король старшей школы

Ким Хонджун стоял у ворот и чувствовал себя экспонатом в зоопарке. Он ненавидел первые дни в новой школе. Особенно когда ты в выпускном классе и все друг друга знают с пеленок, а ты врываешься в эту идиллию, как сраный метеорит. Мать сказала: «Это престижная школа, Хонджун, постарайся не облажаться». Отец добавил: «Не позорь фамилию». Он не собирался специально позориться. Просто в первой школе он отказался снимать пирсинг — и за полгода довёл завуча до нервного тика. Во второй его выперли за драку: он разбил нос старосте, который назвал его «рыжим отбросом» и плюнул в рюкзак. В третьей... в третьей он просто перестал ходить на форму. Ему делали замечания, он посылал, и в итоге родителям вежливо намекнули: «Ваш сын портит имидж учебного заведения, заберите документы». Ничего криминального, просто характер и абсолютное неумение прогибаться под систему. Он поправил лямку рюкзака, надвинул кепку на глаза и шагнул внутрь. Территория школы напоминала парк аттракционов для богатеньких. Фонтаны, клумбы, скамеечки, на которых сидели идеальные девочки с идеальными укладками. Хонджун чувствовал себя грязным пятном на этом глянцевом пейзаже: джинсы с дырками на коленях, футболка с логотипом группы, о которой тут вряд ли слышали, и дурацкая кепка, которую мать просила снять. В коридоре было шумно. Все обнимались, целовались, визжали, будто не виделись сто лет, хотя каникулы всего три месяца. Хонджун пробирался сквозь толпу к расписанию, когда вдруг заметил, как люди начали расступаться. Буквально. Как волны перед кораблем. — О, Сонхва пришел! — пискнула какая-то девчонка справа. — Пак Сонхва, смотрите! — подхватили слева. Хонджун закатил глаза. Ну конечно. Местная звезда. Сейчас выйдет какой-нибудь хлыщ в белых штанах, и все упадут в обморок. Он ошибся. Потому что тот, кто вышел из-за поворота, не был хлыщом. Это был... Хонджун не мог подобрать слова. Красивый? Слишком банально. Идеальный? Ближе. Парень шел медленно, с таким видом, будто сама земля стелилась ему под ноги. Чёрные волосы мягко падали на лоб. Форма сидела на нем так, будто ее шили лично для него и, скорее всего, так и было. Глаза... Хонджун не мог разглядеть цвета, но взгляд чувствовал. Холодный, спокойный, скользящий по толпе, как по пустому месту. Вокруг него реально кружились люди. Девчонки тянули руки, чтобы дотронуться до плеча, парни хлопали по спине, кто-то протягивал стаканчик с кофе, кто-то пытался заговорить. И он принимал это как должное. Кивал, иногда улыбался одними уголками губ, но ни на ком не задерживал взгляд. Хонджун почувствовал, как внутри закипает раздражение. Да кто он такой, черт возьми? И почему все вокруг ведут себя как гребаные прислужники? Он хотел отвернуться, пройти мимо, но в этот момент Пак Сонхва посмотрел прямо на него. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Сонхва не мелькнуло ничего. Ни интереса, ни удивления, ни даже презрения. Просто... пустота. Как будто перед ним стоял не новый ученик, а часть интерьера. Стенд с расписанием. Мусорка. Он скользнул взглядом дальше и пошел своей дорогой, даже не сбавив шага. — Че вылупился? — услышал Хонджун сзади грубый голос. Какой-то амбал с нашивкой старосты ткнул его в плечо. — Дорогу королю уступи, новенький. Тот сжал кулаки, но сдержался. Первый день, не хватало еще в драку влезть. Он отошел в сторону, пропуская свиту Сонхва, и проводил его взглядом. — Король, значит, — пробормотал он себе под нос. — Посмотрим, какой ты король, когда корона свалится. Он развернулся и пошел искать свой класс, но образ парня засел под кожу. Бесил до скрежета зубов. Этот его надменный взгляд свысока, эти холуи вокруг, эта идеальная походка... Ну ничего, — подумал Хонджун, — я тебя с пьедестала стяну. Не таких обламывали.

***

Хонджун вошел последним. Учительница представила его сухо: «Ким Хонджун, новый ученик, прошу любить и жаловать». Никто не захлопал. Класс смотрел на него с ленивым любопытством и снова переводил взгляд в конец класса. Там, у окна, на последней парте, сидел ОН. Развалился на стуле с идеальной небрежностью. Одна рука подпирала подбородок, вторая лежала на столе. На Хонджуна он даже не посмотрел. Смотрел в окно, на деревья. Боже, он даже в окно смотрел так, будто позирует для обложки. Рядом с ним крутился какой-то симпатичный парень с милой улыбкой. Он что-то шептал Сонхва на ухо, тот чуть улыбнулся, и у Хонджуна внутри что-то неприятно кольнуло. Свободное место было только впереди, прямо перед доской. Хонджун плюхнулся на стул, закинул ногу на ногу и демонстративно надел наушники. — Эй, новенький, — прошипел кто-то сзади. — У нас тут не принято музыку слушать на уроках. — А у нас принято не лезть в чужие уши, — буркнул Хонджун, не оборачиваясь. Он чувствовал спиной взгляд. Не один — несколько, но среди них был один, особенный. Холодный, тяжелый, как будто его просвечивали рентгеном. Хонджун дернул плечом, пытаясь сбросить наваждение. Прозвенел звонок. Учительница начала вещать про важность этого года, про вступительные экзамены и про то, что CSAT решит их судьбу. Хонджун выключил музыку и уставился в окно, делая вид, что слушает. На самом деле он слушал шепот за спиной. — Сонхва, смотри, новенький какой-то странный, — это был тот самый симпатичный парень. — Обычный, — равнодушный голос Сонхва. — Еще один. — Может, познакомимся? — Зачем? — легкое удивление в голосе. — Переведется через месяц, как предыдущие. Не трать время. У Хонджуна челюсть свело от злости. «Не трать время», значит? «Еще один», значит? Ну погоди, королевич. Я тут надолго. Я тут, чтобы тебе жизнь испортить.

***

Хонджун вышел в коридор купить воды в автомате. Очередь была небольшая, но, когда подошла его очередь, кто-то бесцеремонно втиснулся вперед. — Ой, извини, не заметил, — пропел тот самый симпатичный парень, забирая две бутылки. — Это для Сонхва, ему после физры пить хочется. Ты же не против? Ким посмотрел на него. Милое личико, ангельская улыбка, а глаза хитрющие, оценивающие. Тот самый тип, который улыбается тебе в лицо, а в спину нож вставляет. — Против, — четко сказал Хонджун. — Очередь здесь я занимал. Парень удивился. Видимо, привык, что все уступают. — Слышь, новенький, — начал он, но договорить не успел. — Сан, отойди. Голос Сонхва раздался откуда-то сбоку. Он стоял в проходе, прислонившись к стене, и лениво жевал жвачку. Солнце из окна падало на него так, будто специально освещало софитами. Сан тут же переключился: — Сонхва, я тебе воду взял! — Вижу, но новенький прав. Очередь за ним. Сонхва посмотрел на Хонджуна. Тот выдержал взгляд, хотя внутри всё кипело. Сейчас в глазах Сонхва не было пустоты. Там было что-то... изучающее. Как у кота, который смотрит на мышь и прикидывает, стоит ли играть или лучше сразу съесть. — Бери свою воду, — сказал Сонхва и отвернулся. — И не выёбывайся. Сан фыркнул, но отошел. Хонджун купил воду, чувствуя, как дрожат руки от адреналина. Он сделал глоток и услышал за спиной тихий смех. — Спасибо, конечно, — сказал он, не оборачиваясь. — Но я и сам бы справился. — Я не тебе помогал, — ответил Сонхва, проходя мимо. — Просто не люблю, когда при мне нарушают правила, даже такие мелкие. Он остановился на секунду и добавил, не поворачивая головы: — И кепку сними. В помещении не носят. Хонджун сжал бутылку так, что пластик затрещал. — Пошел ты, королева, — буркнул он в спину Сонхва. Тот замер, медленно обернулся. В коридоре вдруг стало тихо. Все, кто был рядом, затаили дыхание. Сан вытаращил глаза. Сонхва посмотрел на Хонджуна долгим, тяжелым взглядом. Потом вдруг улыбнулся — холодно, одними уголками губ. — Королева? — переспросил он тихо. — Забавно. Никто не называл меня так раньше. Запомни, новенький: королева здесь только одна. И это не я. Он развернулся и ушел. Сан метнулся за ним, бросив на Хонджуна злой взгляд. А тот стоял и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Королева. Тьфу, блять. Ну и язык у меня. Зачем я это ляпнул? Но где-то глубоко внутри, под слоем стыда и злости, шевелилось странное, запретное чувство. Он запомнил эту улыбку, этот взгляд. И то, как Сонхва сказал про королеву.

***

Первая учебная неделя тянулась как жвачка, прилипшая к подошве. Хонджун ненавидел всё: ранние подъемы, дурацкую форму, которую пришлось купить — пиджак жал в плечах, — и особенно перемены, когда коридоры заполнялись этим идеальным стадом. Он быстро усвоил местную иерархию. Пак Сонхва был не просто популярным. Он был центром вселенной. Вокруг него постоянно вращались люди: просили списать, звали гулять, дарили мелочи, смеялись с его шуток, даже когда он не шутил. Сонхва принимал это с королевской снисходительностью — кивал, иногда бросал короткие фразы, но никогда никого не задерживал взглядом дольше секунды. Внешность у него была под стать этому положению. Аккуратная челка падала на лоб, чуть прикрывая брови, а волосы — довольно длинные, ниже ушей — всегда выглядели так, будто их только что уложил профессиональный стилист. Даже после физкультуры они лежали идеально, словно не подчинялись законам физики. Форма сидела на нем безупречно, ни единой складки, ни одного пятнышка. Хонджун подозревал, что у Сонхва есть личный портной, который подгоняет каждый шов. Сам Хонджун на его фоне чувствовал себя дворнягой. Рыжие волосы вечно торчали в разные стороны, сколько ни приглаживай, а восемь проколов в ушах — по четыре с каждой стороны — только добавляли ему образа хулигана из неблагополучного района. Мать говорила: «Сними ты эту жесть, похож на елку». Но Хонджун не снимал. Пирсинг был его броней. Кроме одного случая. В среду на физре Хонджун забил на волейбол и сидел на скамейке, накручивая наушники на пальцы. Когда он поправлял их, пирсинг блеснул в свете ламп, кто-то из девчонок на соседней скамейке ткнул подругу и зашептался. Хонджун сделал вид, что не замечает. Команда Сонхва играла против команды Чхве. Сан носился по площадке, как угорелый, стараясь впечатлить Сонхва. А тот двигался лениво, но точно — принимал мячи, пасовал, один раз даже подал эйс. Когда Сан после удачной подачи подбежал к нему, хлопая по плечу, Сонхва чуть поморщился, но стерпел. Хонджун поймал себя на том, что сжимает наушники так, что побелели костяшки. — Нравится? — раздалось над ухом. Хонджун вздрогнул. Рядом стояла девчонка с короткой стрижкой и хитрыми глазами. Он видел её в классе, кажется, её звали Юна. — Чего? — буркнул он. — Я говорю, нравится за Сонхва наблюдать? — она улыбнулась. — Ты не первый, кто пялится. Только обычно Сан ревнует сразу, а ты пока держишься. — Я не пялюсь, — Хонджун отвернулся. — Просто смотрю игру. — Ага, — Юна хмыкнула, разглядывая его пирсинги с любопытством. — Слушай, новенький, хочешь совет? — Не особо. — Сан терпеть не может конкурентов, а ты уже в первый день привлёк внимание Сонхва. Он про тебя спрашивал. Хонджун резко повернулся. — Спрашивал? О чём? — Кто такой, откуда взялся, — Юна пожала плечами. — Для Сонхва это уже событие. Он обычно вообще никого не замечает, так что берегись. Она ушла, оставив Хонджуна в смешанных чувствах. Сонхва про него спрашивал? С чего бы? Чтобы узнать врага поближе? Или… Он посмотрел на площадку. Сонхва как раз вытирал лицо полотенцем, которое ему услужливо подал Сан. Мокрая челка чуть завилась на концах, но даже так он выглядел безупречно. Их взгляды встретились на секунду. Сонхва не отвернулся. Смотрел прямо, спокойно, будто читал мысли. Хонджун первым отвёл глаза. — Твою мать, — выдохнул он.

***

В четверг случилось то, что должно было случиться. Хонджун сидел в столовой один — нормальные люди уже заняли все места, и ему достался столик у окна, за которым обычно никто не сидел, потому что солнце светило в глаза. Он ковырял рис и думал о своём, когда перед ним поставили поднос. — Занято? — спросил Сан, усаживаясь без разрешения. — А если занято? — Значит, подвинешься, — Сан улыбнулся ангельской улыбкой, но глаза остались холодными. Он смотрел на рыжие волосы Хонджуна, на его пирсинг, и в этом взгляде читалось презрение. — Слушай, новенький, давай сразу договоримся. — О чём? — О Сонхва. Хонджун поперхнулся рисом. — Чего? — Ты не глухой, — Сан отрезал кусок котлеты. — Я видел, как ты на него смотришь и как он на тебя смотрит. Мне это не нравится. — Да пошёл ты, — Хонджун отодвинул поднос. — Я вообще не… — Не ври, — перебил Сан. — У нас с Сонхва почти всё серьёзно. Мы вместе уже почти год. Ну, не официально, но он мой. И я не позволю какому-то рыжему оборванцу его отбить. Хонджун почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Во-первых, никто никого не отбивает. Во-вторых, если вы вместе, чего ты так паникуешь? — он встал. — В-третьих, пошёл на хуй. Сан тоже поднялся. Они стояли друг напротив друга, и столовая начала затихать. — Ты пожалеешь, — тихо сказал Сан. — Я никогда ни о чём не жалею, — Хонджун схватил рюкзак. Он вышел, сжимая кулаки. В голове шумело. «Вместе почти год». «Он мой». Эти слова врезались в мозг, как занозы. Сзади послышались шаги. — Хонджун! Он обернулся. Юна догнала его в коридоре, запыхавшись. — Ты чего с Саном связался? Он же злопамятный! — А мне похуй. — Зря. Он реально опасный, у него связи, он может так жизнь испортить… — Пусть попробует, — отрезал Хонджун. — Скажи лучше: они правда вместе? Сонхва и этот… Юна замялась. — Ну… Сан всем говорит, что да, а Сонхва не подтверждает, но и не опровергает. Они часто вместе, Сан постоянно рядом. Но Сонхва с ним… не знаю… как с мебелью. Привык, но без фанатизма. Хонджун выдохнул. Почему-то стало легче. — Спасибо, — буркнул он и пошёл дальше. — Только не лезь в драку! — крикнула Юна вслед. — Сан по борьбе чемпион района! Тот махнул рукой, не оборачиваясь.

***

В пятницу вечером, когда Хонджун уже собирался уходить, его окликнули. — Ким Хонджун. Он замер. Голос принадлежал тому, кого он меньше всего ожидал услышать. Сонхва стоял у выхода, прислонившись к стене. Один, без свиты. В свете заката его волосы отливали золотом, челка мягко падала на лоб, и даже в этот час, после целого дня, он выглядел так, будто только что оделся с иголочки. Форма ни капли не помялась, воротничок стоял идеально. Хонджун сглотнул. Он вдруг остро осознал, как сам сейчас выглядит — отросшая рыжая челка лезет в глаза, футболка под пиджаком сбилась, наверное, видок ещё тот. — Чего тебе? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал грубо. Тот чуть склонил голову, разглядывая его. Взгляд задержался на пирсинге — не дольше, чем на секунду, но Хонджун почувствовал этот взгляд кожей. — Сан сказал, что ты ему угрожал. — Чего? — Хонджун опешил. — Это он мне угрожал! Сонхва чуть приподнял бровь. — Правда? И чем? — Сказал, что я пожалею. Что вы с ним… вместе. Повисла пауза. Сонхва смотрел на него с непроницаемым лицом. Потом вдруг усмехнулся как-то… устало. — Вместе? — переспросил он. — Сан любит придумывать. — А на самом деле? Сонхва оттолкнулся от стены и подошёл ближе. Совсем близко. Так, что Хонджун видел каждую ресницу, каждую родинку, идеальную линию челки. От него пахло дорогим парфюмом и мятой. — На самом деле это не твоё дело, новенький, — тихо сказал он. — Но раз уж ты спросил… мы не вместе. И никогда не были. Он развернулся и пошёл к выходу. Хонджун стоял, не в силах пошевелиться. У самой двери Сонхва обернулся. Взгляд скользнул по рыжим волосам, задержался на лице. — И ещё. Сан правда опасен. Так что, если будешь с ним драться — бей первым. И бей сильно. Дверь закрылась. Хонджун выдохнул. — Твою мать, — прошептал он. — Что это вообще было? Он потрогал пирсинг в ухе, словно проверяя, на месте ли. Челка упала на глаза, и он раздраженно сдул её. Сонхва смотрел на него иначе, чем на других. Хонджун готов был поклясться. Или у него просто крыша едет?

