Star Sea

Феликс и Соён сидели в его комнате. Напряжение между ними сгущалось, становясь почти осязаемым. Феликс боялся даже поднять взгляд — он впервые видел мать в таком состоянии: пугающе тихой и отстраненной. — Мам, я могу всё объяснить, — осторожно начал он, нарушая звенящую тишину. Голос предательски дрогнул. — Да, я люблю его. Я правда хотел тебе рассказать, просто... просто не знал как. Соён даже не вздрогнула. Она продолжала неподвижно стоять у окна, глядя в пустоту. Перед её глазами всё еще стояла та сцена: её сын, целующий своего сводного брата. Прямо здесь. Под её крышей. В её доме, который она считала крепостью и тихой гаванью. Она не могла в это поверить. Разум отчаянно отвергал увиденное, превращая реальность в затянувшийся дурной сон. Феликс надеялся на понимание, на тяжёлый, но честный разговор, но Соён не чувствовала к нему ничего, кроме обжигающей, слепой ярости. — «Не знал, как рассказать»? — она резко обернулась. В её взгляде больше не было растерянности — только ледяной гнев, от которого Феликсу захотелось сжаться. — Зато ты прекрасно знал, как его целовать.  И чем вы тут занимались, пока мы с Дохёном были в командировке? Феликс чувствовал, как воздух в легких густеет, становясь неподъемным. Каждое слово матери било наотмашь, разрывая его сердце в клочья. Парня била крупная дрожь — до него только сейчас начал доходить истинный масштаб катастрофы. Если мать не смогла это принять, если она смотрит на него с такой ненавистью, значит, скрывать правду от Дохёна она не станет. Мысль о том, что обо всём узнает отец Хёнджина, парализовала Феликса. Это означало конец не только его отношениям, но и всему хрупкому миру их семьи. Феликс судорожно выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках, и впервые за этот вечер посмотрел матери прямо в глаза. — Мам, просто прими это... — его голос сорвался, но он заставил себя договорить. — Я гей. И я люблю Хёнджина. По-настоящему люблю. — Какое «люблю», Феликс?! — Соён сорвалась на крик, и этот звук заполнил всю комнату, будто хлесткий удар. — Ты совсем с головой не дружишь? Из-за этого твоего «люблю» и Хёнджина ты неделями в школу не ходил! Ты себя видел со стороны? Она вплотную подошла к нему, её трясло от ужаса и гнева. — А если в следующий раз он «разгонится» так же сильно, как твой отец? Если он сломает тебя окончательно? Что мы тогда будем делать? — Она вцепилась пальцами в край стола. — Ты называешь любовью то, что тебя разрушает, так же как это делал твой отец. Ты просто повторяешь мой кошмар, Феликс! По щекам Феликса потекли жгучие слёзы гнева. Каждое слово матери о покойном отце отзывалось в нём резкой физической болью и протестом. В его памяти тот всегда оставался светлым образом, эталоном доброты и тепла, и слышать, как мать превращает эти воспоминания в нечто грязное и пугающее, было невыносимо. Его захлестнуло чувство глубокой несправедливости. Он смотрел на Соён, не узнавая в этой разгневанной женщине свою мать, и чувствовал, как внутри рушится последний оплот безопасности. Фраза о «повторении кошмара» больно ударила по самому сокровенному. Мысль о том, что человек, которого он идеализировал всю жизнь, мог быть причиной чьих-то страданий, казалась чудовищной ложью. Однако страх в глазах матери был слишком настоящим, слишком живым, чтобы его можно было просто проигнорировать. — Не трогай отца! — голос Феликса сорвался, в нём звенела обида, копившаяся годами. — Это ты от него отказалась, не я. Ты не имеешь права так о нём говорить! Он сделал шаг вперёд, впервые не пытаясь спрятать