Рояль

Был вечер из тех, что принято называть «затишьем перед бурей», хотя сам он не предвещал ни катастрофы, ни спасения. Лишь густая, липкая меланхолия, замешанная на дорогом алкоголе, приглушенном свете и бесконечной бюрократической волоките, высасывавшей жизнь эффективнее любого экзорцизма. Виниловый проигрыватель в углу кабинета вращался с монотонным изяществом. Игла бережно извлекала из микроскопических дорожек каждую ноту, превращая их в тягучую симфонию. Классика — жанр, который Терзо искренне недолюбливал за его претенциозность и излишнюю строгость. Бах? Моцарт? Какая разница, если сознание отказывалось воспринимать структуру музыки, превращая шедевры в белый шум. Когда черепная коробка раскалывается от планов Министерства, любая мелодия становится лишь раздражающим, бесполезным фоном. Тем не менее, тишина пугала его еще больше, поэтому он позволял скрипкам заполнять пустоту кабинета. Работа не просто шла туго — она стояла на месте, издевательски насмехаясь над Понтификом. Цифры в отчетах расплывались, а буквы пускались в пляс, напоминая резвых кроликов или солнечных зайчиков, скачущих по полированной столешнице. Но за окном давно сгустились сумерки, и никаких зайчиков быть не могло. Была лишь извечная, свинцовая усталость. Терзо сдался. Он отложил перо, оставив на пергаменте жирную кляксу, и откинулся на спинку кресла. Отдых никогда не был его сильной стороной; обязанности Понтифика впивались в плечи невидимыми когтями, а Сестра Император следила за каждым шагом. И словно в насмешку над его загруженностью, она навязала ему «ученика». Кардинала Копиа. Тишину, едва разбавляемую классикой, нарушил робкий, но настойчивый стук в тяжелую дубовую дверь. Не дождавшись ответа, дверь приоткрылась с характерным скрипом, который Терзо ненавидел почти так же сильно, как неоплаченные счета. В проеме показался Кардинал. Копиа выглядел как обычно: нескладный, с зажатыми под мышкой папками и этим своим вечным выражением лица, в котором читались благоговение и тихая паника. Он замер на пороге, переминаясь с ноги на ногу, словно боялся, что ворс дорогого ковра поглотит его целиком. — Э-э… Ваше Темнейшество? — голос Копиа прозвучал непривычно тонко на фоне драматичных аккордов фортепиано. — Сестра сказала, что вам… э-э… может понадобиться помощь с архивами. Или со стаканом воды. Или просто… моё присутствие. Он сделал неуверенный шаг внутрь, едва не споткнувшись о собственную мантию. Взгляд Кардинала упал на полупустой бокал Терзо, затем на крутящийся винил, и в его глазах отразилось искреннее непонимание, почему Понтифик слушает музыку, которую, по слухам, терпеть не может. Терзо даже не шелохнулся. Он лишь приоткрыл один глаз, наблюдая, как Копиа пытается найти себе место в этом пространстве, заполненном усталостью и ароматом старой бумаги. — Ты пришел вовремя, Кардинал, — глухо отозвался Третий, не меняя позы. — Как раз в тот момент, когда Моцарт начал сводить меня с ума чуть быстрее, чем это делаешь ты. Заходи. И закрой дверь с той стороны… в смысле, изнутри. А, хотя знаешь, давай лучше пройдемся. Терпеть не могу, когда ноги затекают. Конечно, ноги затекли. Но не только поэтому Терзо предложил прогуляться. Что-то звало его на волю, туда, где не давили пыльные стены, где не играла эта злополучная музыка, туда, где тишину перебивало живое исполнение. Его тянуло в музыкальный зал. Это место называлось так лишь потому, что имело хорошую акустику. Туда поставили рояль и еще пару каких-то инструментов, которые Сестра Император разрешила использовать папам для сочинения музыки. Снисходительно с ее стороны, но еще этот акт доброты был с того, что комната находилась в дальнем углу министерства. Туда, куда не ходили служители и где не слышно было того, что придумывали Понтифики. Это место — тихая гавань, уединение мужчин. И сейчас, в этот злополучный вечер, когда голова гудела от бесполезной волокиты, а внутрь Терзо был влит уже не один стакан виски, мужчина наконец решается пойти туда. Не один, нет. Сегодня в его сопровождении действующий Кардинал Копиа — тот, кому Третий доверял и кого ненавидел одновременно. Смешанные чувства, странные, противоречивые, но единственные живые на всем этом слое грима и маски идеального Папы. Не дожидаясь ответа, мужчина встает с места и молча выходит из