***

Выходные Хонджун провел, залипая в телефоне и пытаясь не думать о школе. Получалось плохо. Волосы вечно лезли в глаза, он раздраженно сдувал их и снова прокручивал в голове разговор у выхода. «Мы не вместе. И никогда не были». Зачем Сонхва ему это сказал? Можно было просто отмахнуться, послать подальше. Но он подошел сам, объяснил. Посмотрел так, что у Хонджуна до сих пор мурашки по коже. — Джуни, ты есть будешь? — крикнула мама из кухни. — Не, не хочу! Он перевернулся на кровати и уставился в потолок. Пирсинги неприятно давили на ухо, если лежать на боку, но он привык. Восемь штук — это не шутка, привыкал месяца два. Интересно, у Сонхва есть пирсинг? Хотя кого он обманывает — у Сонхва вообще есть что-то неидеальное? Наверное, даже спит в позе, которая утверждена глянцевым журналом. Хонджун фыркнул и зарылся лицом в подушку.

***

В понедельник его ждал сюрприз. Когда он вошел в класс, за одной партой с Сонхва сидел Сан. Они о чем-то тихо переговаривались, склонив головы друг к другу. Сан что-то шептал, касаясь плеча Сонхва, а тот слушал с обычным непроницаемым лицом. Хонджун прошел к своему месту у доски, стараясь не смотреть в их сторону. Но краем глаза заметил, как Сонхва чуть повернул голову, когда он проходил мимо. Всего на секунду, но Сан тоже это заметил. — Что, новенький, — раздалось сзади, когда Хонджун уже сел, — рыжий, значит? А я думал, это солнечный зайчик в глаза бьет. Кто-то хихикнул. Хонджун сжал ручку. — Проблемы, Сан? — Нет, просто интересно, — голос Сана звучал ласково, почти мурлыкающе. — Ты с какого района? У нас тут все свои, а ты какой-то… чужой. — Я с района, где учат не лезть не в свое дело. — Ого, — Сан засмеялся. — Слышали? У нас тут крутой. Хонджун обернулся. Сан сидел с ангельской улыбочкой, но глаза были злые. Рядом с ним Сонхва смотрел в окно, делая вид, что происходящее его не касается. Но тот видел, как дрогнула мышца на его скуле. — Сан, отстань, — сказал вдруг кто-то. Юна. — Дай человеку спокойно посидеть. — О, у него заступница появилась, — Сан притворно удивился. — Юна, ты же обычно за меня топишь. Или рыжик тебе больше нравится? — Мне нравится, когда люди не бесят, — отрезала Юна. — А ты сейчас бесишь. Прозвенел звонок. Хонджун отвернулся к доске, чувствуя спиной взгляды. Много взглядов.

***

На большой перемене он спрятался на крыше. Туда вела ржавая лестница с задней стороны школы, и, судя по отсутствию следов, тут редко кто бывал. Хонджун сел на корточки у ограждения, достал сигарету, но зажигалку не нашел. — Зажигалку ищешь? — раздалось откуда-то сбоку. Он подскочил. Сонхва стоял в двух шагах, прислонившись к вентиляционной трубе. В одной руке он держал зажигалку. — Ты… как ты сюда… — Я тут иногда бываю, — Сонхва пожал плечами. — Когда надоедает внизу. Он протянул зажигалку. Хонджун машинально взял, пальцы на секунду соприкоснулись. Чиркнул колёсиком, посмотрел на огонёк, потом на сигарету. И убрал её обратно в пачку. — Не буду, — буркнул он. — Ты же не куришь, наверное. — С чего взял? — Ты весь из себя такой правильный, вылизанный. Курение не может входить в твой образ. Сонхва усмехнулся — той самой улыбкой, которую Хонджун запомнил в первый день. Холодной, но странно притягательной. — Идеальных не бывает, — Сонхва пожал плечами. — Просто я не люблю, когда мир вокруг меня рассыпается. Это единственный способ держать его в руках — контролировать детали. — Ты зачем пришел? — спросил Хонджун, не поднимая глаз. — Сан опять тебя зацепил. — И что? — И ничего. Просто… он правда опасен. Я предупредил. — Предупредил, — Хонджун чиркнул зажигалкой. — А сам с ним сидишь, шепчешься. Выбираешь, кого предупредить, а с кем дружить? Повисла тишина. Хонджун поднял глаза и чуть не выронил зажигалку. Сонхва смотрел на него в упор. Взгляд был тяжелый, но не злой. Скорее… изучающий. — Ты думаешь, я с ним дружу? — тихо спросил он. — А что, нет? Сонхва отвел глаза, посмотрел куда-то вдаль, на город за школьным забором. — Сан был моим другом давно, когда мы только перевелись в эту школу. Он помог мне… вписаться. Защищал от всяких, а потом решил, что этого достаточно, чтобы претендовать на что-то большее. — И ты не отказал? — Я отказал. Много раз. — В голосе Сонхва впервые проскользнуло что-то похожее на усталость. — Но Сан не слышит. Он слышит только то, что хочет. И видит только то, что хочет. Для него мы уже сто лет вместе, просто я пока не понял. Хонджун моргнул. — А почему ты не пошлешь его публично? Чтобы все знали? Сонхва усмехнулся горько. — Затем, что Сан действительно опасен. У него отец в городской администрации, связи, деньги. Если я его унижу при всех, он уничтожит не только меня. Он доберётся до моей семьи. — И ты терпишь. — Я выбираю меньшее зло, новенький. Ветер шевельнул его длинные волосы, челка упала на глаза. Сонхва поправил ее привычным жестом — даже это выглядело элегантно. — А теперь ты влез, — продолжил он. — И Сан переключился на тебя. Потому что я на тебя смотрел. — Зачем ты на меня смотрел? — вырвалось у Хонджуна раньше, чем он подумал. Сонхва повернулся к нему. В глазах мелькнуло что-то неуловимое. — Затем, что ты первый, кто послал меня в первый же день. И назвал королевой. Это было… свежо. Хонджун почувствовал, что краснеет. Рыжие волосы и так выдавали любой румянец, а сейчас, наверное, лицо сравнялось цветом с шевелюрой. — Я не знал, что ты… что так нельзя. — Можно, — Сонхва улыбнулся уже теплее. — Просто никто не пробовал. Они стояли на крыше, и ветер трепал их волосы — рыжие и чёрные, такие разные. Хонджун вдруг подумал, что Сонхва сейчас выглядит не тем ледяным королем из коридоров, а обычным парнем, которому тоже бывает хреново. — Я не боюсь Сана, — сказал Хонджун. — Пусть приходит. — Бойся, — серьезно ответил Сонхва. — Он не будет драться честно, найдет способ ударить больнее. — Например? — Например, настроит всю школу против тебя. Или подставит. Или… — Сонхва замолчал. — Или использует меня, чтобы тебя достать. — Использует тебя? Сонхва кивнул и отвернулся. — Мне пора. И тебе советую спуститься. И держаться от меня подальше, так будет безопаснее. Он пошел к лестнице, но на полпути остановился. — Зажигалку оставь себе. У меня таких много. Дверь за ним захлопнулась. Хонджун остался один. Он достал сигарету, прикурил от той самой зажигалки — серебристой, с инициалами PS. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым в серое небо. Смотрел, как он тает, растворяется, уносится ветром. Внизу, за школьным забором, город жил своей жизнью. Люди спешили по делам, машины стояли в пробках, где-то играла музыка. А здесь, на крыше, время будто остановилось. Хонджун крутил зажигалку в пальцах, рассматривая гравировку. Подарок. От кого? Или просто именная? В любом случае, теперь она была у него. И почему-то от этого становилось тепло внутри, хотя ветер продувал насквозь. Он вспомнил, как Сонхва сидел рядом — близко, почти вплотную. Как пахло от него — не табаком, не потом после физкультуры, а чем-то дорогим, свежим. Мятой? Или тем парфюмом, который в журналах рекламируют. Хонджун в этом не разбирался, но запах запомнил. Сделал ещё затяжку, щурясь от дыма. Мысли путались. С одной стороны — Сонхва чужой, из другого мира, из богатеньких, из этих «идеальных». С другой — он стоял тут и говорил про семью, про страх, про то, что устал терпеть Сана. Он был… настоящим. Челка снова полезла в глаза. Хонджун раздраженно сдул её, потом откинул назад, но она тут же упала обратно. Вечно эта дурацкая привычка — отращивать и не стричь. И вдруг, совершенно неожиданно, он поймал себя на мысли: а может, правда подстричься? Не то чтобы ему было дело до чужого мнения, но… когда он смотрел на Сонхва, на его идеально уложенные волосы, на эту аккуратную челку, на форму, сидящую как влитая, ему становилось неловко за себя. — Бред, — сказал он вслух. Но мысль засела, как заноза. Он докурил, затушил бычок о перила и спрятал окурок в пачку — не сорить же тут, в конце концов. Зажигалку убрал в карман, поближе к сердцу. Сам не заметил, как это сделал. Внизу хлопнула дверь. Пора было возвращаться в реальность, в класс, к подколам Сана и равнодушным взглядам одноклассников. Но что-то изменилось. Он усмехнулся собственным мыслям и начал спускаться.

***

После разговора на крыше Хонджун сам не заметил, как начал искать Сонхва взглядом. Раньше он просто фиксировал его присутствие — как фиксируют стенд с расписанием или доску объявлений. Теперь же ловил себя на том, что сканирует коридоры в поисках чёрной макушки, прислушивается к голосам в толпе, замирает, когда слышит этот спокойный, чуть насмешливый тон. Сонхва, впрочем, делал вид, что ничего не изменилось. Он по-прежнему ходил в окружении свиты, позволял Сану тереться рядом, принимал знаки внимания как должное. Но иногда — мельком, украдкой — их взгляды встречались. Сонхва не отводил глаз первым. Смотрел ровно столько, чтобы Хонджун успел почувствовать этот взгляд кожей, и только потом отворачивался. Это сводило с ума. — Ты какой-то дерганый в последние дни, — заметила Юна в среду на перемене. Они сидели в столовой, и она в очередной раз подсела к нему, игнорируя недовольные взгляды компании Сана. — Случилось что? — Нормально всё, — Хонджун ковырял рис, не поднимая глаз. — Ага, а то я не вижу, как ты на Сонхва пялишься. Он поперхнулся. — Я не пялюсь! — Ой, да ладно, — Юна закатила глаза. — Ты не первый, кто на него запал. И не последний. Просто обычно Сан быстро отваживает конкурентов. — Я не запал. — Ну-ну. Хонджун отложил палочки. — Слушай, а почему ты со мной общаешься? Тебе же от Сана может прилететь. Юна пожала плечами. — А мне плевать. Сан — напыщенный индюк, который возомнил себя бог знает кем. Я с Сонхва с первого класса, мы дружили, пока этот не появился. И вообще, — она хитро прищурилась, — мне интересно посмотреть, чем закончится ваша история. — Какая история? Нет никакой истории. — Будет, — уверенно сказала Юна. — Я таких взглядов, каким Сонхва на тебя смотрит, давно не видела. Он даже на Сана так не смотрел, когда тот перед ним на задних лапках ходил. Хонджун не нашел, что ответить. Смотрит? — мысль царапнула где-то в груди. — Он на меня смотрит? Он попытался вспомнить. Все эти мельком брошенные взгляды через класс, через коридор, через столовую. Раньше Хонджун думал, что это просто контроль — враг должен быть на виду. А если… — Ладно, мне пора на урок, — Юна встала, отряхивая форму. — Ты только не раскисай. Сан хоть и козел, но не всесильный. Она ушла, а Хонджун так и остался сидеть, уставившись в одну точку. Перед глазами стояло лицо Сонхва. Его улыбка. Его взгляд. То, как он поправил челку на крыше. Не выдумывай, — приказал он себе. — С чего ты взял, что такой, как ты, может ему понравиться? Вы из разных миров. Но где-то глубоко внутри, под слоем скепсиса и самозащиты, затеплилась маленькая, глупая надежда.

***

В четверг случилось то, чего он ждал и боялся одновременно.После уроков, когда Хонджун вышел из школы, его ждали. Трое парней, старшеклассники, с неприятными ухмылками. В руках одного — бейсбольная бита, которой он похлопывал по ладони. — Ким Хонджун? — лениво спросил главный, тот, что с битой. — Прогуляемся? Хонджун оглянулся. Школьный двор почти опустел, охранник курил в будке и не смотрел в их сторону. Бежать? Можно, но не в его правилах. — А если не хочу? — Тогда пойдёшь не ногами, а головой вперёд, — оскалился второй. Из-за угла школы выскользнул Сан. Улыбался во весь рот, глаза сияли. — О, новенький! А я тебя ищу. Ребята, это он, тот самый рыжий, который решил, что может лезть не в своё дело. — Сан, — Хонджун сжал кулаки, — ты серьёзно? Боишься сам подойти, позвал подмогу? — Я? Боюсь? — Сан картинно удивился. — Просто экономлю силы. А ты, я смотрю, всё такой же дерзкий. Посмотрим, как заговоришь, когда тебе еблишко подправят. Он кивнул, и троица двинулась на Хонджуна. — Эй! Голос был резкий, холодный, как пощёчина. Все обернулись. Сонхва стоял в дверях школы. Один. Без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами. Волосы чуть растрепаны — видимо, бежал. В свете заходящего солнца он выглядел как сошедший с плаката, но в глазах было такое, от чего даже парни с битой замешкались. — Сонхва, не лезь, — поморщился Сан. — Это не твоё дело. — Моё, — Сонхва спустился по ступенькам и встал между Хонджуном и троицей. — Отойди. — Ты заступаешься за этого? — Сан не верил своим глазам. — За рыжего оборванца? Ты вообще головой соображаешь? — Я сказал отойди. Сонхва говорил тихо, но в этом тихом голосе звенела сталь. Парни с битой переглянулись. Связываться с Сонхва — значит связываться со всей школой, с его семьёй, с проблемами, которые никому не нужны. — Сан, — позвал один из них неуверенно, — может, не надо? — Заткнись! — рявкнул Сан. — Сонхва, ты пожалеешь. — Угрожать будешь своим прихвостням, — отрезал Сонхва. — А сейчас проваливайте. Он стоял прямо, не двигаясь, и эта неподвижность была страшнее любого нападения. Сан заскрипел зубами, но махнул рукой. — Пошли, но это не конец, — пообещал он Хонджуну на прощание. Когда они скрылись за углом, Сонхва повернулся к Хонджуну. — Жив? — Жив, — выдохнул Хонджун. — Ты зачем влез? Они же могли и тебе… — Не могли, — перебил Сонхва. — Они знают, кто я. А ты, видимо, не знаешь. — Знаю. Ты королева, которая не курит и не лезет в драки. Сонхва усмехнулся. — Пойдём. Провожу тебя до остановки. Они пошли рядом. Вечерний воздух пах бензином и пылью, где-то лаяли собаки. Хонджун чувствовал, как колотится сердце — то ли от адреналина, то ли от близости Сонхва. — Спасибо, — буркнул он. — Не за что. Я же говорил, держаться от меня подальше. — А сам лезешь. — Да, — согласился Сонхва. — Глупо, да? Он остановился и посмотрел на Хонджуна. В вечернем свете его глаза казались тёмными, почти чёрными. — Ты подстригся? Хонджун дёрнулся. — Чего? — Волосы. Короче вроде. — А, это… — Хонджун провёл рукой по рыжей шевелюре. — Немного. Челка достала. — Тебе идёт. Сонхва сказал это просто, буднично, и пошёл дальше. А Хонджун застыл, чувствуя, как щёки заливает краской. Идёт, — крутилось в голове. — Ему идёт. Он догнал Сонхва. — Слушай… А почему ты вообще? — Что вообще? — Ну… разговариваешь со мной, заступаешься. В школе на меня смотришь. Пак шёл молча, глядя прямо перед собой. Хонджун уже решил, что ответа не будет, когда тот заговорил: — Ты первый человек за последние два года, которому плевать, кто я. Ты послал меня, не зная ничего. Для тебя я не король, не сынок богатых родителей, не центр вселенной. Я просто… парень, который бесит тебя своей идеальностью. — И? — И это… приятно. Быть просто человеком. Они дошли до остановки. Хонджун остановился, не зная, что сказать. — Завтра в школе будь осторожен, — сказал Сонхва. — Сан просто так не отстанет. И… спасибо. — За что? — Что не побоялся. Сонхва развернулся и пошёл обратно. Белая рубашка мелькала в сумерках, пока не растворилась совсем. Хонджун стоял на остановке и сжимал в кармане зажигалку с инициалами PS. Что ж ты делаешь со мной, королева, — подумал он. Подошёл автобус. Хонджун забрался внутрь, сел у окна и всю дорогу смотрел на проплывающие огни, не видя их. В ушах всё ещё звучал голос Сонхва: «Тебе идёт». Сказано было между делом, почти случайно, но он поймал себя на том, что уже в десятый раз прокручивает эту фразу. Дурак. Привязался к двум словам, как будто никогда комплиментов не слышал. Он прислонился лбом к холодному стеклу. За окном мелькали фонари, витрины магазинов, тёмные силуэты домов. Где-то там, за этими огнями, идёт Сонхва. Один. В белой рубашке, с этим своим вечно идеальным лицом и усталыми глазами. Быть просто человеком, — сказал он. Хонджун вдруг остро осознал, как мало знает о нём на самом деле. Сонхва — это не просто картинка из школьного коридора. Это тот, кто боится за семью, кто терпит Сана годами, кто приходит на крышу, когда надоедает быть среди толпы. И который сегодня встал между ним и тремя отморозками с битой. Почему? Ответ вертелся где-то рядом, но Хонджун боялся даже думать о нём. Потому что если этот ответ правда, то всё становится слишком сложно. Слишком страшно. Слишком… хорошо? Автобус тряхнуло на повороте. Хонджун выпрямился, провёл рукой по волосам — челка и правда стала короче, он сам утром перед зеркалом подравнивал, психанул. И ведь не пожалел. Потому что Сонхва заметил. Сказал, что идёт. — Блять, — выдохнул он в пустой салон. Он думал о том, как ткань белой рубашки облегала плечи, когда Сонхва стоял напротив тех парней. О тихом голосе, в котором звенела сталь. И о том, как тот смотрел на него перед уходом — долго, пристально, будто хотел запомнить. И о том, что завтра в школу — идти очень хочется. Впервые за долгое время. Обычно школа была местом, которое нужно перетерпеть. Отсидеть уроки, отстреляться от учителей, переждать перемены. А теперь… Теперь там будет Сонхва и возможность снова оказаться рядом, услышать его голос,. Автобус нёс его в спальный район, мимо одинаковых домов и редких прохожих. А Хонджун всё сжимал в кармане зажигалку с инициалами PS и думал о завтрашнем дне. О том, что утром нужно будет выбрать футболку получше. И проверить, все ли украшения на месте. И не забыть улыбнуться, если их взгляды снова встретятся. Мелочи. Глупости. Но именно из них теперь состояла его жизнь.

