Uncensored

      Стюарт Хэтфорд сам не знал зачем пришел сюда, но чувствовал что сейчас это было необходимо. Глубокая ночь превратила галерею в склеп. Нил не стал зажигать здесь свет, и мужчина понимал его в этом решении. Искусственные лампы превратили бы это место в музей, а в темноте полотна продолжали жить. Стюарт нашел его почти сразу. Подросток сидел на полу, сливаясь с тенью массивной рамы. В этой абсолютной темноте он казался призраком, который охранял полотна.  — Она ненавидела искусственный свет, — негромко произнес Нил, его голос в тишине прозвучал неожиданно мягко. — Говорила, что он убивает душу картины.  — Настоящие чувства, видны только в полумраке или на рассвете, — мужчина даже не удивился, что парень так быстро его раскрыл.        В слабом, косом отсвете уличного фонаря профиль юноши казался высеченным из мрамора. В этот момент, в этой тишине, он был пугающе похож на его сестру. Те же упрямые линии, та же хрупкость, за которой скрывался стальной стержень. Глядя на него, он словно снова видел ту Мэри Хэтфорд из своего детства. Нил едва заметно повернул голову в сторону дяди.  — В темноте честнее, — отозвался он глухо. — Здесь она такая, какой я её помню. Без выставочного лоска. Просто... мама. Видел бы ты это место днём, столько пафоса и лжи.       Хэтфорд опустился на холодный пол рядом с племянником. В голове всё еще звучали сухие, обрывистые фразы Натана из их разговора в кабинете неделей ранее. Он смотрел на парня и чувствовал, как внутри всё сжимается от несправедливости ситуации. Зная, что в семейном поместье, за закрытой дверью, другой человек так же сидит, храня верность той же памяти. Стюарт знал, что мальчик его не поймет, и, чего хуже, запишет в предатели, поэтому старался подбирать нейтральные слова.  — Знаешь, — он замялся, глядя в пустоту перед собой, — Мэри всегда чувствовала в людях то, чего они сами в себе не видели. Она умела находить тепло там, где остальные видели только лед. И сейчас... глядя на тебя, я понимаю, что всё здесь совсем не то, чем кажется.       Нил нахмурился, и в слабом свете мужчина увидел его недоуменный взгляд.  — О чем ты? Весь этот город просто красивый фасад, выстроенный папой. Я здесь лишний, слишком живой, понимаешь? Я годами смотрю и не вижу здесь ничего, кроме пустоты, которая тоже, кстати, принадлежит ему.  — Не может же быть всё настолько плохо.  — После смерти мамы мы даже ужинать вместе перестали. Как будто это перестало быть для него обязанностью и можно забыть. Если бы не Элисон, я бы… не смог пережить тот кошмар? — скорее спросил, нежели ответил подросток, теребя в руках шнурок от толстовки.        Стюарт горько усмехнулся про себя. Ему хотелось встряхнуть паренька, рассказать ему о договоре, о деньгах, о том, что отец лично расчистил ему путь. Хотелось сказать, что он не один в этой тишине, не один в своей скорби по Мэри. — Просто поверь, — он положил тяжелую ладонь на плечо парня, — иногда те, кто отталкивают нас сильнее всего, делают это ради того, чтобы мы могли встать на ноги самостоятельно. Твой путь... за всем этим стоит гораздо большее, чем ты можешь себе представить.        Подросток промолчал, явно не понимая намека, и снова уставился в темноту, где висело полотно с морскими волнами. Для него слова дяди наверняка остались лишь странной философией. Хэтфорд смотрел на подростка и испытывал почти физическую боль от того, что должен хранить этот секрет. Он жалел, что не может снять этот груз одиночества с плеч мальчика, рассказав правду.        Они продолжили сидеть в тишине, окруженные работами женщины, которую оба любили. 