кабинета, наплевав на внешний вид. На полу — расстегнутая рубашка, отсутствие пиджака, чуть смазанный грим на губах. В конце концов, на растрепанную шевелюру, падающую на глаза и перекрывающую часть обзора. Шаг ровный, быстрый, но такой, чтобы кардинал мог поспеть. Он поспеет, Терзо это знал. Слышал, как ножки Копиа перебираются за его спиной. Как каблучки лакированных туфель стучат по кафелю, слышно даже, как тот дышит, попутно прижимая к грудине стопку бумаг. На последнее — плевать. Потом разберутся с этим дерьмом, которое решили ему навалить на стол, решив, что действующий Понтифик Сатанинской Церкви решит все это за раз. Нет, конечно, он решит, но не сейчас, когда ноги несли его подальше от кабинета. Поворот, еще один, лестница вниз и длинный, одинокий коридор. Луна за окнами стала подниматься все выше. Небо обсыпали звезды, сияющие так ярко и так одиноко одновременно. Солнце давно скрылось, оставляя за собой лишь легкий шлейф алого цвета где-то вдали, как мнимое напоминание о своем существовании. Таком же сильном и одиноком одновременно. Похоже на Терзо. Сияет, но одиночеством. Сияет ярко, но быстро исчезает со сцены, окрашивая ее в темные цвета. Интересно, когда его шлейф станет алым? Тяжелая дубовая дверь открывается на удивление легко. Мужчина входит в зал, перед этим придержав и пропустив вперед Кардинала. Вот он, черный, красивый и старый рояль. Тяжелый, но все так же идеально настроен. За ним следят. Его протирают от пыли, его настраивают, словно это еще один важный инструмент для концертов. Хотя, по правде говоря, он никому не нужен. Сюда приходит только Терзо, один, в одиночестве с этим инструментом и своими мыслями о бытии. Это единственное, что спасает его от схождения с ума в этом злополучном месте. И единственное, что заставляет работать дальше. Легко подойдя к инструменту и открыв крышку клавиш, Терзо поворачивается к замявшемуся у двери Кардиналу. Ему явно было неуютно, но в то же время его глаза, выдающие весь интерес, бегали туда-сюда по залу, высматривая интересные моменты и цепляясь за самый большой, красивый инструмент. Мужчине искренне хотелось сесть за него. Сыграть что-то… что-то, чтобы порадовать старшего. И это его желание будто прочитали в глазах. Жестом пригласили вперед. Предоставили возможность сесть за инструмент, положить руки на белые и черные клавиши, услышать такое родное звучание гаммы. Ах, этот аромат.. тоски по старому месту. Бумажки откладываются в сторону. Куда-то на пол,— Терзо счел их не нужными, бесполезными,— а руки Копии укладываются ровно под низ рук старшего. Жест.. будто он учит, но на деле трогает, ощущает чужое тепло, тонкие пальцы младшего слегка дрожат от волнения, но это будто никто не замечает. Они начинают играть. Играть одну из песен Третьего. Не важно какую, хотя кажется это начало «Bible». Тихий, бархатный голос напевает слова, так аккуратно, почти мурча. Столь близко к уху кардинала, что он чувствует каждый вздох, сделанный в моменте. Горячий, обжигающе колючий, но приятный. Мурчание в тоне, эта легкая, пьяная хрипотца и этот усталый, но счастливый взгляд Терзо вникуда заставлял Копию с завороженным видом и стыдливым красным лицом, прятаться куда-то в клавиши. Он всегда мечтал увидеть Папу таким. Мечтал слышать этот голос не на записях или на виниле, нет. Он мечтал почувствовать вживую каждую нотку, каждый полутон, который так легко и обыденно может издать Третий. Воздух в комнате словно загустел, пропитываясь особой, почти осязаемой интимностью, которая рождается только в моменты абсолютного доверия. Это была их личная территория, отгороженная от внешнего мира и строгих церковных ритуалов. Стоило Терзо лишь на мгновение умолкнуть, прервав свою обычную ироничную тираду, как тишина между ними стала громче любых слов. Копиа шевельнулся, медленно, почти до неприличия осторожно высвобождая ладони из-под рук Папы. Тепло, уходившее с кожей, оставило легкую, почти невесомую дрожь. Повернувшись к Терзо, он замер, подняв взгляд снизу вверх, и в этой позе, в этом робком преклонении, которое он так старательно скрывал за пеленой послушания, мелькнуло то самое, что Терзо так долго искал. В доли секунды, словно вспышкой молнии, в голове Копиа зажглась безумная, отчаянная мысль — шаг, на который он не решался никогда. Он