***

Следующие две недели превратились в полосу препятствий. Сан не нападал в открытую — нет, он был умнее. Он действовал мелкими укусами, как шавка, которая знает, что хозяин не видит. Сначала это были просто взгляды. Тяжелые, липкие, от которых хотелось помыться. Сан смотрел так, будто прицеливался, будто раскладывал Хонджуна по косточкам и прикидывал, где слабее. Потом пошли шепотки за спиной. «рыжий псих», «из детдома наверное», «конченный фрик». Хонджун не обращал внимания — его в жизни обзывали и похуже. Но когда на парте начали появляться надписи, а в рюкзаке однажды оказалась дохлая мышь, стало понятно: это система. Юна заметила синяк на его запястье, когда он поправлял рукав. — Это откуда? — спросила она, прищурившись. — Дверью прищемил, — Хонджун одернул рукав. — Ага, — она смотрела с сомнением, но лезть не стала. Только вздохнула. — Ты будь осторожнее, что ли. Он не рассказывал никому. Потому что рассказать значило признать, что Сан достал. А признавать это было стыдно. К тому же Сонхва… Сонхва ничего не замечал. Они виделись в школе, перекидывались парой фраз, иногда встречались взглядами. Но Пак был занят — подготовка к экзаменам, школьные дела, вечная свита вокруг. Хонджун не жаловался. Не его дело. Они не друзья, не парни, просто… просто двое, которые случайно встретились на крыше. Но где-то глубоко внутри саднило: «Почему он не видит? Или видит, но ему всё равно?»

***

Началось всё в четверг, на третьей неделе. Хонджун задержался после уроков — учительница попросила помочь с журналами. Когда он вышел из школы, солнце уже садилось, двор был пуст. Кроме одной фигуры у ворот. Сан стоял, прислонившись к столбу, и улыбался. — О, рыжий, а я тебя жду. — Проходи мимо, — Хонджун двинулся к остановке, но Сан преградил дорогу. — Не спеши. Поговорить надо. — Не о чем разговаривать. — Как это не о чем? Есть. О Сонхва. Хонджун остановился. Знал, что ведется, но ничего не мог с собой поделать. — Что ты к нему липнешь? — Сан подошёл ближе. — Думаешь, он на таких, как ты, смотрит? Ты видел себя? Рыжий, в этих своих дырявых джинсах, с железками в ушах. Ты кто вообще? — А ты кто? — Хонджун развернулся к нему. — Прилипала, который годами вешается на человека, а он тебя даже не целовал ни разу? Лицо Сана дёрнулось. Попал. — Заткнись, — прошипел он. — Ты ничего не знаешь. — Знаю достаточно. Он сказал, вы не вместе и никогда не были. Сан побелел, а потом вдруг криво улыбнулся. — Ну ладно, раз ты такой смелый, давай поговорим по-мужски. Завтра после уроков. На пустыре за школой. Придёшь? Хонджун посмотрел на него. Сан был шире, выше на сантиметра четыре-пять, плечи — как у борца. Хонджун всегда был жилистым, но против такой массы… глупо даже пробовать. — Боишься? — Сан усмехнулся. — Правильно, бойся. Но если не придешь, я каждый день буду напоминать, кто ты есть. И твоему драгоценному Сонхва расскажу, как ты от меня прячешься. Хонджун сжал кулаки. — Приду.

***

Всю ночь он не спал. Ворочался, смотрел в потолок, трогал пирсинги — привычный жест успокоения. В голове крутилось одно: «Он сильнее. Намного сильнее». Сан занимался борьбой, это все знали. У него была школа, тренеры, спарринги. А у Хонджуна были только дворовые драки в детстве и умение терпеть боль. Он достал зажигалку с инициалами PS. Покрутил в пальцах. Сонхва даже не знает, что происходит. Может, и не узнает никогда. А если узнает? — подумал Хонджун. — Если я проиграю, если Сан меня изобьет, Сонхва увидит? И что он подумает? От этой мысли внутри всё скручивалось. Лучше уж проиграть и уйти, чем выглядеть слабаком в его глазах. Утром он надел черную футболку — на ней крови меньше видно. Дурак, конечно, крови может и не быть, но привычка. В школе Сан проходил мимо и шепнул: — Не забудь. После уроков. Хонджун кивнул. Он старался не смотреть на Сонхва. Боялся, что тот прочитает по лицу. Но тот сам подошёл на большой перемене, впервые за неделю. — Ты чего такой? — спросил он, разглядывая Хонджуна. — Бледный. — Нормальный, — Хонджун отвёл глаза. — Ночь не спал. Голова болит. — Таблетки пил? — Ага. Сонхва смотрел с сомнением, но не стал лезть. — Если что — говори, — сказал просто и ушёл. Хонджун смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри всё разрывается. «Если что». Если б ты знал, что будет сегодня, ты бы не отпустил меня одного. Наверное.

***

Пустырь за школой был местом страшноватым даже днём. Ржавые гаражи, кусты, битое стекло под ногами. Здесь собирались те, кто хотел решить вопросы без свидетелей. Сан ждал его у большого гаража с облупившейся краской. Без свиты, без дружков — один. Это удивило. — Пришёл, — Сан кивнул. — Молодец. Хоть смелости не отнять. — Давай быстро, — Хонджун бросил рюкзак на землю. — Что делать? — Драться, — Сан усмехнулся, снимая куртку. — Правила простые: кто первый сдастся или не встанет, тот и проиграл. Всё честно. — Честно? — Хонджун хмыкнул. — Ты меня на два размера больше, и у тебя разряд по борьбе. Честно было бы с завязанными глазами. — Жизнь вообще несправедливая, рыжий. Не знал? Сан шагнул вперёд. Первый удар пришёлся в челюсть. Хонджун даже не увидел, как тот размахнулся — просто вдруг полетел в сторону, и мир закрутился перед глазами. Он упал на колени, в пыль, чувствуя, как губа распухает и во рту появляется привкус крови. — Вставай, — лениво сказал Сан. — Я только разминаюсь. Хонджун поднялся. Ноги дрожали, но он заставил себя выпрямиться. Сан ударил снова, но уже в живот. Хонджун сложился пополам, хватая воздух ртом. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Он слышал собственное дыхание — хриплое, рваное. — Дерзкий такой, да? — Сан подошёл ближе, схватил за волосы, поднимая голову. — А теперь что скажешь? Скажешь, что отвалишь от Сонхва? Хонджун сплюнул кровь ему на руку. — Пошёл ты. Удар в лицу и он снова на земле. Теперь лежа, чувствуя, как пыль набивается в рот, как саднит разбитая губа, как пульсирует боль в скуле. Сан пнул его в бок. Раз. Два. Хонджун скрутился, закрывая голову руками, но удары всё равно доставали — по рёбрам, по спине, по рукам. — Будешь ещё рыпаться? — голос Сана доносился будто издалека. — Будешь на него смотреть своими щенячьими глазами? Хонджун молчал. Он сжал зубы и терпел. В голове крутилось как мантра только одно: «Не сдаваться. Не сдаваться. Если сдамся — он победит». Сан пнул в последний раз и отошёл, тяжело дыша. — Полежи, подумай о своём поведении. Хонджун слышал, как удаляются шаги. Потом тишина, только ветер шуршит в кустах да где-то далеко лает собака. Он попробовал подняться. Руки дрожали, рёбра отзывались острой болью на каждое движение. Встал на четвереньки, выплюнул сгусток крови. В глазах всё плыло. — Твою мать, — прохрипел он. В кармане зажигалка больно впилась в бедро. Хонджун достал её, сжал в кулаке. Инициалы на ней были единственным, что напоминало сейчас о нормальной жизни. Он поднялся, шатаясь. Мир качался, но он стоял. Домой он добрался только через час. Сидел на остановке, приходил в себя, стирал кровь с лица влажными салфетками. Дома Мама ахнула, когда увидела его лицо. Но ахнула как-то устало, будто это случалось уже сто раз. А затем сказала: — Опять? — Упал с лестницы. — Хонджун, мне тридцать восемь лет, я не верю в сказки про лестницу. — Она вздохнула, полезла в аптечку. — Кто на этот раз? — Никто. Сам. — Хоть из школы не выпрут? — Не выпрут. — Ну и ладно, — она протянула ему ватку с перекисью. — Обработай сам. И пожалуйста... постарайся не доводить до исключения. На пятую школу у нас денег нет. Хонджун не обижался. Он знал: мать просто устала от его драк, от его характера, от вечных вызовов к директору. Она работала в две смены — с утра в магазине, вечерами уборщицей в офисе. Отец — таксистом по ночам, возвращался под утро и спал до обеда. Им было не до его разбитых губ. Ему с детства говорили: «Ты мужик, сам разбирайся». Вот он и разбирался. И никогда не жаловался, даже когда очень хотелось. Отец в это время сидел на кухне, пил холодный кофе и смотрел в телефон. Он даже головы не поднял, когда Хонджун прошёл мимо с рассечённой бровью. Только бросил в спину: — Опять? — Угу. — Не позорься. И всё. Ни «кто», ни «почему», ни «помочь». Просто «не позорься». Хонджун привык. Это было семейное правило: ты мужик — ты терпишь. И он терпел. Он закрылся в ванной и долго смотрел на себя в зеркало. Разбитая губа, синяк под глазом, ссадина на скуле. Рёбра, наверное, тоже синие все. Будет больно дышать неделю. Он помнил, как впервые пришёл домой с разбитым лицом, тогда ему было десять, он заступился за первоклашку во дворе. Мать тогда тоже ахнула, всплеснула руками, хотела бежать в больницу. Отец сказал: «Не распускай нюни. Сам виноват — сам и отвечай. Мальчишки дерутся, это нормально». И ушёл курить на балкон. С тех пор Хонджун усвоил: ныть бесполезно. Родители не злые, они просто устали. И денег у них нет на адвокатов, на переводы в другие школы, на врачей, которые будут фиксировать побои. Есть только работа, долги и надежда, что сын наконец перестанет влипать в неприятности. Но внутри, под слоем боли и унижения, жило странное чувство. Он не сдался. Он вытерпел. Сан ушёл, а он остался. Хонджун достал зажигалку, повертел в пальцах. — Не знаю, как тебе понравиться, — прошептал он своему отражению. — Но я стараюсь. Завтра в школу. Сонхва увидит его лицо. И спросит, что случилось. И Хонджун не знал, что ответит.

***

Утром он долго стоял перед зеркалом. Синяк под глазом расплылся лиловым пятном, губа разбита, на скуле ссадина. Он потрогал пальцем опухоль — больно. Рёбра ныли при каждом вдохе, но это ничего, срастётся. Не в первый раз. — Мать увидит — опять ахнет, — буркнул он себе под нос. Он надел самую светлую рубашку, какая была — надеялся, что это отвлечёт внимание от лица. Наивный. Такое лицо не спрячешь. Пирсинг блестел в ушах, рыжие волосы торчали как всегда. Ничего не поделаешь. Выходя из дома, он поймал себя на мысли, что зажигалку с инициалами PS сунул в карман джинсов автоматически. Как талисман. В школу он зашёл за пять минут до звонка — специально, чтобы не толкаться в коридоре. Но толпа всё равно была. И первые взгляды упали на него сразу. — Ого, рыжего отпиздили, — услышал он шепот. — Смотри, какой фингал. — Кто ж его так? Хонджун шёл, глядя прямо перед собой. Не прятал лицо, не отводил глаз. Пусть смотрят, ему плевать. В классе было уже полно народу. Когда он вошёл, разговоры стихли. Все уставились на него — кто с любопытством, кто с испугом, кто с плохо скрываемым злорадством. Сан сидел на своём месте, рядом с пустующим стулом Сонхва. Увидев Хонджуна, он улыбнулся — медленно, довольно, как кот, который только что сожрал банку сметаны. В его глазах читалось: «Ну что, рыжий, дождался?» Ким встретил его взгляд и вдруг криво усмехнулся. Мол, это всё, на что ты способен? Улыбка Чхве дрогнула. Он явно ждал другой реакции — испуга, стыда. А Хонджун просто прошёл к своей парте, бросил рюкзак и сел, даже не сутулясь. Боль прострелила рёбра, но он не подал вида. Краем глаза он видел, как Сан что-то шепнул соседу, но ему было всё равно. Он ждал. Сонхва вошёл в класс за минуту до звонка. Как всегда — идеальный, спокойный, с лёгкой полуулыбкой на лице. Челочка падала на лоб, форма сидела безупречно. Он шёл к своему месту, не глядя по сторонам, но когда поравнялся с партой Хонджуна, его шаг замедлился. Всего на секунду. Хонджун почувствовал этот взгляд кожей. Сонхва остановился, посмотрел на него — на разбитое лицо, на синяк, на ссадину — и в его глазах что-то мелькнуло. Что-то, что Хонджун не смог прочитать. Удивление? Беспокойство? Злость? Сонхва перевёл взгляд на Сана. Тот приветливо помахал рукой, улыбаясь во весь рот. — Хва-я, доброе утро! — сказал Сан слишком громко. Сонхва ничего не ответил. Сел за парту, достал учебник, но Хонджун видел, как побелели его пальцы, сжимающие обложку. Весь урок Хонджун чувствовал на себе два взгляда. Один — тяжёлый, липкий, ненавидящий. Сан смотрел так, будто хотел испепелить. Его взгляд говорил: «Ты ещё пожалеешь, что вообще сюда пришёл». Второй — острый, колючий, но какой-то другой. Сонхва смотрел урывками, когда думал, что никто не видит. И в этом взгляде не было ни торжества, ни презрения. Было что-то, от чего у Хонджуна внутри всё переворачивалось. Он выдержал оба. И когда их взгляды встречались — а это случалось всё чаще, будто их притягивало магнитом, — Хонджун не отводил глаз. Смотрел прямо, открыто, настойчиво. Вызывающе. Ну да, я побитый. Ну да, я слабее. Но я здесь. И я смотрю на тебя. И мне плевать, что подумает Сан. Это был вызов Сану. Хонджун будто кричал всем своим видом: «Бей ещё. Я всё равно не отступлю. И буду смотреть на него, сколько захочу». На перемене Юна подлетела к нему, едва прозвенел звонок. — Твою мать, Хонджун! Кто тебя так?! — Сам упал, — буркнул он, но она не поверила. — Не ври мне! Это Сан, да? Я знаю, он последнее время на тебя косо смотрел… — Юна, отстань, — Хонджун попытался встать, но она схватила его за руку. — Ты в зеркало видел? Тебе в больницу надо! — Обойдусь. Он выдернул руку и вышел в коридор. Ему нужно было пройтись, размять затекшие ноги. И заодно — он сам себе не признавался — хотелось ещё раз увидеть Сонхва. Тот стоял у окна в конце коридора, окружённый своей обычной свитой. Кто-то что-то рассказывал, кто-то смеялся, но Сонхва слушал вполуха. Его взгляд скользнул по толпе и остановился на Хонджуне. Они смотрели друг на друга через весь коридор. Люди проходили между ними, но это не имело значения. Хонджун шёл медленно, не отводя глаз. Он знал, что Сан где-то рядом, знал, что тот видит, но ему было всё равно. Пусть смотрит и бесится. Сонхва чуть наклонил голову, разглядывая его. Вблизи синяк выглядел ещё хуже — лиловый, с желтизной по краям, губа распухла. Хонджун поймал себя на мысли, что ему стыдно за свой вид перед Сонхва, но он не позволял этому стыду проявиться. Он остановился в паре метров, не подходя к свите. Просто стоял и смотрел. Сонхва сделал шаг к нему, но в этот момент из-за угла вынырнул Сан. — О, рыжий! — его голос резанул по ушам. — Как самочувствие? Лицо что-то не очень. С лестницы, говорят, упал? Он ухмылялся, и в этой ухмылке было всё — и торжество, и насмешка, и обещание новых проблем. Хонджун перевёл взгляд на него. Медленно, лениво, будто только что заметил. — А, это ты, — сказал он равнодушно. — Нет, не с лестницы. Просто с некоторыми людьми пришлось пообщаться. Ничего, бывает. Сан дёрнулся, как от пощёчины. Он явно ожидал, что Хонджун будет молчать, прятать глаза, оправдываться. А он стоял и смотрел прямо, и в этом взгляде не было ни капли страха. — Пообщаться, — процедил Сан. — Смотри, дообщаешься. — Посмотрим, — Хонджун усмехнулся и снова посмотрел на Сонхва. Тот стоял молча, переводя взгляд с одного на другого. Его лицо было непроницаемым, но Хонджун видел, как ходили желваки на скулах. — Пойдём, — вдруг сказал Сонхва и взял Хонджуна за локоть. — Проводишь меня до столовой. Свита ахнула. Сан побелел. — Сонхва, ты серьёзно? — выдохнул он. Сонхва даже не обернулся. Они пошли по коридору, и Хонджун чувствовал, как сотни взглядов впиваются в спину. Но важнее всего была рука на его локте — лёгкая, но уверенная. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросил Хонджун, когда они отошли достаточно. — А ты зачем смотришь на меня так, будто напрашиваешься? — вопросом на вопрос ответил Сонхва. — Я не… — Ты смотрел на меня весь урок. И сейчас, когда Сан подошёл, ты смотрел на меня вызывающе. Будто хотел, чтобы он ещё раз тебя побил. Хонджун промолчал. — Это ведь он тебя избил? — спросил Сонхва, останавливаясь. Они стояли в нише у лестницы, где их не было видно. Ким поднял на него глаза. — Какая разница? — Большая. — И что ты сделаешь? Пойдёшь разбираться? — Хонджун усмехнулся. — Ты же сам говорил — он опасен. У него связи. Сонхва смотрел на него долго, очень долго. Потом вдруг поднял руку и осторожно, кончиками пальцев коснулся ссадины на скуле. Тот замер. Кожа горела под этим прикосновением. — Больно? — тихо спросил Сонхва. — Не твоё дело. — Моё. Он убрал руку и отступил на шаг. — Я разберусь. Не лезь больше в драки, особенно с ним. — А то что? — Хонджун не отводил взгляда. Сонхва вдруг тепло улыбнулся. — А то я сам тебя побью за глупость. И ушёл, оставив Хонджуна стоять в нише с бешено колотящимся сердцем. Сан видел всё. Он стоял за углом и смотрел, как Сонхва коснулся лица этого рыжего. Как они говорили. Как Сонхва улыбнулся ему. Внутри всё кипело. — Ну ничего, — прошептал он, сжимая кулаки. — Я тебя достану, рыжий. И ты, Сонхва, тоже пожалеешь. Он развернулся и ушёл, но в голове уже созревал новый план. А Хонджун, вернувшись в класс, сел за парту и весь оставшийся урок смотрел в затылок Сонхва. Настойчиво, неотрывно. Будто хотел прожечь взглядом дыру. Сонхва не оборачивался. Но Хонджун знал — чувствовал спиной, — что тот тоже его видит.