***

      Элисон Рейнольдс не любила врать. Особенно близким.       Девушка только что попрощалась с друзьями и направилась на первый этаж дома Веснински, но перед тем, как покинуть особняк, ей оставалось сделать последнее: забрать свое. Элисон шла по коридору, сжимая в руках свежий выпуск журнала. Она хотела зайти к Натану, чтобы официально вручить оригинал и забрать тот черновик: он был ей нужен как трофей, как память о их первой большой победе. Она уже подняла руку, чтобы постучать, но замерла, услышав голос мужчины. Он не был усталым и монотонным, каким она привыкла его слышать. В нём звучала какая-то странная, сухая решимость. — ...как я и сказал, я не буду его кукловодом, — слова просочились сквозь щель приоткрытой двери. — Моя просьба заключается только в том, чтобы вы прислали к нему лучшего агента. Пусть это выглядит как случайный интерес к его типажу или как вы обычно говорите. Если он согласится, гонорары и условия контракта должны быть на уровне топ-моделей, но ни одна цифра не должна вести ко мне. Если он не захочет, заставлять не надо. Это его выбор.        Блондинка затаила дыхание. Её сердце пропустило удар. Скаут, типаж, контракт. Все эти слова никак не вязались с образом Натана Веснински, которого она знала. Она простояла в коридоре, кажется, целую вечность, прижав журнал к груди. Вся её былая уверенность в том, что Натан бесчувственная машина, которой плевать на мечты сына, стремительно рассыпалась у нее на глазах. Оказывается, он не просто знал о тайных мечтах Нила, он строил для него целую, мать его, взлетную полосу. Еще и за спиной у всех.        Элисон заметила, что полоса света под дверью погасла. Побоясь, что ее раскроют за подслушиванием прямо на месте преступления, она сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в пальцах, и громко постучала. Спустя мгновение свет снова зажегся.  — Войдите.       Девушка вошла. В этот раз она не пыталась выглядеть вызывающе. Она вела себя сдержанно и почтительно: внезапно открывшаяся правда лишила её желания дерзить. Она молча положила журнал на стол.  — Я вам тут принесла кое-что, мистер Веснински. И... я бы хотела забрать тот черновик, который приносила до этого. На память.        Мужчина хмурился, не глядя на журнал. Он смотрел на девушку, и в его взгляде было нечто такое, от чего ей стало не по себе. Пронзительный, анализирующий взгляд, от которого не скрыться изучал её какое-то время.  — Ты ведь слышала, да? — прямо спросил он.       Она сглотнула, понимая, что врать бесполезно.  — Да. Слышала.       Натан долго молчал, постукивая пальцами по столешнице.  — Сохрани это в секрете, — произнес он, и это прозвучало не как приказ, а как просьба человека, которого поймали на чем-то запрещенном. — Я понимаю, — тихо ответила Элисон. — Он никогда не узнает. Я обещаю.       Мужчина благодарно кивнул. Он открыл ящик, достал конверт и протянул ей. Когда она потянулась за журналом, который принесла сама, он слегка отодвинул его.  — Оставь его себе. Мне это ни к чему.       Девушка забрала бумаги и направилась к выходу. Неужели ему настолько всё равно, что он даже не оставит себе первый успех сына? Она уже почти вышла, когда невольно оглянулась. В глазах мужчины она не увидела той привычной маски и поняла всё в ту же секунду.       Он не нуждался в её экземпляре. Он уже купил этот журнал и, скорее всего, хранил его где-то вдали от посторонних глаз.

***

      Ханна Риверс была главным хранителем секретов дома Веснински.        Женщина медленно вела влажной салфеткой по широкому подоконнику второго этажа. За окном расстилался серый балтиморский полдень. Внизу, у парадного входа, семнадцатилетний Нил методично укладывал чемоданы в багажник автомобиля. Его движения были точными и скупыми, словно мальчик старался как можно быстрее стереть свое присутствие из этого двора.       Глядя на его согнутую спину, Ханна почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она гордилась им так сильно, что это причиняло почти физическую боль. Она помнила его маленьким мальчиком, который затихал в углах мастерской миссис Веснински; помнила, как он, не проронив ни слезинки, сидел у постели умирающей матери, становясь для неё опорой, когда сам еще нуждался в защите. Он выстоял под ледяным ветром ложного отцовского безразличия и не сломался в давящей тишине этого огромного, пустого дома. Она перевела взгляд лестницу. Натан так и не вышел.       Ханна отложила салфетку и, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, направилась к нему. Она вошла без стука: привилегия, которую она заслужила годами верности, но которую использовала в крайнем случае. В кабинете царил полумрак. Натан стоял у окна, но не у того, что выходило на фасад, а у бокового, скрытого тяжелой шторой. — Он уезжает, — тихо произнесла она, останавливаясь у двери. — Это последний шанс, Натан. Выйди к нему.       Он не обернулся. Его плечи, обычно идеально прямые, сейчас казались непривычно тяжелыми.  — Нет.              Женщина сжала руки перед собой, глядя на его затылок. Ей хотелось закричать, встряхнуть его, заставить признаться хотя бы себе. Она ведь знала то, что Натан отрицал даже под пытками: последние три года он работал из дома не ради удобства и не из-за дел фирмы. Он просто хотел быть рядом. Хотел слышать шаги сына в коридоре, чувствовать запах его кофе по утрам, знать, что он здесь, в безопасности, под этой крышей. Он добровольно запер себя в четырех стенах, лишь бы иметь возможность видеть сына хотя бы мельком, пусть даже через объектив камер наблюдения или из-за неплотно прикрытой двери.       Но Ханна промолчала. Она сдалась, понимая, что не имеет права настаивать. Женщина пообещала себе, что этот момент, когда ее начальник тонет в оглушительной слабости, станет еще одной тайной, которую она унесет с собой в могилу. — Как пожелаешь, — выдохнула она, отступая назад.       Женщина вышла из кабинета и вернулась к своему окну на втором этаже. Машина внизу уже заводилась. Она видела, как Нил на секунду поднял голову, окинув дом прощальным, полным горечи взглядом, и захлопнул пассажирскую дверь. Она знала: мальчик уезжает, считая, что его здесь никогда не любили. От этой мысли ее сердце обливалось кровью.       И она знала, что сейчас в кабинете Натан Веснински стоит, вцепившись пальцами в подоконник, провожая взглядом единственное, ради чего он еще дышал. Ей чудилось, что она слышала треск дерева под его пальцами даже со второго этажа.