вгляделся в лицо Терзо, выискивая мимолетную тень протеста или насмешки, но видел лишь чистое, невысказанное ожидание. Сердце Копиа забилось чаще, когда, подавшись вперед, преодолевая последнюю, тончайшую нить нерешительности, он приблизился. Его пальцы, трепетно коснувшись расшитого воротника, почти не ощутили ткани, прежде чем он наконец сократил это ничтожное, теперь уже бессмысленное расстояние. Поцелуй был мягким, почти невесомым, с терпким вкусом дорогого вина и легким, едва уловимым привкусом ладана. Терзо ответил не сразу. Секундное замирание, словно смакуя дерзость момента, а затем рука, сильная и властная, легла на затылок Копии, углубляя поцелуй, стирая все границы, растворяя их в невесомом огне. Крышка рояля закрывается машинально. Стук, громкий, дерева о дерево эхом разносится в зале, но мужчины это игнорируют, углубляясь в собственный мир, где их языки пляшут какой-то странный танец, сражаясь друг с другом за победу и первенство. Выигрывает, увы и ах, Терзо. Его руки опираются о крышку инструмента, не давая больше Кардиналу выбора убежать. Он это начал и это будет концом, ведь сейчас вся власть над этим, казалось робким, мужчиной была в руках третьего. Он целовал жадно, так, будто не хватало воздуха и единственный кто мог его дать— был Си, сидящий на мягком пуфике пианино, прижимающийся все ближе к груди и полу расстегнутой рубашке Папы, касаясь руками груди и талии, спины, водя ими где вздумается. Куда дотягиваются ладони и кисти, куда возможно и куда разрешали коснуться. А разрешали касаться везде. Терзо не сопротивлялся, наоборот, он наклонялся ближе, позволил обнять себя за шею, позволил чужим рукам до расстегнуть рубашку, позводил нагло стянуть ее, перед этим оборвав такой желанный и сладкий поцелуй. — наглец вышей степени. — почти мурчит подвыпивший Понтифик, поправляя прядь волос и стирая тыльной стороной почти полностью съеденный грим с губ. Он думает. Думает, что нужно сделать, чтобы продолжить. Что нужно сделать, чтобы … ах. Идея! Сегодня инструмент, который обычно Терзо чуть ли не боготворил, послужит немного иным способом. Странным, грязным, но мужчина очень надеялся что за это на него «не обидятся». Легко подхватив Кардинала на руки и переместившись на бок рояля, он нагло, просто безоговорочно отвратительно,— как сказала бы Император,— усаживает мужчину на закрытую крышку, а после новым поцелуем сплетается с ним в танце языков. Руки скользят по красной сутане. Стягивают ее быстро, нагло, отрывая чертовы пуговицы так, что они отлетают в стороны, скидывая ткань назад, принимаясь за рубашку и только когда худощавое тело Копии было таким же полуголым, мужчина позволил себе вольность,— словно до этого вольностью тут и не пахло!— отстраниться от губ и примкнуть к чужой шее. Третий был, словно голодный зверь. Он кусал, целовал и зализывал собственноручно оставленные синяки. Он слушал томные вздохи, вместе с тихими стонами то ли боли, то ли удовлетворения, доносящиеся сверху. Но его не останавливали. Разрешали кусать и истязать, разрешали выуживать нежностью и грубостью одновременно, стоны из чужого тела. Пока тихие, но совсем скоро это превратится в своего рода новую мелодию, которую этот зал запомнит навсегда. На мгновение Третий остановился. Он отстраняется не на долго, чтобы осмотреть то, что сделал. Какие узоры на чужом теле теперь отображаются красным и не сойдут еще долгое-долгое время. Мужчина наслаждался своим творением, наслаждался моментом, когда пьяный мозг игнорировал и не кричал о том, что это не правильно. Не кричал, не бил тревогу, не стучал в висках сердцем, не отбивал все желание продолжать. Это был единственный раз, когда он молчал. И этим воспользовались в самый ответственный и приятный момент. Послышался звук расстегнутой ширинки. Копиа вздрогнул, почувствовав свободу там, где давило больше всего. Холод комнаты коснулся плоти через тонкую ткань боксеров, но это быстро сменилось на горячую ладонь Третьего. Он не стал мелочиться, не стал.. ждать. А просто взял все в свои руки, затягивая Кардинала в новый поцелуй. Еще более жаркий и напористый. Еще более долгий, но такой приятный. Следом за брюками Копии последовала ширинка и самого Терзо. Он легко, одной рукой расстегнул штаны, уже освобождая разгоряченную плоть от баксеров и