***

Месяц пролетел как один длинный, тягучий кошмар. Сан не трогал Хонджуна в открытую — он стал умнее после того раза. Но школа идеальное место для маленькой, подлой войны. Хонджун находил в рюкзаке приклеенную жвачку, на парте — надписи «рыжий псих», в столовой ему «случайно» проливали сок на форму. Кто-то из дружков Сана толкал в коридоре, делая вид, что не заметил. Кто-то прятал его вещи. Хонджун терпел, потому что знал: если полезет в драку в школе — вылетит. А вылететь сейчас, когда Сонхва начал замечать его, когда между ними появилось это хрупкое, невысказанное что-то… Нет. Он не даст Сану повода. Сонхва… Сонхва был рядом, но как-то странно. Они больше не разговаривали наедине, не встречались на крыше. Но взгляды стали чаще, длиннее. Хонджун ловил их на себе в классе, в коридоре, в столовой. Сонхва смотрел так, будто хотел что-то сказать, но не решался. Иногда, когда Сан слишком громко ржал над очередной шуткой про «рыжего урода», Хонджун видел, как пальцы Сонхва сжимаются в кулаки. Но тот молчал. И Хонджун понимал: у Сонхва свои причины не лезть. Свои страхи. Своя семья, которую надо защищать. Это не злило. Это просто было фактом. Юна бесилась больше всех. — Да как ты терпишь?! — шипела она, когда очередная «случайность» оставила пятно на его любимой футболке. — Это же травля! Надо директору сказать! — И что директор сделает? — Хонджун пожал плечами. — Сан — золотой мальчик. Его папа школу спонсирует. А я — рыжий хулиган с пирсингом. Кому поверят? Юна замолкала, потому что знала: он прав. А потом наступил тот день. Это была пятница. Последний урок отменили, и народ толпился во дворе, кто-то курил за углом, кто-то просто тусовался. Хонджун сидел на скамейке, ждал, когда схлынет толпа, чтобы пойти на остановку. Он не заметил, как вокруг начало собираться кольцо. Сначала просто люди — просто стояли, болтали, но как-то слишком близко. Потом он поднял голову и увидел Сана. Тот стоял в центре этого полукруга, улыбаясь своей ангельской улыбкой. Рядом с ним — трое знакомых амбалов, с которыми он приходил в первый раз. — О, рыжий! — Сан развёл руками. — А мы тебя ищем. Хонджун медленно встал. Внутри всё похолодело. — Чего надо? — Да поговорить, — Сан подошёл ближе. — Ты последнее время какой-то дерзкий стал. Смотришь на моего Сонхва, глаз не отводишь. Я тебя предупреждал, кажется? — Твой Сонхва? — Хонджун усмехнулся. — Он сам сказал, что ты ему никто. Лицо Сана дёрнулось. — Ах ты ж… Он ударил быстро — профессионально, как учили. Хонджун даже не успел среагировать. Удар в челюсть, второй — в живот. Он согнулся, хватая воздух, и тут же получил коленом в лицо. Кровь брызнула из разбитого носа. Вокруг зашумели. Кто-то засвистел, кто-то засмеялся. Круг сомкнулся плотнее — ни пройти, ни вырваться. Хонджун упал на колени, чувствуя, как земля впитывает кровь. — Вставай! — Сан пнул его в бок. — Давай, рыжий, ты же такой смелый! Хонджун попытался подняться, но ноги не слушались. Слишком много ударов. Слишком долго он терпел. Слишком устал. Сан схватил его за волосы, заставляя поднять голову. Рыжие пряди намотались на кулак, боль прострелила кожу головы. — Смотрите на него! — крикнул Сан толпе. — Смотрите на этого урода! Думал, что может перейти мне дорогу? Хонджун смотрел куда-то в сторону, стараясь не видеть эти лица. Но краем глаза заметил движение в толпе. Сонхва. Он стоял в первом ряду. Бледный, с побелевшими губами, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Он смотрел прямо на Хонджуна. И в его глазах было что-то, отчего у Хонджуна сердце пропустило удар. Не жалость. Не презрение. Боль. Настоящая, живая боль. Сан ударил ещё раз. Хонджун упал лицом в пыль, и тут — прорвало. Слёзы хлынули сами. Не от боли — от унижения. От того, что Сонхва это видит. От того, что он такой слабый, такой никчёмный, лежит в грязи, а этот ублюдок пинает его, и он ничего не может сделать. Он зарыдал в голос — как ребёнок, как девчонка, захлёбываясь слезами и кровью. Плечи тряслись, тело била крупная дрожь. Вокруг заржали — кто-то громко, кто-то тихо, но ржали. Сан отпустил его волосы и выпрямился, довольно улыбаясь. — О, смотрите, нытик! Рыжий разнылся, как девка! Хонджун лежал в пыли, сжимая в кулаке зажигалку, и плакал. Ему было всё равно, кто видит. Всё равно, что будет дальше. Он просто лежал и плакал. И вдруг — тишина. Рёв толпы стих. Кто-то ахнул. Хонджун не видел, что происходит, но почувствовал, как воздух вокруг изменился. — Отойди от него. Голос Сонхва. Ледяной, страшный в своём спокойствии. Хонджун повернул голову и сквозь пелену слёз увидел: Сонхва стоял прямо перед Саном. Тот опешил, но быстро взял себя в руки. — Сонхва, не лезь, это не твоё… — Я сказал — отойди. Сонхва шагнул вперёд, и Сан вдруг попятился. Впервые Хонджун видел страх в его глазах. Сонхва был меньше, уже в плечах, но в нём было что-то такое, от чего даже амбалы за спиной Сана замерли. — Ты… ты не посмеешь, — пробормотал Сан. — Твой отец… — Мой отец не узнает, — перебил Сонхва. — А если узнает — мне плевать. А вот твой отец узнает всё. О том, как его сынок собирает толпу и избивает тех, кто слабее. О том, как он годами терроризирует школу. Думаешь, папе понравится, что его золотой мальчик — просто жалкий трус? Сан побелел. — Ты… ты не посмеешь… — Посмею. Они стояли друг напротив друга, и весь двор затаил дыхание. Сан дёрнулся, будто хотел ударить, но Сонхва даже не моргнул. — Ударь, — тихо сказал он. — И я уничтожу тебя. Не сегодня, не завтра, но уничтожу. Ты меня знаешь. Сан отступил. Сплюнул под ноги, махнул рукой своим. — Пошли. Овчинка выделки не стоит. Толпа начала расходиться, но Сонхва даже не посмотрел на них. Он опустился на колени рядом с Хонджуном. — Ты жив? — голос дрогнул. Хонджун поднял на него глаза. Залитые слезами, красные, разбитые. Он попытался улыбнуться, но вышла только болезненная гримаса. — Жив, — прохрипел он. Сонхва молчал. Потом вдруг протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, стёр слезу с его щеки. Задержался на секунду, глядя в глаза. А затем — Хонджун даже не сразу понял, что происходит — Сонхва взял его за подбородок, чуть приподнимая разбитое лицо, и начал стирать кровь рукавом своей идеально белой рубашки. Ткань мгновенно пропиталась красным, пачкая манжету, но Сонхва даже не посмотрел на это. Он вытирал его лицо — осторожно, бережно, будто Хонджун был сделан из стекла. Ссадины, разбитую губу, кровь на подбородке. Пальцы снова коснулись щеки, убирая новую слезу, и на этот раз задержались — тёплые, чуть шершавые. Хонджун замер, боясь дышать. От Сонхва пахло мятой и чем-то дорогим, и этот запах смешивался с запахом крови и пыли. — Грязно же, — прошептал Хонджун, глядя на испорченную рубашку. — Плевать, — тихо ответил Сонхва. — Не дёргайся. И продолжил вытирать его лицо, будто это было самое важное дело в мире. — А ты… ты зачем? — Затем, что я больше не могу на это смотреть, — тихо сказал он. — Затем, что ты… ты дурак. Ты такой дурак. Хонджун замер. — Вставай, — Сонхва помог ему подняться. — Пойдём. Я отведу тебя домой. — А Сан? — Сан больше не тронет тебя. Я обещаю. Они пошли через опустевший двор. Хонджун хромал, опираясь на плечо Сонхва, и чувствовал, как дрожит его рука. — Ты правда это сделаешь? — спросил он. — Расскажешь его отцу? — Не знаю, — честно ответил Сонхва. — Но он этого не знает. А блефовать я умею. Ким хмыкнул разбитой губой. — Ты вообще много чего умеешь, королева. — Помолчи, — беззлобно ответил Сонхва. — Иди давай. Они шли по вечерней улице, и солнце золотило их волосы — рыжие и чёрные. Хонджун хромал, стараясь не переносить вес на Сонхва, но получалось плохо — ноги подкашивались, перед глазами всё плыло. Пак придерживал его за талию, и эта близость пьянила сильнее, чем боль. — Куда мы? — прохрипел Хонджун, когда они свернули не к его остановке. — Ко мне. Тут рядом. Тебе нельзя домой в таком виде, мать испугается. Хонджун хотел возразить, но сил не было. Да и какая разница? Сонхва вёл, а он просто шёл. Дом Сонхва оказался совсем близко — элитная новостройка через два квартала от школы. Высокий забор, домофон с камерой, лифт с зеркалами, в которых Хонджун увидел своё отражение и тут же отвернулся. Зрелище было жалким. Квартира на седьмом этаже встретила их тишиной и запахом дерева и чего-то цветочного. Просторная прихожая, дорогая мебель, на стенах картины. Хонджун почувствовал себя ещё более неуместно — грязный, побитый, в своей дурацкой футболке, вваливается в такую чистоту. — Проходи, — Сонхва помог ему снять кроссовки, сам расстегнул его рюкзак, бросил у входа. — Садись в гостиной, я сейчас. Хонджун прошёл, куда показали. Гостиная оказалась огромной — кожаный диван, стеклянный столик, панорамные окна с видом на город. Он опустился на краешек дивана, боясь испачкать, и уставился в пол. В голове шумело, рёбра ныли, разбитая губа пульсировала болью. Сонхва вернулся быстро. В руках у него был большой пластиковый контейнер — аптечка, судя по крестику на крышке. Он поставил её на столик, сел рядом на корточки и открыл. — Давай посмотрим. — Не надо, — Хонджун дёрнулся. — Сам справлюсь. — Сиди. Голос Сонхва не терпел возражений. Он достал антисептик, ватные диски, бинты, какие-то мази — всего было много, будто он готовился к войне. — Футболку сними. — Чего? — Сними, говорю. Надо рёбра посмотреть. Хонджун замялся, но Сонхва смотрел так, что спорить было бесполезно. Он стянул футболку через голову, зашипев от боли, когда ткань задела разбитое лицо. Сонхва замер. Тело Хонджуна было в синяках. Старые, желтеющие, и новые — лиловые, багровые, расползающиеся по рёбрам и спине. Сан бил не жалея. — Господи, — выдохнул Сонхва. — Как ты вообще… — Нормально всё, — буркнул Хонджун, пытаясь прикрыться. — Не дёргайся. Сонхва смочил ватку антисептиком и осторожно прикоснулся к ссадине на скуле. Хонджун дёрнулся и зашипел сквозь зубы. — Больно? — Нормально. — Врёшь. Терпи. Он обрабатывал раны медленно, тщательно, будто занимался самым важным делом в жизни. Каждое прикосновение было аккуратным — ватка скользила по коже, убирая грязь и запёкшуюся кровь. Хонджун сидел, сжав зубы, и старался не морщиться, но когда Сонхва добрался до разбитой губы, всё же выдал сдавленный звук. — Прости, — прошептал Сонхва. — Сейчас пощипет. Он дул на ранку, и это тепло разливалось по лицу чем-то странным, от чего хотелось закрыть глаза и провалиться в сон. — Я бы сам мог, — пробормотал Хонджун, когда Сонхва взялся за ссадину на подбородке. — Мог, но не сделал бы так хорошо, — Сонхва даже не улыбнулся. Он был сосредоточен, серьёзен, и в глазах его плескалась тревога, которую он не пытался скрыть. Закончив с лицом, он взял какую-то мазь и посмотрел на синяки на рёбрах. — Здесь будет больно. — Давай уже, — Хонджун стиснул зубы. Сонхва начал втирать мазь осторожными круговыми движениями. Пальцы его были тёплыми, и это тепло проникало глубоко, согревая не только кожу. Хонджун смотрел, как эти идеальные пальцы касаются его синяков, и думал о том, что никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. — Ты чего молчишь? — спросил Сонхва, не поднимая глаз. — А что говорить? — Ну… спроси что-нибудь. Или пожалуйся. — Не умею жаловаться. Сонхва усмехнулся — коротко, тепло. — Знаю. Ты вообще много чего не умеешь. Например, драться. — Эй! — Хонджун дёрнулся, но Сонхва придержал его за плечо. — Сиди смирно. Я не в обиду. Просто констатирую факт. — Я умею драться, — буркнул Хонджун. — Просто он… крупнее. И боролся с детства. — Я знаю. — Откуда? Сонхва поднял глаза. В них было что-то тёмное, тяжёлое. — Я про всех всё знаю. Про Сана в том числе. Про его отца. Про то, что он звонил в спортивную школу, чтобы его взяли, а когда не взяли — настоял на своём. — Чего? — Сан много лет добивается, чтобы его любили. Сначала тренеры, потом я, теперь вот… он просто не умеет по-другому. Только силой. Хонджун смотрел на него и видел усталость. Глубокую, взрослую усталость в глазах человека, который слишком рано научился понимать других. — А ты? — спросил он. — Ты умеешь по-другому? Сонхва промолчал. Отложил мазь, взял бинт, начал аккуратно перевязывать самые глубокие ссадины на руках. — Я учусь, — сказал он наконец. — С тобой учусь. Они сидели в тишине, и только шум города доносился из открытого окна. Хонджун смотрел, как закат золотит волосы Сонхва, и думал, что готов терпеть любую боль, только бы он продолжал сидеть рядом. — Готово, — Сонхва убрал аптечку. — В душ потом сходишь, осторожно только. Я дам чистую футболку. — Зачем тебе это? — вырвалось у Хонджуна. Сонхва замер. — Что — это? — Всё. Привёл к себе. Обрабатываешь. Рубашку испортил. — Хонджун кивнул на белый рукав, теперь буро-красный от крови. — Ты же у нас картинка с обложки, а тут я — грязный, побитый, в твоей идеальной квартире. Ещё и плакал как девчонка при всех. — Заткнись. Ким поднял глаза. Сонхва смотрел на него в упор. Взгляд был тяжёлым, но не злым. — Ты не грязный. Ты не побитый. Ты — настоящий. И ты терпел. Ради чего? Ради меня? — Не знаю, — честно ответил Хонджун. — Наверное. Сонхва шагнул ближе. Сел рядом на диван, совсем близко — плечо к плечу. Хонджун чувствовал тепло его тела через ткань футболки. — Больше не надо, — тихо сказал Сонхва. — Ладно? — Что — не надо? — Терпеть. Молчать. Один на один с ним. Хонджун хмыкнул, покосился на него. — А ты что сделаешь? Пак не ответил. Просто смотрел куда-то перед собой, на город за окном. В его глазах отражались первые огни фонарей. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но теперь я тоже буду рядом. Хонджун сглотнул. Сказать на это было нечего, да и горло перехватило. Он просто сидел и смотрел, как за окном зажигаются окна в домах напротив. Плечо Сонхва касалось его плеча. Тёплое, живое. Хонджун сжимал в кармане зажигалку с инициалами PS и почему-то не хотел уходить. Никуда. Ни сейчас, ни вообще. — У тебя тут красиво, — сказал он, чтобы хоть что-то сказать. — Оставайся, — ответил Сонхва. — Если хочешь. Маме я позвоню, скажу, что ты у друга. — А вдруг Сан… — Не придёт. Он меня боится. Сильнее, чем я думал. Хонджун повернул голову, посмотрел на него. Сонхва поймал взгляд и чуть улыбнулся — устало, но тепло. — Серьёзно? Боится? — Хонджун приподнял бровь. — Такой огромный — и тебя? — Боится, — Сонхва пожал плечами. — Потому что знает: если я захочу, я его уничтожу. Не кулаками — другими способами. — А почему тогда терпишь? — Хонджун нахмурился. — Если можешь уничтожить? — Потому что война с ним — это война с его отцом. А я не хочу втягивать семью. Хонджун замолчал, переваривая. Потом тихо сказал: — А я думал, ты бесстрашный. — Бесстрашных не бывает, — Сонхва усмехнулся. — Бывают те, кто умеют прятать страх. Я боюсь за близких. — А я? Сонхва задержал на нём взгляд. Долгий, тяжёлый, такой, от которого внутри всё переворачивалось. — А ты теперь тоже близкий, — просто сказал он. Хонджун отвернулся к окну, потому что иначе не смог бы скрыть, что творится у него на лице. Щёки горели, сердце колотилось где-то в горле. — Дурак, — выдохнул он. — Сам такой, — беззлобно ответил Сонхва. Они сидели молча. За окном догорал закат, небо из оранжевого становилось тёмно-синим, где-то в этой глубине уже зажигались первые звёзды. Город внизу гудел, но здесь, в этой комнате, было тихо. Ким смотрел в окно, но видел не огни, а отражение Сонхва в стекле. Тот сидел неподвижно, глядя куда-то в сторону, и на его лице не было обычной маски — усталое, спокойное, почти беззащитное. — Есть хочешь? — вдруг спросил Сонхва. Хонджун моргнул. — Чего? — Есть, говорю, хочешь? — Сонхва повернулся к нему. — Ты целый день в школе, потом это… Я могу что-нибудь сделать. Ну или разогреть. Хонджун хотел отказаться — привычка, вечная защита «я сам справлюсь», — но живот предательски заурчал. Он и правда не ел с утра, если не считать коробки сока, которую Юна сунула ему на перемене. — Ну… можно, — выдавил он. Сонхва кивнул и поднялся. На секунду задержал взгляд на Хонджуне, будто проверяя, не свалится ли тот в обморок, и пошёл на кухню. Ким остался один. Посидел ещё минуту, прислушиваясь к звукам — включился холодильник, зашумела вода, звякнула посуда. Потом встал и, прихрамывая, двинулся на кухню. Кухня оказалась светлой, белой, с большим окном и деревом в отделке. Пак стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюльке. Он переоделся в домашнее — серые спортивные штаны и свободную футболку, волосы чуть растрёпаны, челка падает на глаза. Без школьной формы, без этой своей идеальной укладки он выглядел… проще. Хонджун поймал себя на том, что разглядывает его, и отвёл взгляд. — Ты чего встал? — спросил Сонхва, не оборачиваясь. — Сидел бы. — Надоело сидеть. Хонджун прислонился к косяку. Сонхва двигался по кухне уверенно, привычно — достал тарелки, нарезал хлеб, бросил в суп зелень. Обычные домашние дела. — Не думал, что ты умеешь готовить, — сказал Хонджун. — А что, по мне не видно? — Ну… ты в школе такой… — Хонджун замялся, подбирая слово. — Весь из себя. — Какой — весь из себя? — Сонхва обернулся, в глазах мелькнула усмешка. — Ну, идеальный. Неприступный. Как будто тебе ничего не надо, кроме как стоять и чтобы все вокруг бегали. Сонхва хмыкнул и снова отвернулся к плите. — Люди редко бывают такими, какими кажутся. — Это ты про себя? — Про всех. Хонджун помолчал, наблюдая, как Сонхва разливает суп по тарелкам. — А где твои? — спросил он. — В командировке. Отец часто уезжает, мама с ним. Я тут один. — Не скучно? Сонхва пожал плечами, ставя перед ним тарелку. — Привык. Хонджун сел за стол. Суп пах домашним, тёплым — курица, зелень, лапша. Он осторожно попробовал и чуть не зажмурился. Горячее, вкусное. — Вкусно, — сказал он удивлённо. — А ты сомневался? — Сонхва сел напротив, подперев щеку рукой. — Ешь давай. Тебе силы нужны. — А ты? — Я не голоден. Хонджун