взгляд от матери. Теперь в его глазах горела такая же решимость, как и в её — гнев. — И Хёнджин не чудовище. Слышишь? Хочешь ты этого или нет, но я буду любить его. А он будет любить меня. Ты не сможешь это изменить своими страхами или запретами. Соён ответила не сразу. Она медленно выпрямилась, и её лицо превратилось в непроницаемую маску. Вся ярость вдруг сменилась пугающей, ледяной решимостью. Она посмотрела на сына так, будто он был лишь досадным препятствием на её пути. — Не в моем доме, — отрезала она. Отводя взгляд, Феликс с пугающей ясностью осознал: он проиграл. Эта короткая фраза выбила почву у него из-под ног. Пока он живет под этой крышей, пока зависит от неё, ему запрещено не просто встречаться с Хёнджином, но даже чувствовать. Стены комнаты, которые раньше казались защитой, теперь давили, превращаясь в клетку. Мать не просто поставила запрет — она выставила цену за его право оставаться её сыном. И этой ценой был отказ от самого себя и от человека, который стал для него целым миром. В воздухе повисла тяжелая, удушающая тишина. Феликс чувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось. Мать ждала покорности, но в его душе, вопреки страху, начинало зреть горькое, отчаянное сопротивление. Он поднял голову, и в его взгляде больше не было просьбы о прощении — только холодная решимость человека, которому нечего терять. — Хорошо. Тогда знай: меня это не остановит, — его голос звучал пугающе твердо, несмотря на недавние слезы. — Если нужно, я уеду. Перееду в наш старый дом, мне плевать. Но от Хёнджина я не откажусь. Никогда. Соён не проронила ни слова. Она лишь в последний раз окинула сына взглядом, в котором смешались ледяной гнев и нескрываемое отвращение, словно видела перед собой не своего ребёнка, а чужого, неприятного ей человека. Резко развернувшись, она вышла, и хлёсткий звук захлопнутой двери эхом разнёсся по комнате, заставив Феликса невольно вздрогнуть. Этот грохот поставил окончательную точку в их отношениях. Феликс осторожно, словно в трансе, опустился на край кровати. Его сознание заполнила одна-единственная, парализующая мысль: Соён не станет молчать. Обо всём узнает Дохён. Для Феликса это означало не просто семейный скандал, а настоящий приговор. Он понимал, что отец Хёнджина вряд ли проявит хотя бы тень милосердия, и их общему будущему теперь грозит полная катастрофа. Предчувствия не обманули его: всего через двадцать минут в коридоре раздались тяжелые, чеканные шаги. Дохён шёл к комнате сына. В каждом его шаге чувствовалась подавляющая ярость, от которой воздух в доме, казалось, вибрировал. Феликс замер, боясь даже дыхнуть, и прислушался. Когда дверь в комнату Хёнджина с грохотом распахнулась, его сердце пропустило удар. Он кожей чувствовал ту бурю, что ворвалась к брату. Не в силах больше оставаться в стороне, Феликс сорвался с места и бросился туда. Влетев в комнату, он замер на пороге. Дохён был в таком бешенстве, какого Феликс не мог себе даже вообразить: тяжёлое, рваное дыхание, побелевшие костяшки кулаков и взгляд, в котором смешались разочарование и ледяная злость. Хёнджин стоял напротив отца — бледный как мел, но с отчаянным вызовом в глазах. По его плотно сцепленным рукам было видно, какого запредельного напряжения ему это стоит. В комнате стало нечем дышать; казалось, одно лишнее движение — и всё окончательно превратится в руины. Феликс застыл на пороге, сглатывая ком в горле. Он слушал яростные крики Дохёна, которые, казалось, сотрясали сами стены дома. Каждое слово отчима, полное разочарования и гнева, хлестало