Река текла вверх, и в ней плавали золотые рыбки, которые пели колыбельную. Луна засмеялась — искренне, звонко, как жеребенок. Она побежала по траве, и от ее копыт разлетались искры. Она ловила ртом шоколадные плоды и кружилась в невесомости, которую он для нее создал. — Это удивительно! — воскликнула она, подлетая к нему. Ее глаза сияли ярче ее короны. Дискорд смотрел на нее, и его сердце (если оно у него было) пропустило удар. Она не боялась. Она не осуждала. Она смеялась. — Ты удивительна, — выдохнул он, прежде чем успел себя остановить. Их взгляды встретились. В этом хаотичном, невозможном мире, созданном его волей, не осталось ничего, кроме них двоих. Луна сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними. — Поцелуй меня, — прошептала она. Это было против всех правил. Это было безумием. Это было запретно. Дискорд наклонился. Его поцелуй был таким же, как и он сам — хаотичным, противоречивым. Его губы (одна обычная, другая — птичья лапка, которая в этот момент стала мягкой и нежной) касались ее губ с пугающей нежностью. Это длилось всего миг, но для них обоих время остановилось. С тех пор ночи перестали быть одинокими. Как только Селестия закрывала солнце и погружалась в свой сон, во дворце наступало время Луны и ее тайного гостя. Они встречались в заброшенной обсерватории на восточной башне. Дискорд наколдовал там мягкие подушки из перьев фламинго и светильники, в которых танцевали крошечные северные сияния. Их отношения были сотканы из контрастов. Он рассказывал ей о бесконечных измерениях, а она учила его чувствовать ритм времени. Он превращал ее чай в газировку, а она заставляла его замереть и слушать, как поют звезды. Однажды ночью, когда буря за окнами обсерватории выла так, будто сам мир сошел с ума, они сидели, прижавшись друг к другу. — Луна, — прошептал он, играя с прядью ее гривы, которая перетекала сквозь его пальцы, как жидкий свет. — Что мы такое? Я — дух хаоса, ты — воплощение порядка и луны. Это невозможно. — Это ночь, — ответила она, положив голову ему на плечо (козлиное плечо, которое сейчас было удивительно удобным). — В ночь возможно все. Дискорд повернул ее мордочку к себе. В его глазах плескалась буря посильнее той, что была за окном. — Я никогда не был ничьим "возможно", — хрипло сказал он. Их поцелуй в ту ночь был голодным. Он больше не был нежным экспериментом. Это была потребность. Дискорд, всегда ускользающий и насмешливый, впервые захотел остаться. Навсегда. Его магия окутала их коконом. Подушки исчезли, уступив место ложу из мягчайшего мха, светящегося изнутри. Луна, принцесса, привыкшая к мрамору и парче, ахнула от этой первозданной, дикой красоты. — Не бойся, — прошептал он, целуя ее шею, спускаясь ниже, к звездной отметине на крупе. — Я не боюсь, — выдохнула она, запуская копыта в его хаотичную шерсть, чувствуя, как под ее прикосновениями она становится то шелком, то мехом. Это был танец. Дискорд, подчиняясь ее желаниям, менял форму, становясь то огромным и сильным, то изящным и податливым. Он был везде и нигде одновременно. Его прикосновения были подобны молниям — острым, обжигающим, заставляющим каждую клеточку ее тела петь. Он целовал ее копыта, ее живот, изгиб спины, находя те места, о существовании которых она и не подозревала. Луна отвечала ему своей магией луны. Она окутывала их серебристым светом, придавая реальность этому безумному, эфемерному соитию. Каждый их вздох, каждый стон, казалось, становился частью ночи, разгоняя тучи за окном, чтобы звезды могли стать свидетелями их тайны. — Ты — мой хаос, — шептала она, прикусывая его драконье ухо, когда он вошел в нее, заставив их обоих рассыпаться на миллиард искр, чтобы через миг собраться вновь, еще ближе, еще теснее. После они лежали в тишине, опустошенные и наполненные друг другом. Луна водила копытом по его груди, где смешались чешуя и перья. — Я хочу рассказать Селестии, — вдруг сказала она. Дискорд напрягся. — Нет. — Но почему? Она моя сестра. Она поймет. — Не поймет, — его голос звучал жестко, без обычной игривости. — Для нее я — враг. Проблема, которую нужно решить. Если она узнает, что я с тобой... она не прогонит меня. Она прогонит меня от тебя. Или того хуже — обвинит тебя. — Она не посмеет, — вскинулась Луна, но в ее голосе уже не было уверенности. — Ты знаешь, что посмеет, — вздохнул Дискорд, прижимая ее к себе. — Ради "общего блага". Ради "порядка". Я не хочу тебя потерять, моя полуночная принцесса. Луна промолчала. Внутри нее рос ледяной комок страха. Она знала, что он прав. Их тайна становилась все тяжелее. Луна начала отпрашиваться у сестры «погулять в одиночестве» все чаще. Селестия замечала рассеянный взгляд младшей сестры, ее мечтательную улыбку, которая появлялась ни с того ни с сего. — Ты влюблена? — однажды за ужином прямо спросила Селестия. Луна поперхнулась чаем. — Что? Нет! С чего ты взяла? Я просто... я хорошо сплю последнее время. Селестия прищурилась. Она не поверила, но решила пока не давить. А Дискорд тем временем менялся. Он стал реже устраивать хаос в городе. Ему это было просто неинтересно. Все его мысли были заняты только ею. Он, бессмертный дух, впервые в своей жизни познал то, что пони называют «верность», и это пугало его сильнее, чем тысяча элементов гармонии. Но тени сгущались. Страх быть разоблаченными, шепот придворных, заметивших странное сияние в старой башне по ночам, подозрения Селестии — все это давило на них. Их последняя ночь перед катастрофой была наполнена отчаянием. Они любили друг друга так, будто это в последний раз. Яростно, нежно, самозабвенно. Луна плакала, уткнувшись ему в гриву. — Я не хочу тебя терять, — шептала она. — Ты никогда меня не потеряешь, — врал он, гладя ее по спине. — Я хаос. Я всегда найду лазейку.