ел, чувствуя на себе взгляд. Сонхва смотрел не нагло, не пристально — просто смотрел, задумчиво, будто решал какую-то задачу. — Чего? — не выдержал Хонджун. — Думаю, — ответил Сонхва. — О чём? — О тебе. Хонджун поперхнулся. Откашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони. — И что ты обо мне думаешь? Сонхва чуть наклонил голову, разглядывая его. — Что ты странный. В хорошем смысле. Обычно люди после того, как их избили, либо бегут жаловаться, либо прячутся. А ты сидишь тут, ешь суп и даже не спрашиваешь, зачем я тебя привёл. — А зачем? — Не знаю. — Сонхва пожал плечами. — Наверное, чтобы убедиться, что ты в порядке. — Я в порядке. — Врёшь. Хонджун отложил ложку. — Ну допустим. И что? Сонхва не ответил. Просто смотрел на него — долго, пристально, будто видел что-то, чего другие не замечали. — Знаешь, — сказал он наконец, — в школе все чего-то хотят от меня. Дружбы, внимания, связей. А ты… ты просто есть. И тебе плевать, кто я. — Не плевать, — вырвалось у Хонджуна. Тишина. Сонхва замер, в глазах мелькнуло что-то — удивление? Вопрос? — В смысле? — спросил он тихо. Хонджун понял, что ляпнул лишнего. Щёки загорелись, он уставился в тарелку. — В смысле… не плевать. Ты… другой. Я не знаю, как объяснить. Сонхва молчал. Потом вдруг протянул руку через стол и осторожно коснулся его пальцев. Хонджун вздрогнул, но не убрал руку. — Не надо объяснять, — тихо сказал Сонхва. — Я понимаю. Он убрал ладонь и отвёл взгляд к окну. За стеклом город уже зажёг огни — жёлтые, белые, оранжевые, они мерцали в вечерних сумерках. — Красиво у тебя тут, — сказал Хонджун, чтобы нарушить тишину. — Да. Я люблю смотреть по вечерам. — О чём думаешь, когда смотришь? Сонхва усмехнулся. — О разном. О том, сколько людей там внизу. О том, что у каждого своя жизнь. О том, что мы все такие маленькие на самом деле. — Философ. — А ты нет? Хонджун подумал. — Я больше про то, что здесь и сейчас. Что будет завтра — неизвестно. Надо жить сегодня. Сонхва повернулся к нему. В глазах плясали отблески огней. — Ты поэтому полез на Сана? — Не знаю. Наверное, просто достало. — Достало что? — Всё. Что он лезет. Что ты… — Хонджун осекся. — Что я? — Что ты рядом с ним. Что смотришь, но ничего не делаешь. Сонхва опустил глаза. — Я не мог. — Знаю. — Хонджун вздохнул. — Ты же говорил. Семья, связи, всё такое. Я понимаю. — Правда понимаешь? — Угу, — кивнул Хонджун. Помолчал, а потом спросил тише: — А если не секрет... кто они? Твои родители? Сонхва долго смотрел в окно. Потом сказал, не оборачиваясь: — Мой отец — судья в городском суде. А мать — начальник отдела в департаменте образования. Звучит круто, да? — Он усмехнулся горько. — Но отец Сана — заместитель прокурора города. Они с моим отцом не просто знакомы — они старые друзья, вместе на рыбалку ездят, у них дачи по соседству. Если Сан пожалуется папе, что я его унизил — даже если Сан будет неправ — разборки пойдут на уровне «твой сын обидел моего сына». А мой отец... он очень ценит репутацию. И дружбу с прокуратурой. Если я создам проблемы — он меня не поймет. Скажет: «Ты приносишь неприятности семье». И будет прав с его точки зрения. Хонджун молчал, переваривая. Сонхва наконец повернулся к нему, и в глазах у него была такая усталость, будто он нёс этот груз годами. — Сан однажды сказал мне прямо: «Тронешь меня — я добьюсь, чтобы твоего отца понизили. Или мать уволили. У моего папы рычагов достаточно». И я знаю — это не пустые угрозы. У нас уже был случай два года назад: один учитель отказался ставить Сану зачёты. Его через месяц уволили «по собственному желанию». Так что да, я терплю. Потому что если я сорвусь — пострадают не только я и моя семья. Пострадают все, кто ко мне приближен. — Как я, — тихо сказал Хонджун. Не вопрос — утверждение. Сонхва не ответил. Только посмотрел на него — долго, тяжело, и в этом взгляде было всё: и вина, и благодарность, и что-то ещё, от чего у Хонджуна сжалось сердце. Они сидели молча. Где-то внизу просигналила машина, залаяла собака. Обычные вечерние звуки. — Оставайся, — сказал Сонхва, и в голосе его впервые за весь вечер не было той ледяной нотки, только тихая просьба. — Переночуешь. Завтра вместе пойдём. Хонджун помолчал, потом кивнул. — Ладно. Сонхва поднялся, забрал пустую тарелку. — Пойдём, покажу, где спать будешь. И надо бы лёд на синяки приложить, а то завтра ещё хуже будет. — Сам справлюсь. — Не сомневаюсь. Но я всё равно сделаю. Хонджун пошёл за ним, прихрамывая. И вдруг подумал: странно. Ещё утром он был сам по себе. А сейчас идёт за Сонхва в его комнату, и это кажется правильным. Сонхва обернулся на пороге. — Ты идёшь? — Иду. Хонджун двинулся за ним, и почему-то улыбнулся. Дурак. — Проходи, — Сонхва толкнул дверь и включил свет. Хонджун шагнул внутрь и замер. Комната оказалась... не такой, как он ожидал. Почему-то он думал, что увидит что-то стерильное, минималистичной, как в журналах. Но здесь было уютно. Большая кровать у стены, застеленная тёмно-серым пледом. Письменный стол у окна, на нём ноутбук и стопка книг. И главное — целый стеллаж вдоль стены, заставленный коробками и фигурками. Хонджун подошёл ближе, разглядывая. Лего. Много лего. Собранные модели — звездолёты, машины, архитектурные сооружения — стояли на полках в идеальном порядке. Ни пылинки, ни одного смещённого элемента. — Ты что, собираешь? — удивлённо спросил он. — Собирал, — Сонхва пожал плечами. — Сейчас реже. Времени нет. — Сколько их? — Не считал. Штук тридцать, наверное. Хонджун провёл пальцем по краю полки — чисто. Оглядел комнату: кровать заправлена идеально, ни складки, вещи в шкафу, судя по приоткрытой дверце, разложены по цветам и типам. На столе ни пылинки, провода аккуратно собраны в специальный органайзер. — У тебя тут... — Хонджун замялся. — Как в музее. — Что? — Сонхва не понял. — Ну, чисто. Слишком чисто. Ты реально каждую складочку отпариваешь? Сонхва усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то — то ли смущение, то ли гордость. — Не люблю беспорядок. Успокаивает, когда всё на своих местах. — А если я сейчас сяду на кровать и помну покрывало? — Сядешь — значит, так надо, — спокойно ответил Сонхва. — Вещи должны служить людям, а не наоборот. Хонджун хмыкнул и, словно проверяя, плюхнулся на кровать. Плед действительно смялся под ним. Сонхва даже бровью не повёл. — Проверяешь? — Ага. — И как результат? — Ты странный, — честно сказал Хонджун. — У тебя тут всё по линеечке, лего коллекционируешь, а на то, что я кровью твою рубашку испортил, даже не посмотрел. Сонхва подошёл к стеллажу, поправил одну из фигурок — хотя она и так стояла ровно. — Рубашку можно постирать. Лего можно собрать заново, если упадёт. А вот людей... людей не починишь, если сломаются. Хонджун замер. Слова эти прозвучали слишком серьёзно для обычного разговора. — Ты про кого? — тихо спросил он. Сонхва обернулся. В свете настольной лампы его лицо выглядело мягче, чем обычно. — Про всех. Про тебя. Про себя. Про то, что некоторые вещи важнее порядка. Хонджун отвернулся, уставился на лего. Сердце колотилось где-то в горле. — Красивые, — сказал он, кивая на полку. — Долго собирал? — Самую большую, звезду смерти, два месяца. Вечерами. — Два месяца? — Хонджун присвистнул. — Я б сошёл с ума. — А я люблю, — Сонхва подошёл ближе, сел рядом на кровать. — Когда собираешь, голова отдыхает. Ни о чём не думаешь, только детальки. — Медитация, что ли? — Вроде того. Они сидели рядом, плечом к плечу, глядя на стеллаж с лего. За окном окончательно стемнело, город горел огнями. Хонджун чувствовал тепло Сонхва через ткань футболки и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть момент. — Знаешь, — сказал он тихо, — я думал, ты другой. — Какой? — Ну... Холодный. Неприступный. А ты... — А я? — Ты просто человек, — Хонджун повернулся к нему. — Который лего собирает и суп варит. Сонхва улыбнулся — уголками губ, но тепло. — Ты тоже не такой, как я думал. — А какой я, по-твоему? — Дерзкий. Громкий. Но внутри... внутри ты боишься. Так же, как все. Хонджун хотел возразить, но не смог. Потому что это была правда. — И что? — спросил он вместо этого. — И ничего. Это нормально. Я тоже боюсь. — Чего? Сонхва посмотрел на него долгим взглядом. — Многого. Что не справлюсь. Что подведу семью. Что останусь один. — Ты не один, — вырвалось у Хонджуна. Сонхва замер. В глазах мелькнуло что-то — удивление? Надежда? — С чего ты взял? Хонджун пожал плечами, глядя в пол. — Ну... я же здесь. Тишина. Длинная, тягучая, но не тяжёлая. — Да, — тихо сказал Сонхва. — Ты здесь. Они сидели молча, глядя на огни за окном. Хонджун сжимал плед и думал о том, что никогда ещё не чувствовал себя так спокойно. — Лёд надо приложить, — напомнил Сонхва, нарушая тишину. — А то завтра опухоль не спадет. — Ага, — Хонджун кивнул. — Посиди, я сейчас. Сонхва вышел. Хонджун откинулся на кровати, глядя в потолок. Белый, чистый, ни пятнышка. Комната пахла тем самым парфюмом Сонхва, смешанным с чем-то домашним. Пак вернулся быстро. В руках — полотенце, а в нём что-то холодное, судя по тому, как он держал его на весу. — Ложись, — сказал он, кивая на подушку. Хонджун послушно откинулся на спину, чувствуя, как пружинит кровать. Сонхва сел рядом на край, развернул полотенце — внутри оказался пакет со льдом, завёрнутый в тонкую ткань. — Замри, — тихо сказал он и приложил холод к щеке Хонджуна. Тот дёрнулся — ледяное прикосновение обожгло разгорячённую кожу. — Холодно! — Терпи, — Сонхва придержал пакет рукой, не давая отстраниться. — Надо, чтобы опухоль спала. Хонджун зашипел сквозь зубы, но терпел. Сонхва сидел совсем близко — Хонджун видел его колено в каком-то сантиметре от своего плеча, чувствовал тепло его тела сквозь ткань. И этот запах — мята, чистота, что-то неуловимо домашнее. — Долго ещё? — спросил Хонджун, косясь на него. — Сколько надо, — Сонхва даже не улыбнулся. Смотрел на его лицо внимательно, изучающе. — Синяк будет знатный. — Не в первый раз. — А в первый когда был? — В детстве. Во дворе с пацанами подрался. — И кто победил? — Я, — Хонджун усмехнулся разбитой губой. — Но им было по шесть лет, так что не считаетсся. Сонхва фыркнул. Коротко, почти неслышно, но Хонджун уловил. — Ты смеёшься? — Нет. Улыбаюсь. — А какая разница? — Большая, — Сонхва чуть поправил лёд на щеке. — Смеются над кем-то. Улыбаются — кому-то. Хонджун замер. Эти слова повисли в воздухе между ними, и он не знал, что на них отвечать. Щёки и так горели от холода, но сейчас, кажется, добавилось ещё и другое тепло. Он перевёл взгляд на потолок. Белый, идеальный, без единой трещинки. — У тебя тут всё такое... — начал он. — Какое? — Правильное. Чистое. Как будто не живут, а экспонаты хранят. Сонхва промолчал. Потом вдруг убрал лёд, отложил в сторону. — Хватит наверное. Потом ещё раз повторим. Он сидел рядом, глядя куда-то в сторону, и Хонджун видел, как он теребит край пледа — единственная неидеальная деталь в этой комнате. — А где спишь ты? — спросил Хонджун, чтобы хоть что-то сказать. — Здесь, — Сонхва кивнул на кровать. — А я? — Тоже здесь. Если хочешь. Хонджун сел резко, забыв про боль в рёбрах. — В смысле? Сонхва посмотрел на него спокойно. — Кровать широкая. Места хватит. Или ты на диване хочешь? — Я... — Хонджун замялся. — Не знаю. — Решай. Мне без разницы. Но по тому, как Сонхва отвёл глаза, Хонджун понял — не без разницы. Совсем не без разницы. — Знаешь, — вдруг сказал Хонджун, не глядя на него, — я никогда не ночевал у... ну, у друзей. Почти. — А у меня вот часто ночевали, — Сонхва пожал плечами. — Раньше. Пока Сан не начал всех отваживать. — А теперь? — Теперь только ты. Хонджун сглотнул. — И как тебе? — Не знаю, — честно ответил Сонхва. — Ещё не понял. Но, кажется, нормально. — Нормально, — повторил Хонджун и улыбнулся разбитой губой. Сонхва поднялся. — Посиди, я принесу тебе во что переодеться. Он вышел и через минуту вернулся — в руках мягкая серая футболка и пижамные штаны, а ещё зубная щётка в упаковке. — Держи, — протянул он Хонджуну. — Штаны длинноваты, подогнуть можно. Щётка новая. Хонджун взял вещи, повертел в руках. Футболка пахла тем же, чем пахло от Сонхва — мятой и чистотой. — Спасибо, — буркнул он. — Футболку я уже в ванную положил, — сказал Сонхва. — Ту, в которой ты был. А брюки оставь там, когда пойдёшь мыться. Я потом заберу и закину в стирку. К утру высохнут. — А рубашка твоя? — И её заберу. Хонджун кивнул, поднялся и, придерживая на себе штаны, направился в ванную. В небольшой светлой комнате на полотенцесушителе аккуратно лежала его собственная футболка — та самая, которую он снял ещё при обработке ран. Сонхва, видимо, захватил её заранее, чтобы позже забрать в стирку вместе с брюками. Рядом висело чистое полотенце. Он быстро ополоснулся, стараясь не задеть синяки, надел принесённую одежду и вышел. Сонхва сидел на кровати, листая что-то в телефоне. Увидев Хонджуна, отложил его. — Нормально? — Ага, — Хонджун провёл рукой по влажным волосам. — Футболка твоя мягкая. — Рад, что понравилась. Хонджун подошёл к кровати, сел рядом. Тишина была уютной, но в ней чувствовалось что-то недосказанное. — Брюки я в ванной оставил, — напомнил он. — Сейчас заберу, — Сонхва встал. — Посиди пока. Он вышел, а через минуту Хонджун услышал, как в коридоре открылась дверца стиральной машины, зашумела вода. Потом шаги — Сонхва вернулся. — Готово, — сказал он, садясь обратно. — Завтра будут сухие. — Спасибо, — снова повторил Хонджун. — Перестань благодарить, — Сонхва усмехнулся. — Неловко как-то. — Привычка. — Отвыкай. Они помолчали. Хонджун смотрел на стеллаж с лего, на идеально заправленную кровать, на самого Сонхва — расслабленного, в домашней футболке, с чуть влажными после душа волосами. — Знаешь, — сказал Хонджун, — я думал, у тебя тут всё стерильное, как в операционной. А оно... живое. — Живое? — Ну, лего эти. Книги. Даже ты — живой, хоть и прикидываешься ледышкой. Сонхва улыбнулся — открыто, тепло. — Только тебе говорю, что прикидываюсь. — Значит, я особенный? — Выходит, что так. Хонджун отвернулся, пряча улыбку. За окном давно стемнело, город мерцал тысячами огней. — Спать будем? — спросил он. — Давай, — Сонхва поднялся и подошёл к выключателю. — Ты с какой стороны привык? — Мне без разницы. — Тогда давай ты у стены. Я по краю обычно. Хонджун послушно перебрался ближе к стене, забрался под плед. Сонхва лёг рядом, выключил свет. В темноте комната стала другой — тихой, почти сказочной. Сквозь шторы пробивался свет фонарей, рисовал полосы на потолке. — Сонхва, — позвал Хонджун. — М? — А завтра что будет? — Завтра будет завтра, — тихо ответил Сонхва. — А сейчас спи. — А если Сан... — Не думай о нём. Хонджун повернул голову, вглядываясь в темноту. Сонхва лежал на спине, глядя в потолок. Их плечи почти касались. — Спокойной ночи, — прошептал Хонджун. — Спокойной. Хонджун закрыл глаза, но сон не шёл. Слишком много мыслей крутилось в голове. Рядом лежал Сонхва — он чувствовал его дыхание, ровное и спокойное. Или только казавшееся спокойным? — Не спишь? — тихо спросил Хонджун в темноту. Пауза. Сонхва ответил — хрипло, будто его застали врасплох: — Нет. — О чём думаешь? Сонхва долго молчал. Хонджун уже решил, что не ответит, но вдруг услышал: — Я не сплю ночами, понял? — голос Сонхва звучал глухо, срывался. — Смотрю в потолок и думаю: может, сегодня хватит? Может, пойти к отцу и сказать всё? А потом представляю, как он смотрит на меня. Как говорит: «Ты разрушил мою карьеру. Ты — моё разочарование». И я... я просто не могу. Я не герой. Я человек, который боится. Боится, что меня раздавят. Боится, что моя мать останется без работы. Боится, что отец будет ненавидеть меня до конца жизни. Я знаю, что это трусость. Я сам себя ненавижу за это. Но я не знаю, как переступить через страх. Пока не знаю. Он замолчал. Хонджун слышал, как дрожит его дыхание. В темноте не было видно лица, но он знал — Сонхва кусает губы, сдерживаясь. — Я не прошу тебя меня оправдывать, — добавил Сонхва глухо. — Я просто хочу, чтобы ты понимал: я не бездействую, потому что мне всё равно. Я бездействую, потому что боюсь потерять всё. Но с тобой... с тобой я начал чувствовать, что это не навсегда. Что, может быть, я смогу. Хонджун молчал. Сердце колотилось где-то в горле. Ему хотелось сказать что-то правильное, но слова не находились. Вместо этого он просто протянул руку в темноте и нашёл ладонь Сонхва. Сжал её — крепко, молчаливо. Сонхва вздрогнул, но не отстранился. Через секунду его пальцы ответили — несмело, будто впервые. Так они и лежали — держась за руки в темноте, глядя каждый в свой потолок. Хонджун закрыл глаза и провалился в сон — тёплый, безопасный, впервые за долгое время. Ночью он спал как убитый. Сказывался и адреналин, и боль, и просто вымотанность за последние недели. Он даже не пошевелился, когда стиральная машина в коридоре издала финальный сигнал. Не слышал, как Сонхва тихо встал, как босиком прошлёпал на кухню, как возился с вещами, развешивая их на сушилке. Пак действовал почти на автомате — сонный, в одной футболке, он аккуратно расправил джинсы Хонджуна, свою рубашку, его футболку. Пальцы нащупали прищепки, закрепили всё на сушилке. В голове было пусто и спокойно. Он вернулся в комнату, бесшумно лёг на свою половину кровати. Повернул голову и замер. Хонджун спал на боку, подложив ладонь под щёку. Во сне его лицо разгладилось, исчезла обычная настороженность, хмурость. Рыжие волосы разметались по подушке, разбитая губа припухла, но сейчас это не выглядело страшно — только делало его каким-то… беззащитным. Почти ребёнком. Как маленький, — подумал Сонхва и сам удивился этой мысли. Он никогда не думал о других так. Ни о ком. Он осторожно, боясь разбудить, протянул руку и чуть поправил край пледа, укрывая плечо Хонджуна. Тот вздохнул во сне и затих. Сонхва улыбнулся в темноте и закрыл глаза.