Хёнджина по лицу, но тот не опускал головы. Феликс был на пределе: его мышцы были натянуты, как струны, он в любую секунду был готов сорваться с места и заслонить собой Хёнджина, если тяжелая рука отца поднимется для удара. — Ты меня настолько разочаровал, что у меня нет слов! — Дохён почти рычал, сокращая дистанцию до сына. — Мне было глубоко плевать на твои нелегальные гонки, о которых ты так старательно молчал. Мне было насрать на твои косяки в школе. Но ты должен, мать твою, понимать, кто ты! Он схватил Хёнджина за плечо, встряхивая его с такой силой, что Феликс непроизвольно сделал шаг вперёд. — Ты — наследник огромной компании, Хёнджин! Ты — лицо семьи! А ты, сука, спишь со своим сводным братом? Ты хоть на секунду своим куриным мозгом подумал, что люди скажут? Что будет с репутацией, которую я строил десятилетиями? Ты решил всё спустить в унитаз ради этой... «любви»? Хёнджин резким, почти грубым движением отбросил руку отца. Его ничуть не задело знание Дохёна о нелегальных гонках — в этом доме у стен всегда были уши. Вместо того чтобы оправдываться, он лишь медленно улыбнулся той самой пугающей улыбкой, которой боялись его соперники на треке. В его глазах горел опасный, лихорадочный огонь. — Знаешь, отец, мне похуй, что скажут люди. Кристаллически поебать, — Хёнджин сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию до минимума. — И знаешь, мне даже интересно стало... Что будет, если завтра во всех новостях напишут, что в «идеальной» семье Хван наследник спит со своим сводным братом? Давай проверим? Как раз и узнаем, насколько сильно обвалятся твои гребаные акции. В комнате воцарилась мертвая тишина. Феликс замер, не веря своим ушам: Хёнджин только что приставил нож к горлу всего, чем дорожил Дохён. Это был не просто бунт — это был открытый шантаж, уничтожающий саму суть их семейной иерархии. Дохён стоял неподвижно, его лицо медленно наливалось багровым цветом, а кулаки сжались так, что послышался хруст суставов. Дохён замер. На мгновение показалось, что он сейчас либо набросится на сына, либо у него случится удар. Воздух в комнате стал плотным, как свинец. Лицо отца Хёнджина медленно бледнело, а в глазах, где только что бушевал пожар, воцарилась пугающая пустота. Шантаж сработал, но цена была слишком высока. Хёнджин только что уничтожил в глазах отца последние крохи человеческого отношения. — Значит, слушай меня сюда, сыночек, — Дохён выплюнул последнее слово, словно оно жгло ему язык. Голос звучал неестественно ровно. — Сейчас ты собираешь свои манатки и валишь куда угодно — мне плевать. Но запомни: как только закончишь школу, ты уезжаешь за границу. Будешь там обустраивать наш бизнес под моим полным контролем. Он сделал шаг к Хёнджину, глядя на него как на неисправный инструмент, который еще можно использовать. — И если ты хоть в чем-то сделаешь по-своему, если я узнаю, что ты продолжаешь этот фарс... знай: ты лишишься всего. Абсолютно. Я сотру тебя в порошок, лишу доступа к счетам и связям. Ты станешь никем. Выбирай — либо ты работаешь на семью там, либо ты гниешь здесь в канаве  Хёнджин горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько накопленной годами боли, что Феликс на пороге невольно сжал кулаки. — Так нахуй ты мне сейчас нужен? — выплюнул Хёнджин, и его голос, сорвавшись на хрип, заполнил всю комнату. — Ты мне раньше нужен был! Когда мать ушла! Где ты был тогда? Меня воспитывали няни и твои гребаные деньги, но не ты. Он на мгновение замолчал, глядя в каменное лицо Дохёна, а затем резко обернулся к замершей в дверях