пристраиваясь ближе. Сначала он просто водил ладонью по чужому члену, вверх-вниз, вызывая у партнера дрожь во всем теле и тихое, жалобное мычание в губы. Настолько Копиа был чувствителен. Но игры надоедают также быстро, как дешевый алкоголь. Пару жестов руки и вот, ладонь Понтифика уже двигается по длине обоих, прижатых друг к другу достоинств, потихоньку размазывая предэякулят по всей длине, чтобы было проще и мягче. Рука двигалась медленно, соблюдая какой-то ритм, пока оба мужчины были заняты буквальным поеданием друг-друга. Поцелуй уже не казался поцелуем. Это была настоящая гонка, кто кого обойдет. Они кусали губы, отстранялись лишь чтобы сделать пару рваных глотков воздуха и снова впивались в порыве страсти, прикрывая глаза и издавая в этот сумбурный акт любви тихое мычание. Первым идиллию и равномерность нарушил Третий. Он толкнулся в собственную руку, наконец до конца отлипнув от чужих губ и откинув голову назад. Два члена, сжатые вплотную вместе и смазанные «родной» смазкой, создавали хорошую узкую щель, которой мужчина и воспользовался, начиная двигаться в такт руке. Сначала медленно, потом чуть быстрее и еще, набивая какой-то свой, странный, только Терзо понятный, ритм. Копиа, лежащий буквально на рояле, аккуратно оперся руками о закрытую крышку и как завороженный смотрел как два члена трутся друг о друга. Он невольно, даже прикусил опухшую губу. До крови, больно, чтобы не издавать звуков. Но это не помогло. Боль лишь создала чертов контраст, и из горла бедного Кардинала вырвался громкий, не сдавленный звук. Приятно. Это было очень приятно и до ужаса горячо. Отвести взгляд было просто невозможно. Не в этот момент, не в эту секунду, когда перед ним открыт ТАКОЙ Терзо. Иной, новый. Пьяный до одури, но такой горячий и нежный… было странно и приятно смотреть, как его бедра толкаются в ладонь, как волосы падают на плечи, как изгибы шеи контрастируют с лунным светом за большими окнами. Все это— какая-то своя картина, которой Кардинал искренне наслаждался. Он запомнит ее навсегда. На все сто процентов не сможет выбить из своей памяти эту странную, но такую горячую ночь. Темп усилился. Он становился все сильнее и сильнее, с каждым разом Терзо был все резче, каждый раз он закатывал глаза от удовольствия и хватался свободой рукой за чужие бедра, оставляя синяки и царапины от ногтей и пальцев. Он хотел впитать все до самого дна. Хотел получить максимум, хотел насладиться странным, сумбурным моментом, этим ароматом благовоний, пыли и чужого тела. Он был готов на это пойти, толкаясь каждый раз все сильнее, тем самым заставляя бедного Си выдавливать.. хотя, скорее просто стонать под ним. Настолько это было странное, но новое ощущение. Настолько это казалось чем-то странно-приятным и идеальным в одном флаконе. Но в тоже время терпеть было невозможно. Вот уж, угодник женщин не был готов продержаться долго? не был. Не потому что не хотел, а потому что просто не мог. Все это настолько вскружило голову и тело, а узел возбуждения завязался внизу живота слишком крепко. Словно его кто-то сдавливал с каждой секундой все сильнее и сильнее. Вот толчки уже не такие ровные, вот ритм уже сбивается.. грядет конец. Разрядка. Фейерверк, если хотите. Но загвоздка в том, что к концу был готов не только Терзо. Копиа тоже не мог терпеть. Его голос стал надрываться, а руки судорожно хватались за лежавшую на рояле, красную сутану, которую с него скинули. Воздуха в легких стало катастрофически не хватать… еще чуть-чуть, совсем капельку. Маленькую, но такую большую каплю в переполненный стакан докинул голос Понтифика. Его приглушенные, не такие громкие, но искренние и родные, настоящие. Не поддельные. Си не выдержал. Он кончил первым. Белое семя вырвалось в чужую ладонь, слегка пачкая брюки. Следом излился и Терзо. Он замер на мгновение, сжав чужое бедро сильнее нужного и издав громкий, протяжный стон, уткнулся в чужое плечо, тяжело дыша. Акт закончен. Конец. Конец, но для кого-то это только начало. Для кого-то это наконец исход, который они ждали. Начало того, что им суждено, важно и сильно бьет по сердцу. Вау, как это.. иронично? Не правда ли? Порой секс сближает куда ближе. — сыграешь хуем на рояле?)..— смешок в плечо. Терзо, таков уж он, не может не пошутить в самый, казалось бы, неподходящий момент…