***

Утром их ждал холодный душ — буквально. Горячая вода в доме была, но Хонджун, когда проснулся и понял, где находится, чуть не свалился с кровати. Сонхва уже не спал, сидел на кухне с чашкой кофе, одетый в школьную форму. — Доброе, — сказал он спокойно. — Завтрак на столе. Вещи твои сухие, я погладил. — Ты… что? — Хонджун моргнул. — Погладил. У меня утюг с отпаривателем, быстро. Хонджун посмотрел на свои джинсы и футболку — идеально выглаженные, пахнущие свежестью. Рядом висела рубашка Сонхва — белая, чистая, ни пятнышка. — Ты вообще человек? — вырвалось у Хонджуна. — Вроде да, — Сонхва усмехнулся. — Ешь давай, через полчаса выходим.

***

В школу они вошли вместе. Это был вызов. Сонхва шёл чуть впереди, но рядом, так, что их плечи почти касались. Хонджун чувствовал на себе сотни взглядов — удивлённых, любопытных, злых. Шёпот разлетался, как круги по воде. — Смотри, это тот рыжий, которого вчера… — Идёт с Сонхва, ты видела? — А что у них? — Сан говорил, он к Сонхва подкатывает… — А сам Сан где? Хонджун сжал зубы и шёл дальше. Рядом был Сонхва, и это было главное. Сан ждал их у входа в класс. Прислонился к стене, скрестив руки на груди, и смотрел с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг плавился. — Явились, — процедил он, глядя на Хонджуна. — Не ссыкотно? Вчера рыдал как тёлка, а сегодня уже с королевой под ручку? Хонджун остановился. Сонхва шагнул вперёд, загораживая его. — Сан, отойди. — А то что? — Сан усмехнулся, но отошёл. — Ладно-ладно. Я подожду. Рано или поздно этот рыжий снова окажется один. Он ушёл в класс, толкнув плечом кого-то из первогодок. — Не обращай внимания, — тихо сказал Сонхва. — Он просто бесится. — Ага, — Хонджун кивнул, но внутри всё кипело.

***

Прошло две недели. Синяки на лице Хонджуна сменили цвет с лилового на жёлтый и почти сошли. Рёбра ещё ныли, если резко повернуться, но в целом организм справлялся. Как на собаке заживает — мама всегда так говорила, и тут это оказалось правдой. Они с Сонхва теперь везде были вместе. Не демонстративно, не нарочно — просто так сложилось. Сидели рядом на уроках, вместе ходили в столовую, встречались взглядами в коридоре. Сан больше не лез — после того случая он будто выжидал, скалился издалека, но в открытую не нападал. Юна радовалась за них больше всех. — Ну наконец-то! — сказала она, когда они втроём сидели на лавочке во дворе. — А то я уж думала, вы вечность будете друг на друга пялиться и молчать. — Мы не пялились, — буркнул Хонджун. — Ага, не пялились. Я вообще слепая. Сонхва только улыбался в сторону. Но спокойствие не могло длиться вечно.

***

Это случилось в четверг, после уроков. Хонджун задержался в классе — учительница попросила помочь с тетрадями. Когда он вышел в коридор, школа уже почти опустела. Только где-то в конце, у лестницы, мелькнули знакомые фигуры. Он подошёл ближе и замер. Сан стоял напротив Сонхва, схватив его за запястье. Держал крепко, так, что на коже проступили белые следы. Сонхва пытался выдернуть руку, но Сан не отпускал. — Ты что творишь? — голос Сана был злым, грубым, совсем не таким, каким он обычно говорил с Сонхва. — Я смотрю, ты с этим рыжим вообще не расстаёшься? Забыл, кто тебе друг? Кто тебя от всяких проблем отмазывал? — Отпусти, — Сонхва говорил спокойно, но в голосе звенел металл. — Сейчас же. — Не отпущу, пока не объяснишь! Что ты в нём нашёл? В этом… уроде? Он же нищий, у него ни связей, ни будущего! — Заткнись. — А то что? — Сан дёрнул его за руку, притягивая ближе. — Ты мне угрожать будешь? Ты, королева? Без меня ты никто, понял? Без моей семьи твоя семья… Дальше Хонджун не слушал. Он не помнил, как подлетел. Как размахнулся. Как его кулак впечатался в челюсть Сана с такой силой, что тот отлетел к стене и осел на пол. В голове было пусто и горячо. Только одно билось: «Не смей. Не смей его трогать. Не смей так с ним говорить». Сан сидел на полу, держась за лицо, и смотрел на Хонджуна с изумлением. Из разбитой губы текла кровь. — Ты… — выдохнул он. — Ты охуел? — Ещё раз тронешь его, — Хонджун дышал тяжело, кулаки сжаты, — я тебя убью. Понял? Не просто побью — убью. Сонхва стоял за его спиной, молча. Хонджун чувствовал его взгляд — удивлённый, растерянный, но в то же время… тёплый? Сан поднялся, шатаясь. Вытер кровь рукавом, посмотрел на них двоих — и вдруг усмехнулся. — Ладно, — сказал он хрипло. — Ладно. Вы пожалеете. Оба. Он развернулся и ушёл, хромая. Тишина. Только гул ламп где-то в коридоре. Хонджун обернулся к Сонхва. — Жив? — Жив, — Сонхва смотрел на него странно. — Ты… зачем? — А ты не понял? — Хонджун всё ещё тяжело дышал. — Он тебя хватал. Говорил так… Нельзя так с тобой. — Хонджун… — Нет, ты видел? Он тебя за руку схватил, как вещь какую-то! А ты терпишь? Сколько можно терпеть?! Сонхва шагнул ближе. Осторожно взял его за запястье — то самое, которым Хонджун только что бил. Пальцы дрожали. — Успокойся, — тихо сказал он. — Всё уже. Всё хорошо. — Не хорошо, — Хонджун мотнул головой. — Он ещё вернётся. — Вернётся. Но теперь я не один. Хонджун замер. Посмотрел в глаза Сонхва — тёмные, спокойные, но с искоркой чего-то, что он не мог назвать. — Ты… не злишься? — спросил он. — За что? — Что я влез. Что ударил. Сонхва улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, которую Хонджун видел только дома. — Ты за меня заступился, — просто сказал он. — С чего бы мне злиться? Хонджун выдохнул. Адреналин отпускал, и на смену ему приходила дрожь. — Пойдём отсюда, — Сонхва потянул его за руку. — Ко мне. Переночуешь. — А если… — Ничего не если. Пойдём. Они пошли к выходу. Хонджун всё ещё чувствовал, как колотится сердце, но рядом был Сонхва, и это делало всё остальное неважным. — Спасибо, — вдруг тихо сказал Сонхва, когда они вышли на улицу. — За что? — За то, что не побоялся. Ким посмотрел на него, на закатное солнце в его волосах, и вдруг понял: он готов на всё. На любые драки, на любую боль, только бы этот человек был рядом и улыбался вот так — тепло, по-настоящему.