перепуганной горничной. Его взгляд стал ледяным и властным. — Собери все мои вещи, — бросил он ей, даже не глядя больше на отца. — Не хочу доставлять «папочке» лишних проблем своим присутствием. Не в силах больше дышать отравленным воздухом этого дома, Хёнджин сорвался с места. Игнорируя застывшего в ярости отца и даже не взглянув на Феликса, он пулей выскочил из комнаты. Его тяжелые, быстрые шаги гулко раздавались по коридору, приближаясь к выходу. Феликс, на мгновение оцепенел, но тут же бросился следом. Его сердце колотилось где-то в горле. Он понимал, что Хёнджин сейчас действует на чистом адреналине и боли, и если его не остановить, он может натворить глупостей. Хёнджин уже дошел до массивной входной двери и судорожно вцепился в ручку, готовый рвануть её на себя и навсегда оставить этот дом в прошлом. Его плечи тяжело вздымались, а пальцы побелели от напряжения. — Хёнджин! Стой! — голос Феликса сорвался на отчаянный крик, эхом разнесшийся по пустому холлу. — Пожалуйста, остановись! Феликс почти взлетел по ступеням, сокращая расстояние, и замер у Хёнджина за спиной. Его дыхание было рваным, а сердце колотилось о рёбра так сильно, что казалось, этот стук слышен во всем пустом холле. Пальцы Феликса дрожали, когда он потянулся к плечу брата, но так и не решился коснуться его, боясь, что этот жест станет последней каплей. Больше всего на свете Феликс сейчас боялся, что Хёнджин просто уйдет. Оставит его здесь, в этом холодном склепе, один на один с разочарованной матерью и разъярённым Дохёном. Не сейчас. Только не сейчас, когда весь их мир превратился в дымящиеся руины. — Не уходи! — голос Феликса сорвался на хрип, в нём звенела неприкрытая мольба. — Ты обещал, что всегда будешь рядом. Помнишь? Мы же сходим с ума, когда не вместе. Пожалуйста, не оставляй меня здесь одного… Хёнджин застыл, так и не найдя в себе сил обернуться и посмотреть Феликсу в глаза. Он чувствовал, как этот взгляд прожигает ему спину, лишая последних капель решимости. Его пальцы ещё сильнее сжали дверную ручку, до белизны в костяшках. Хёнджин не хотел бросать его в этом аду, но внутри него всё выгорело дотла — ярость на отца и боль от предательства Соён требовали немедленного побега. — Я помню, — голос Хёнджина прозвучал глухо, почти безжизненно. — И я тебя не оставляю. Слышишь? Никогда не оставлю. Он наконец наполовину обернулся, но взгляд его был направлен куда-то в сторону, мимо Феликса. В этом взгляде больше не было того тепла, которое обычно согревало парня, — только выжженная пустыня. — Просто сейчас нам обоим нужно побыть наедине, — он тяжело сглотнул, борясь с желанием притянуть Феликса к себе и никуда не уходить. — Так будет правильно. Мне нужно остыть, пока я не натворил чего-то похуже. После этих слов он вышел, оставляя Феликса совершенно одного в этом огромном, ставшем внезапно пугающим доме. По лицу Ликса скатилась одинокая слеза. Он не хотел, не мог поверить, что человек, которого он так отчаянно любит, просто ушёл в ночь. Тишина, воцарившаяся в холле, давила на плечи, а неизвестность того, когда Хёнджин вернётся — и вернётся ли вообще в это место — сводила с ума. Но Феликс знал одно: Хёнджин сейчас не просто уезжает. Он будет выжимать из мотора всё, на что тот способен, вжимая педаль газа в пол до упора. Он будет мчаться по ночным трассам, пока эта обжигающая злость, ненависть и боль не выветрятся из него вместе со свистом ветра. Феликс кожей чувствовал эту опасность — он знал, что в таком состоянии Хёнджин не знает меры, и эта мысль пугала его сильнее, чем гнев родителей.