***

В квартире Сонхва было тихо и темно. Только свет от фонарей пробивался сквозь шторы, рисуя полосы на полу. Они вошли, скинули обувь, и Хонджун вдруг осознал, как сильно дрожат руки. — Сядь, — Сонхва кивнул на диван в гостиной. — Я посмотрю твою руку. — Нормально всё, — Хонджун попытался отмахнуться, но Сонхва уже тянул его за запястье, усаживая. — Сиди. Он ушёл за аптечкой, а Хонджун остался в полумраке, слушая, как колотится сердце. Адреналин отпускал, и на смену приходила странная опустошённость пополам с нежностью. Он только что вмазал Сану. За Сонхва. И ни капли не жалел. Сонхва вернулся быстро, сел рядом на корточки, взял его руку. Костяшки были сбиты, кожа кое-где лопнула, запеклась кровь. — Больно? — тихо спросил он, обрабатывая ранки антисептиком. — Не, — Хонджун поморщился, но скорее для вида. На самом деле он почти не чувствовал боли. Только тепло пальцев Сонхва на своей коже. — Врёшь. — А если и вру? Сонхва поднял глаза. В полутьме они казались тёмными, глубокими, с отблесками уличных огней. — Тогда скажи правду, — попросил он. — Какую? — Зачем ты это сделал? Хонджун замер. Сонхва продолжал обрабатывать ссадины, но теперь каждое прикосновение отдавалось током. — Ты знаешь, — хрипло ответил он. — Хочу услышать. — Он тебя тронул. Схватил. Говорил так… — Хонджун сглотнул. — Я не мог смотреть. Сонхва отложил ватку, поднялся и сел рядом на диван. Вплотную. Хонджун чувствовал его дыхание, запах — мята, чистота, что-то родное. — Ты за меня заступился, — тихо сказал Сонхва. — Опять. — А ты опять меня спасал. В прошлый раз. — Мы квиты? — Не считал. Сонхва усмехнулся — коротко, тепло. А потом вдруг поднял руку и осторожно коснулся щеки Хонджуна. Тот замер, боясь дышать. — Можно? — спросил Сонхва шёпотом. — Что? — Поцеловать тебя. Хонджун не ответил. Вместо этого он сам подался вперёд и прижался к его губам. Это было осторожно, почти невесомо — Сонхва всё ещё боялся сделать больно, трогать зажившую губу. Но Хонджун притянул его ближе, углубляя поцелуй, и Сонхва выдохнул, расслабляясь. Руки легли на плечи, зарылись в рыжие волосы. Тихий влажный звук поцелуя — и сердце пропускает удар. Они целовались долго, жадно, будто навёрстывая всё то время, что смотрели друг на друга издалека. Хонджун чувствовал, как внутри разгорается огонь — не злой, не драчливый, а совсем другой. Тёплый, тягучий, от которого хотелось прижиматься ещё теснее. Он гладил Сонхва по спине, чувствуя, как тот дрожит под пальцами. — Сонхва, — выдохнул он в перерыве между поцелуями. — М? — Я… — Знаю. Сонхва снова поцеловал его — медленно, глубоко, и Хонджун понял, что готов на всё. Дыхание Сонхва сбивалось, становилось горячим; пальцы сильнее сжались на затылке, притягивая ближе. Хонджун выдохнул ему в губы, обхватил ладонями талию, приподнимая — и Сонхва послушно переместился, садясь к нему на бёдра. Руки сами скользнули под край рубашки — ткань тонкая, почти невесомая, а под ней горячая кожа, узкая талия. Хонджун обвёл её ладонями, удивляясь контрасту: как можно быть таким сильным снаружи и таким хрупким внутри? Эта мысль смешалась с желанием и нежностью, от которых захватывало дух. — Ты чего замер? — шепнул Сонхва, касаясь губами его шеи, и от этого прикосновения по позвоночнику пробежали мурашки. — Думаю, — выдохнул Хонджун, продолжая оглаживать пальцами его бока. — Какой же ты... Как можно быть таким... — Сам такой, — Сонхва усмехнулся и прикусил мочку его уха, задевая пирсинг. Хонджун вздрогнул, бёдра дёрнулись навстречу. — Не дразнись. — А то что? Вместо ответа Хонджун снова поцеловал его — жадно, но бережно, чувствуя, как внутри разгорается пламя. Губы Сонхва были мягкими, тёплыми, пахли мятой и чем-то неуловимо сладким. Хонджун прикусывал нижнюю губу, проводил языком, ловя ответные движения — несмелые, но такие же голодные, будто Сонхва тоже ждал этого вечность. Пальцы сами принялись расстёгивать пуговицы на его рубашке. Хонджун делал это медленно, нарочно медленно, касаясь кожи при каждой расстёгнутой пуговице. Сонхва вздрагивал и выдыхал ему в рот короткие, прерывистые звуки, от которых у Хонджуна подкашивались локти. — Тороплюсь? — шепнул он, отрываясь от губ и целуя его скулу, линию челюсти, спускаясь к шее. — Нет, — выдохнул Сонхва, запрокидывая голову, открывая доступ. — Не торопишься. Хонджун целовал его шею — там, где бился пульс, чувствуя, как тот ускоряется под губами. Пальцы справились с последней пуговицей, рубашка распахнулась, открывая грудь, живот, ключицы. Кожа Сонхва в полумраке светилась, и Хонджун замер, разглядывая. — Красивый, — выдохнул он, и голос дрогнул. — Ты не представляешь, какой красивый. Пак смущённо отвернулся, но Хонджун взял его лицо в ладони, заставил смотреть в глаза. — Не прячься. Я хочу видеть тебя. — Я не прячусь, — тихо ответил Сонхва. — Просто… никто никогда так не смотрел. — Значит, никто не умел смотреть. Ким стянул с него рубашку, отбросил в сторону. Провёл ладонями по плечам, спустился по груди — мышцы перекатывались под пальцами, кожа была гладкой, тёплой, пахла так, что хотелось прижиматься носом и дышать. Он гладил медленно, изучающе, словно пытался запомнить каждый миллиметр на ощупь. Пальцы скользнули выше, к груди, и Хонджун замер на мгновение, разглядывая. Соски Сонхва уже затвердели — то ли от воздуха, то ли от предвкушения. Хонджун провёл подушечкой большого пальца по одному из них — легонько, почти невесомо. Сонхва вздрогнул всем телом. С его губ сорвался короткий, удивлённый вздох — будто он сам не ожидал, что это окажется настолько чувствительным. Откуда он знает? Откуда он знает, где трогать, чтобы внутри всё переворачивалось? Я сам не знал, что так может быть. Что каждое прикосновение — как разряд тока, от которого хочется одновременно отстраниться и прижаться ещё сильнее — Ого, — выдохнул Хонджун, поднимая глаза. — Ты… такой отзывчивый. — Я не знал, — прошептал Сонхва, прикусывая нижнюю губу, пытаясь сдержать то, что рвалось наружу. — Не знал, что так… Хонджун улыбнулся нежно, довольно и снова опустил взгляд. Теперь он действовал медленнее, нарочно медленнее. Обвёл сосок кончиком пальца по кругу — раз, другой, третий, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. Сонхва дышал чаще, грудь вздымалась всё выше, и Хонджун видел, как ему трудно сохранять спокойствие. Он наклонился и прикоснулся губами — сначала к одному соску, легко, едва касаясь. Сонхва выдохнул сквозь зубы, пальцы вцепились в плечи Хонджуна. — Тсс, — шепнул Хонджун, не отрываясь. — Дыши. Он обвёл сосок языком — медленно, смакуя, чувствуя, как тот твердеет ещё сильнее под его прикосновениями. Сонхва запрокинул голову, открывая шею, и с его губ сорвался звук — не то стон, не то всхлип, не то имя Хонджуна, переломленное пополам. — Хон… Джун… — Я здесь, — ответил тот, переключаясь на второй сосок, уделяя ему не меньше внимания. Пальцы Сонхва зарылись в его рыжие волосы. Сначала просто лежали, а потом начали гладить, перебирать пряди, сжимать их в кулак, когда особенно сильная волна ощущений накрывала с головой. Хонджун чувствовал это каждое движение пальцев, каждую попытку то притянуть его ближе, то отстранить, потому что становилось слишком. Он втянул сосок в рот, чуть сильнее, и Сонхва выгнулся дугой, бёдра дёрнулись, ища трения. Дыхание сбилось окончательно, грудь вздымалась часто, глубоко, и Хонджун видел, как под кожей бьётся сердце, как по животу пробегает мелкая дрожь. — Ты дрожишь, — выдохнул Хонджун, отрываясь на секунду. — Да, — выдохнул Сонхва. Голос его звучал хрипло, сбивчиво. — Это… это слишком… — Слишком хорошо? — Да. Ким усмехнулся и снова припал к его груди — теперь целовал, покусывал, проводил языком, чувствуя, как Сонхва тает под ним. Каждое движение губ отзывалось в теле Сонхва дрожью, каждое прикосновение языка заставляло его сильнее сжимать пальцы в волосах, сильнее запрокидывать голову, сильнее кусать губы, чтобы не застонать в голос. Но стоны всё равно срывались — тихие, прерывистые, перемешанные с дыханием. Хонджун ловил каждый из них и улыбался, утыкаясь носом в грудь Сонхва. — Ты такой красивый, — прошептал он, целуя его между рёбрами. — Когда так дышишь. Когда смотришь так. Когда дрожишь. — Перестань… — выдохнул Сонхва, но руки его только крепче прижали Хонджуна к себе. — Не перестану. Никогда. Он продолжил целовать его грудь — уже не торопясь, наслаждаясь каждым моментом, каждым звуком, каждым подрагиванием бёдер на своем теле. Сонхва гладил его по голове, по затылку, по шее, и эти прикосновения были такими нежными, такими благодарными, что у Хонджуна спирало дыхание. — Хонджун… — выдохнул Сонхва, и это имя прозвучало как обещание. — М? — Иди сюда. Я хочу целовать тебя. Хонджун мягко, но уверенно опрокинул Сонхва на спину, нависая сверху, и поймал его губы в долгом, глубоком поцелуе — мокром, благодарном, полном всего того, что нельзя было сказать словами. Он оторвался от губ и припал к шее — влажно, горячо, чуть задерживаясь на каждом сантиметре. Губы втягивали медовую бархатистую кожу, слегка посасывали, оттягивали — ровно настолько, чтобы Сонхва выдыхал рвано, запрокидывая голову, но не настолько, чтобы остались следы. Только лёгкое покраснение, которое сойдёт через час, и дрожь, пробивающая всё тело. — Хонджун… — выдохнул Сонхва, и это имя прозвучало как просьба. Ким целовал его ключицы, спускаясь ниже — грудь, рёбра, каждый миллиметр открытой кожи. Язык скользил по выступающим косточкам, губы прихватывали нежную плоть, и Сонхва вздрагивал всем телом, пальцы сжимались в его волосах, бёдра сами приподнимались, ища контакта. Он целовал живот, спускаясь всё ниже, пока не оказался у края брюк. Здесь он замер на мгновение, чувствуя, как под тканью пульсирует тепло. Сонхва был возбуждён — настолько, что даже сквозь ткань угадывались очертания, дыхание сбилось окончательно, грудь часто вздымалась. Хонджун провёл ладонью по его паху — медленно, слегка надавливая, очерчивая контур. Сонхва выдохнул сквозь зубы, бёдра дёрнулись навстречу, а с губ сорвался тихий, жалобный скулёж — короткий, сдавленный, полный беспомощного желания. — Тсс, — шепнул Хонджун, глядя на него снизу вверх. — Я никуда не уйду. Сонхва прикусил губу, пытаясь сдержать то, что рвалось наружу, но глаза его — тёмные, расширенные, полные доверия и желания — говорили сами за себя. Хонджун улыбнулся в ответ и опустил взгляд. Пальцы сами потянулись к поясу брюк Сонхва — расстегнули пуговицу, потянули молнию вниз. Медленно. Нарочно медленно. Он смотрел не на свои руки, а в глаза Сонхва — ловил каждую тень, каждое движение зрачков, каждый вздох, срывающийся с припухших губ. Он стянул с него брюки одним плавным движением, открывая длинные, стройные ноги. Бельё пока оставалось на месте — тонкая полоска ткани, которая только подчёркивала то, что было под ней. В полумраке кожа Сонхва светилась матовым светом, и Хонджун замер, разглядывая. Мысль пронеслась где-то в глубине сознания, тёплая и немного ошарашенная: «Как можно быть таким идеальным? Как вообще существует такой человек?» Он не сразу осознал, что задержал дыхание. Выдохнул — и припал губами к внутренней стороне бедра. Там, где кожа особенно нежная. Особенно тёплая. Особенно чувствительная. Сонхва вздрогнул всем телом, выдохнул рвано, пальцы вцепились в обивку дивана. Хонджун целовал медленно, смакуя, задерживаясь на каждом миллиметре. Губы касались почти невесомо — дразняще, обещающе. Он проводил носом по чувствительной коже, вдыхая запах, смешанный с возбуждением, и от этого кружилась голова. Он слегка сжал пальцами бедро — чуть сильнее, но всё ещё бережно, не оставляя следов, только чувствуя, как под ладонью перекатываются мышцы, как дрожит кожа, как Сонхва задерживает дыхание от каждого прикосновения. Пальцы скользнули выше, оглаживая, сжимая, изучая. — Красивые, — выдохнул Хонджун, почти не слыша себя. Голос звучал хрипло, сбивчиво. — У тебя такие красивые ноги... Я могу целовать их вечность. Он провёл губами выше — к колену, потом снова вниз, к внутренней стороне, заставляя Сонхва выдыхать его имя сквозь стиснутые зубы. Кончик носа скользил по коже — легко, дразняще, и Сонхва выгибался, бёдра сами приподнимались, ища большего. — Хонджун... — голос срывался, дрожал, в нём слышалась мольба. — Пожалуйста... — Что — пожалуйста? — Хонджун поднял голову, глядя на него снизу вверх. Глаза Сонхва блестели в полумраке, зрачки расширены, губы припухли от поцелуев, грудь часто вздымалась. Он был прекрасен — разметавшийся, открытый, доверчивый. — Не... не дразнись... — выдохнул Сонхва, и в голосе его слышалась улыбка, смешанная со стоном. — Ты специально... — Конечно специально, — Хонджун усмехнулся, целуя его бедро в последний раз — долго, благодарно. — Я хочу запомнить тебя каждым сантиметром. Он выпрямился, оглядывая их обоих. Диван, на котором они лежали, был удобным, но для того, что Хонджун задумал, нужна была настоящая постель. Он хотел, чтобы Сонхва чувствовал себя максимально комфортно. Чтобы ничего не отвлекало. — Знаешь что, — сказал он, и в голосе его послышалась нежность. — На диване как-то тесновато. Я хочу, чтобы тебе было удобно. Чтобы ты мог расслабиться. Сонхва моргнул, не сразу понимая. А Хонджун уже подхватил его на руки — легко, будто тот ничего не весил. — Ты с ума сошёл! — Сонхва ахнул, обхватил его за шею, прижимаясь. Щека прижалась к плечу Хонджуна. — Не бойся, — Хонджун поцеловал его в висок, чувствуя, как бьётся пульс под губами. — Ты лёгкий. И очень красивый. Я тебя ни за что не уроню. Он нёс его по коридору, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле — от близости, от тяжести, от счастья. Сонхва прижимался к нему, пальцы гладили затылок, и от этих прикосновений хотелось идти вечно. В комнате было темно, только ночник горел у кровати. Хонджун опустил Сонхва на постель — медленно, осторожно, будто тот был сделан из стекла. Сам навис сверху, опираясь на локти, и замер, глядя в глаза. — Так лучше? — Лучше, — выдохнул Сонхва и сам потянулся за поцелуем — долгим, благодарным, полным всего того, что нельзя было сказать словами. Он оторвался от губ и потянул вверх край футболки Хонджуна. Тот понял без слов — приподнялся, давая стянуть её через голову, и снова навис сверху, опираясь на локти. Сонхва замер, разглядывая. Он видел Хонджуна без одежды и раньше — когда тот сидел на диване, пока Сонхва обрабатывал его раны. Но тогда он был слишком сосредоточен на ссадинах и синяках, слишком боялся сделать больно, чтобы позволить себе просто смотреть. Сейчас же — можно. Нужно. Хочется. Пальцы сами потянулись к его плечам, скользнули по ключицам, спустились к груди. Под ладонями перекатывались мышцы — очерченные, рельефные, но при этом без излишней массивности. Хонджун выглядел хрупким только на первый взгляд — в его теле чувствовалась скрытая сила, и от этого контраста у Сонхва перехватывало дыхание. — Ты такой... — выдохнул он, обводя пальцами контуры грудных мышц. — Я не знал, что ты такой... — Какой? — хрипло спросил Хонджун, не двигаясь, давая себя рассматривать. — Сильный, — Сонхва провёл ладонями по его бокам, сжимая, чувствуя, как под кожей напрягаются мышцы. — Ты выглядишь... когда одет — кажешься худым. А на самом деле... Он слегка сжал предплечье Хонджуна — твёрдое, надёжное. Пальцы скользнули выше, к бицепсу, и Сонхва выдохнул, сам не замечая, как задерживает дыхание. Хонджун улыбнулся — довольно, нежно — и наклонился поцеловать его в висок. — Нравится? — Очень, — честно ответил Сонхва, поднимая глаза. В них плескалось восхищение, смешанное с желанием. — Ты красивый. Очень. Он гладил его грудь — медленно, изучающе, проводя пальцами по выступающим мышцам, по ложбинке между ними, по твёрдым соскам, которые тут же отозвались на прикосновение. Хонджун вздохнул, чуть громче, и Сонхва почувствовал, как под его ладонями участилось дыхание. — Тебе приятно? — спросил он тихо. — Мне с тобой всё приятно, — выдохнул Хонджун, перехватывая его руку и целуя пальцы. — Но если ты продолжишь так смотреть, я долго не продержусь. Сонхва улыбнулся — счастливо, смущённо — и снова притянул его за шею, зарываясь пальцами в рыжие волосы. Хонджун поцеловал его — долго, благодарно, чувствуя, как внутри разливается тепло. Губы Сонхва отвечали ему — мягко, доверчиво, будто говорили всё то, что нельзя было сказать словами. Он замер на мгновение, просто глядя на него. Сонхва лежал перед ним — разметавшийся по постели, с влажными от поцелуев губами, с часто вздымающейся грудью. В полумраке его кожа светилась, глаза блестели, и Хонджун подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. — Ты дрожишь, — заметил он тихо, проводя ладонью по его бедру. — Немного, — признался Сонхва. Голос его звучал хрипловато, сбивчиво. — Волнуюсь. — Я тоже. Хонджун наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Сонхва отвечал жадно, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе. Их языки встретились, сплелись, и по спине побежали мурашки — от вкуса, от близости, от тихих влажных звуков, наполнявших комнату. Он оторвался от губ и начал целовать его лицо — веки, скулы, кончик носа, ямочку над губой. Сонхва выдыхал тихие звуки, похожие на смех и стон одновременно, и от них у Хонджуна внутри всё сжималось от нежности. — Я хочу целовать тебя везде, — прошептал он, утыкаясь носом в его шею. — Везде? — выдохнул Сонхва, и в голосе его послышалась улыбка. — Везде. Хонджун спустился ниже, целуя ключицы, грудь, задерживаясь на сосках. Когда он провёл по ним языком, Сонхва выгнулся дугой, с губ сорвался протяжный вздох, бёдра дёрнулись. Пальцы Хонджуна оглаживали его бока, спускались к животу, гладили внутреннюю сторону бёдер, заставляя Сонхва дрожать и приподниматься навстречу. — Хонджун… — Что? — он поднял голову, глядя в потемневшие глаза. — Не останавливайся. — И не думал. Он целовал его живот, чувствуя, как под губами перекатываются мышцы, как Сонхва задерживает дыхание от каждого прикосновения. Кожа здесь была ещё нежнее, горячее, и Хонджун ловил себя на том, что сам дышит всё чаще — от возбуждения, от вида этого распластанного под ним тела, от звуков, которые Сонхва уже не сдерживал. — Можно? — спросил он, касаясь пальцами края боксеров. — Да, — выдохнул Сонхва. — Всё можно. Хонджун медленно стянул с него последнюю деталь одежды, почти благоговейно, целуя каждый открывающийся участок кожи — бёдра, внутреннюю сторону бёдер, выступающие косточки таза. Сонхва выдыхал его имя, вжимаясь в матрас, и это имя звучало в полутьме как молитва. Он поднялся выше, накрывая его тело своим, и по коже побежали мурашки от этого контакта — горячего, влажного, почти невыносимо родного. Сонхва обхватил его ногами, притягивая ближе, и Хонджун зарылся лицом в его шею, вдыхая запах, смешанный с ароматом тела и возбуждения. — Ты готов? — спросил он хрипло. Сонхва чуть отстранился, заглядывая в глаза. В полутьме его зрачки были расширены, губы припухли от поцелуев. — Да, — выдохнул он. И вдруг добавил тише, почти смущённо: — Только… у тебя есть опыт? Хонджун замер. Вопрос застал врасплох. — В смысле? — Ну… — Сонхва отвернулся, но Хонджун взял его лицо в ладони, заставил смотреть. — Был у тебя кто-то? До меня? — Был, — честно ответил Хонджун. — Пару раз. Несерьёзно. А у тебя? Сонхва помолчал. Потом кивнул, глядя куда-то в сторону. — Был. Один раз. Давно. — И как? — Нормально, — Сонхва усмехнулся — коротко, нервно. — Но это было… не то. Не как сейчас. Хонджун поцеловал его в уголок губ. — А сейчас как? — Сейчас… — Сонхва перевёл дыхание. — Сейчас я волнуюсь. По-настоящему. — Я тоже, — признался Хонджун. — Но мы справимся. Сонхва кивнул и вдруг, отвернувшись к тумбочке, тихо сказал: — Там, в последнем ящике… смазка. И всё остальное. Хонджун проследил за его взглядом. Потом снова посмотрел на Сонхва — тот явно смущался, щёки горели даже в полумраке. — Ты подготовился, — сказал Хонджун, и в голосе его не было насмешки — только удивление. — Ну… — Сонхва замялся. — Я думал… мало ли. Чтобы не бегать потом. Хонджун улыбнулся нежно, благодарно и поцеловал его в припухшие губы. Медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё то, что не мог сказать словами: «Ты не представляешь, какой ты… Какой ты правильный. Как я тебя люблю». Он отстранился ровно настолько, чтобы дотянуться до тумбочки, открыть ящик и достать тюбик. Сонхва следил за каждым движением — расширенными зрачками, прикушенной губой, часто вздымающейся грудью. — Сейчас вернусь, — шепнул Хонджун, касаясь губами его виска, и снова навис сверху, уже с тюбиком в руке. Он поцеловал его — долго, глубоко, чувствуя, как Сонхва расслабляется в его руках. Затем открыл тюбик, выдавил немного геля на пальцы. — Расслабься, — шепнул Хонджун, целуя его в живот. — Я буду осторожно. — Я знаю. Первый палец коснулся входа — легко, почти невесомо. Хонджун медленно обводил колечко мышц, слегка надавливая, но не проникая, позволяя Сонхва привыкнуть к самому прикосновению. Пак вздрагивал, дышал чаще, но не отстранялся — только сильнее впивался пальцами в плечи. Когда напряжение чуть отпустило, Хонджун начал входить — медленно, бережно, миллиметр за миллиметром. Сонхва выдохнул сквозь зубы, запрокидывая голову, и Ким замер, давая привыкнуть. Пальцы свободной руки гладили его бедро, успокаивая. Непривычно. Странно. Но почему-то не хочется, чтобы он останавливался. Потому что это он. Потому что его пальцы, его тепло, его забота. Даже когда немного больно — это приятная боль. Потому что она от него. — Больно? — Нет, — выдохнул Сонхва. — Непривычно. Но… хорошо. Хонджун начал двигаться — медленно, осторожно, не переставая целовать его — в ключицы, в грудь, в губы. Сонхва дышал рвано, но тело постепенно расслаблялось, принимало. Когда Хонджун добавил второй палец, Сонхва дёрнулся, сжимаясь, и тут же получил глубокий поцелуй, отвлекающий, успокаивающий. — Тише, — шепнул Хонджун, чувствуя, как под пальцами пульсирует жар. Он двигался медленно, давая привыкнуть, и Сонхва постепенно расслаблялся — тело принимало, раскрывалось, дыхание становилось глубже, ровнее. Хонджун чувствовал это каждой клеткой: как уходит напряжение, как мышцы перестают сжиматься в защите, как Сонхва начинает подаваться навстречу, уже не вздрагивая, а выдыхая согласно. — Ещё один, — выдохнул Хонджун, целуя его в живот. — Потерпи немного. Третий палец вошёл медленно, осторожно — и Сонхва дёрнулся, прикусывая губу, чтобы сдержать звук. На лбу выступила испарина, пальцы вцепились в простыни до побелевших костяшек. Но Хонджун уже гладил его член — медленно, в такт движениям, отвлекая, даря новое, более сладкое ощущение. Слишком. Слишком много ощущений сразу. Я не знаю, куда деться — то ли убежать, то ли притянуть его ещё ближе. Но когда он касается там... этот контраст — растяжение и ласка одновременно — сводит с ума. Как он чувствует, когда нужно переключить внимание? Откуда он знает, что именно сейчас мне нужно именно это? Сонхва выдохнул длинно и прерывисто, а затем расслабился. Тело приняло и это, пульсируя вокруг пальцев, сжимаясь и разжимаясь в рваном ритме. Хонджун чувствовал, как внутри становится жарко, как гель смешивается с естественным теплом, делая каждое движение плавным. Он целовал низ его живота — влажно, нежно, задерживаясь на выступающих тазобедренных косточках, обводя их языком. Сонхва вздрагивал от каждого прикосновения, бёдра сами приподнимались, ища большего. С губ срывались тихие, рваные звуки — он звал его, сам того не замечая, и это имя тонуло в прерывистом дыхании. — Хорошо? — спросил Хонджун, поднимая глаза. — Да, — выдохнул Сонхва. Голос его дрожал. — Да… не останавливайся. Хонджун улыбнулся и снова припал губами к его коже, продолжая двигать пальцами — ритмично, глубоко, растягивая, подготавливая — и всё чаще задевая ту самую чувствительную точку, от которой тело Сонхва пробивала дрожь, сбивая дыхание и превращая стоны в громкие, отчаянные всхлипы. Вторая рука не переставала гладить его член — медленно, в такт, даря ровно столько, чтобы Сонхва не терял себя от боли, но и не перегорал раньше времени. — Ты почти готов, — выдохнул он, скорее утверждая, чем спрашивая. — Да, — Сонхва посмотрел на него. — Я готов. Хонджун вышел медленно, замер на секунду, глядя сверху вниз. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, и он на мгновение прикрыл глаза, пытаясь успокоиться — но стоило открыть их и увидеть Сонхва, раскинувшегося под ним, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, с припухшими губами и расширенными зрачками, как всё внутри снова загорелось. Он смазал себя, глядя Сонхва в глаза — тот следил за каждым движением, прикусив губу, и от этого взгляда по позвоночнику пробегали мурашки. — Сейчас, — сказал Хонджун, и голос его дрожал. — Я постараюсь, чтобы было хорошо. — Уже хорошо, — выдохнул Сонхва и сам потянулся к нему, обхватывая ногами. Пятки упёрлись в поясницу, притягивая ближе, и Хонджун чувствовал, как дрожат его бёдра в нетерпении. Ким навис над ним, опираясь на локти, и медленно, дразняще провёл головкой по влажному, подготовленному входу. Раз. Другой. Скользнул чуть выше, снова вернулся, слегка надавливая, но не входя. Кожа к коже — горячо, скользко, мурашки побежали по спине от этого предвкушения. Сонхва всхлипнул — жалобно, почти по-щенячьи, и это всхлип отозвался где-то внизу живота Хонджуна сладкой судорогой. Почему он тянет? Я уже готов. Давно готов. Всё внутри горит, кричит, умоляет... а он дразнится. И это сводит с ума ещё сильнее. — Хонджун… — выдохнул он срывающимся голосом. — Не издевайся… пожалуйста… — А то что? — Хонджун усмехнулся, целуя его в приоткрытые губы, чувствуя, как дрожит его дыхание. — А то я сам… — Пак дёрнул бёдрами, пытаясь насадиться, но Хонджун вовремя отстранился, не давая. С губ Сонхва сорвался разочарованный стон, пальцы сильнее впились в плечи. — Не спеши, — шепнул Хонджун, касаясь губами его виска, скулы, уголка губ. — Я хочу, чтобы ты запомнил. Каждую секунду. — Я и так запомню, — простонал Сонхва, впиваясь пальцами в его плечи. — Просто уже… я не могу… Хонджун… сделай что-нибудь… В его голосе слышалась такая отчаянная мольба, смешанная с нежностью, что у Хонджуна перехватило дыхание. Он поцеловал его — глубоко, благодарно — и в следующее мгновение подался бёдрами вперёд, входя медленно, осторожно, до конца. Сонхва выдохнул — длинно, прерывисто, запрокидывая голову. Этот выдох превратился в тихий стон, когда Хонджун начал двигаться — бережно, внимательно следя за каждым вздохом, каждой тенью на лице. Внутри было узко, горячо, пульсирующе — Хонджун чувствовал, как тело Сонхва сжимается вокруг него, принимает, отвечает. — Хорошо? — спросил он хрипло, боясь поверить. — Да… — выдохнул Сонхва, впиваясь пальцами в его плечи. — Да… очень… не останавливайся. Хонджун и не собирался. Он двигался всё быстрее, чувствуя, как Сонхва отвечает — подаётся навстречу, выгибается, дышит его именем вперемешку со стонами. Каждый толчок отдавался в теле дрожью, дыхание сбивалось, мысли плавились. Руки Сонхва сползли с плеч, вцепились в простыни у изголовья — пальцы побелели, ткань натянулась. Он зарылся затылком в подушку, открывая шею, и Хонджун припал губами к бьющейся жилке, чувствуя, как под языком пульсирует кровь. Он втягивал кожу, оставлял влажные следы, покусывал и Сонхва выдыхал всё громче, всё откровеннее. — Хонджун… — выдохнул Сонхва, и это имя прозвучало как молитва. — Я здесь, — отозвался тот, скользя ладонью по его талии вверх, к груди, обводя пальцами сосок. Сонхва вздрогнул, выгнулся сильнее, бёдра задвигались быстрее в такт. Хонджун чувствовал, как под пальцами твердеет горошина, как парень сжимается вокруг него от каждого прикосновения. Он наклонился и втянул сосок в рот — влажно, горячо, посасывая в ритме толчков. Сонхва выгнулся дугой, с губ сорвался протяжный стон. Хонджун поймал его руку, вцепившуюся в простыни, переплёл их пальцы и прижал ладонь к кровати — крепко, надёжно. Он чуть сместил бёдра, меняя угол, и толчок вышел глубже, острее — головка снова задела ту самую чувствительную точку, от которой Сонхва выгибался и терял дыхание. С губ сорвался новый стон — громче, отчаяннее, и ноги сильнее сжались на пояснице Хонджуна, притягивая ещё ближе, ещё глубже. Я никогда не думал, что это может быть так... так полно. Он везде. Внутри меня, снаружи, в каждом вдохе. Его губы, его руки, его запах. Я растворяюсь в нём. И мне не страшно. Впервые в жизни мне не страшно раствориться. — Там… — выдохнул Сонхва, не договорив. — Знаю, — шепнул Хонджун, целуя его грудь, ключицы, шею. — Я чувствую тебя. Всего. Он гладил его ногу — от колена вверх, по внутренней стороне бедра, чувствуя, как дрожит кожа под пальцами. Кожа здесь была нежной, горячей, влажной от пота, и Хонджун сжимал её, оглаживал, заставляя Сонхва выдыхать ещё громче. Воздух в комнате накалился, стал тягучим, почти осязаемым. Пахло гелем, потом и чем-то ещё — сладким, терпким, тем, что бывает только между своими. Хонджун ловил каждый звук: влажные хлюпающие звуки их движений, прерывистое дыхание Сонхва, свои собственные сдавленные стоны, которые он уже не мог сдерживать. — Сонхва… — выдохнул он, почти не слыша собственного голоса. Тот не ответил — только всхлипнул, сильнее сжимая простыни. Я не могу ответить. Не потому что не хочу — просто слов больше нет. Остались только звуки, только тело, только пульс, бьющийся в унисон с его толчками. Если я открою рот — оттуда вырвется только его имя. И это будет слишком... слишком откровенно. Хотя куда уж откровеннее.. Хонджун видел, как напряглось его тело, как мелкая дрожь пробежала по животу, как член Сонхва, твёрдый и влажный, упирался ему в живот, пульсируя в такт ударам сердца. Головка уже блестела от смазки, и каждое движение бёдер заставляло её скользить по коже Хонджуна, добавляя новое, сладкое ощущение. Внутри Сонхва тоже пульсировал — сжимался ритмично, сильно, вытягивая из Хонджуна последние кротки контроля. Каждое это движение отдавалось в позвоночнике, заставляя мысли плавиться, а дыхание — срываться. Ким чувствовал, как внутри закипает жар, как напряжение нарастает с каждой секундой, с каждым толчком, с каждым всхлипом Сонхва. — Я сейчас… — выдохнул он хрипло, почти не в силах говорить. — Ты со мной? — Да, — Сонхва открыл глаза — мутные, тёмные, полные доверия. — Давай вместе. Хонджун медленно, осторожно вышел из него — Сонхва вздрогнул от потери. В ту же секунду Хонджун скользнул рукой между их телами, обхватывая оба члена сразу — свой, влажный от смазки, и Сонхва, пульсирующий в ладони. Сжал в ритме последних толчков, чувствуя, как под пальцами набухает вена, как Сонхва выгибается дугой, запрокидывая голову. — Хонджун… Ким поймал его губы в поцелуй. Сонхва сжался в последний раз — сильно, до искр перед глазами — и кончил, горячо, обильно, заливая собственный живот и пальцы Хонджуна. И в ту же секунду Хонджун позволил себе упасть следом, кончая туда же — на влажную, подрагивающую кожу, смешивая их тепло, их запах, их общее освобождение. Он ещё двигал рукой, дожимая последние капли, чувствуя, как пульсирует член в его ладони вместе с членом Сонхва. А потом замер, прижимаясь лбом к его лбу, и долго не мог отдышаться, чувствуя, как бьются их сердца в унисон — бешено, согласно, навсегда. Где-то за стеной шумел город. А здесь, в этой комнате, было тихо, тепло и правильно. Хонджун перекатился на бок, утягивая Сонхва за собой, и они замерли в обнимку — липкие, мокрые, обессиленные. Он целовал его влажные виски, мокрые волосы, припухшие губы — легко, невесомо, будто боялся, что тот исчезнет. — Ты как? — шепнул он, касаясь губами его скулы. — Хорошо, — выдохнул Сонхва, утыкаясь носом ему в шею. — Очень хорошо. Хонджун усмехнулся, поглаживая его по спине — медленно, успокаивающе. Сонхва вздыхал, прижимался ближе, и от этого хотелось просто лежать и молчать вечность. — Знаешь, — вдруг сказал Хонджун, глядя в потолок, — я в тот первый день, когда назвал тебя королевой, даже не думал, что… — Что? — Сонхва приподнял голову, заглядывая ему в глаза. — Что ты станешь моей. Сонхва тихо засмеялся — устало, счастливо. — Я не королева, дурак. — А кто? — Твой человек, — Сонхва поцеловал его в уголок губ. — Просто твой человек. Хонджун улыбнулся и притянул его ближе, зарываясь носом в влажные волосы. — Мой человек, — повторил он, будто пробуя на вкус. — Мне нравится.