***

Прошла неделя, но ничего не изменилось. Феликс медленно, но неумолимо сходил с ума. С Рюджин и Джисоном он почти перестал общаться — единственное, что он им писал, был один и тот же короткий вопрос: «Не было ли Хёнджина на тусовке?». Каждый раз, получая отрицательный ответ, он чувствовал, как внутри него что-то окончательно обрывается. Единственным человеком, который не давал ему окончательно провалиться в бездну, была Лина. Она до последнего не оставляла Феликса, буквально силой заставляя его есть и хоть иногда выходить из своей комнаты, ставшей для него добровольной тюрьмой. В этом пустом и холодном доме, где Соён и Дохён общались с ним только ледяными короткими фразами, присутствие Лины было единственным напоминанием о том, что он всё ещё жив. В школе по-прежнему ничего не менялось. Хёнджин так и не появился. Феликс полностью занял его парту, словно пытаясь физически удержать место для того, кто исчез из его жизни. Он часами сидел, уткнувшись взглядом в пустую столешницу, и вдыхал едва уловимый, почти исчезнувший запах парфюма, который всё ещё мерещился ему в школьных коридорах. Одноклассники, которые явно заметили пропажу Хвана, решили наброситься на Феликса как гиены. Они чувствовали его беззащитность и понимали: защитить Ликса больше некому. Раньше одно присутствие Хёнджина заставляло их держать дистанцию, но теперь, когда «король» исчез, они почуяли вкус безнаказанности. — Ну же, Феликс, мы просто хотим узнать твой прайс, — раздался за спиной чей-то глумливый голос, и по классу прокатился противный смешок. — Если тебя «купил» Хван, то почему мы не можем? Назови цену, не ломайся. Феликс замер. Упоминание Хёнджина в таком контексте ударило его сильнее, чем любой физический удар. Внутри всё болезненно сжалось, а в ушах зашумело от прилившей к лицу крови. Он невольно сжал кулаки под партой так, что костяшки побелели, а ногти до боли впились в ладони. Глупые смешки одноклассников казались теперь далеким, неважным шумом на фоне той ярости, что начала подниматься из самой глубины его измученной души. Они не просто оскорбляли его — они пачкали своими грязными словами то единственное чистое чувство, ради которого он был готов потерять всё. Один из парней подошел вплотную к парте, издевательски нависая над ним. — Ты что, язык проглотил? Или ответить нечего, раз твой защитник сбежал? — парень оскалился, ожидая привычного молчания. Но Феликс, сам того не ожидая, сорвался. В глазах потемнело, а накопленная за неделю невыносимая боль выплеснулась в одно резкое, инстинктивное движение. Он вложил в этот удар всё: и страх за Хёнджина, и обиду на мать, и свои бессонные ночи. Кулак с глухим, костяным звуком врезался в челюсть обидчика. Парень отлетел назад, с грохотом повалив соседнюю парту, а по классу пронёсся вздох ужаса. Тишина на мгновение стала абсолютной. Феликс стоял, тяжело и рвано дыша; его костяшки нестерпимо саднило, а рука мелко дрожала от выброса адреналина. Он смотрел на упавшего одноклассника не с испугом, а с тем самым леденящим, мертвым холодом, который раньше видел только у Хёнджина. Но эта тишина была обманчивой. В следующую секунду шок в глазах одноклассников сменился чем-то другим — хищным азартом. Гиены поняли: тихий Ликс сломался, и теперь издеваться над ним стало в несколько раз интереснее. Раньше они пинали безжизненную куклу, теперь же перед ними был живой, сопротивляющийся зверь. Феликс почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод — он физически ощутил, как кольцо вокруг него сужается. Понимая, что сейчас всё может закончиться чем-то гораздо более страшным, чем просто пара синяков, он принял единственное верное решение. Не дожидаясь, пока парень на полу окончательно придет в себя, Феликс резко рванул с места. Он буквально протаранил плечом двоих замешкавшихся одноклассников и выскочил из кабинета. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а в ушах стоял свист собственного дыхания. — Стой, ублюдок! — донеслось ему в спину вместе с грохотом отодвигаемых стульев и топотом десятка ног. Феликс несся по коридору, не чувствуя земли под собой. Страх подгонял его, заставляя выжимать из себя последние силы. Он свернул в дальнее крыло, направляясь к тайной комнате — месту, где Джисон чаще всего прогуливал уроки, прячась от школьной суеты. Это был его единственный шанс на спасение. Добежав до нужной двери, Феликс с силой начал бить по ней кулаками, едва не срывая голос: — Джи, блять, открой! Открой, пожалуйста! В следующую секунду замок с резким щелчком поддался, и дверь распахнулась. Феликс буквально влетел внутрь, едва не сбив Джисона с ног. Тот едва успел подхватить друга за плечи и с грохотом захлопнуть дверь прямо перед носом преследователей, провернув засов. Феликс обессиленно упал в кресло-мешок, пытаясь отдышаться. Его легкие горели, а перед глазами все еще плыли черные пятна. Он сжимал разбитые костяшки, чувствуя, как адреналин медленно выветривается, оставляя после себя только парализующую дрожь. — Ликс, блять, что происходит? — Джисон замер над ним, отбросив джойстик. Он никогда не видел друга в таком состоянии: растерзанным, бледным как смерть и с диким, загнанным взглядом. — Кто это там беснуется за дверью? Почему они гонятся за тобой? Феликс продолжал молчать, лишь судорожно ловя ртом воздух. Его взгляд, пустой и остекленевший, был прикован к экрану телевизора, где на паузе застыли яркие пиксели игры. Джисон, не на шутку напуганный этой тишиной, присел рядом на корточки, пытаясь поймать взгляд друга. — Ликс, эй... Ты меня слышишь? — Джисон осторожно коснулся его плеча, чувствуя, как того колотит мелкая дрожь. Феликс медленно перевёл взгляд на шкаф в углу каморки. Там, среди груды хлама, сиротливо висели его брюки и пиджак, оставленные здесь несколько недель назад. Вид этой одежды отозвался в теле болью и ледяным ужасом. Эти вещи были немым свидетелем того кошмарного вечера, когда его жизнь раскололась на «до» и «после», когда произошло то, о чём он боялся даже думать. Память услужливо подкинула лицо Суджина — человека, чьё имя вызывало у Феликса приступ удушья и дикий, первобытный страх. Суджин был тем, кого Ликс боялся больше самой смерти, тем, кто оставил на его душе незаживающие шрамы. И сейчас, глядя на эту одежду, Феликс чувствовал, как прошлое снова тянет к нему свои липкие руки, смешиваясь с сегодняшней травлей одноклассников. — Моя одежда... — Феликс горько усмехнулся, и этот звук больше походил на всхлип. — Офигенные от неё воспоминания. И от этой каморки тоже. Джисон обиженно поджал губы, и в его взгляде промелькнула тень той самой искренней заботы, которую Феликс в своем состоянии почти перестал замечать. Джи помнил тот день до мельчайших деталей: как вырвал испуганного Ликса из лап озверевшей толпы, как притащил сюда, в свое единственное безопасное место, и как они часами рубились в приставку, пытаясь заглушить шум в голове. Он помнил, как старательно выбирал для Феликса свою старую одежду, чтобы тот мог выйти из школы неузнанным, не привлекая лишнего внимания гиен. — Вообще-то, в этой одежде и в этой каморке мы познакомились, — негромко, с легкой укоризной произнес Джисон, не отводя взгляда от друга. — Или ты уже забыл? Феликс ничего не ответил. Он резко встал и, подойдя к шкафу, мертвой хваткой вцепился в брюки и пиджак. Ткань смялась в его дрожащих пальцах, словно старая кожа, от которой нужно было немедленно избавиться. Одним рывком Феликс распахнул окно. В каморку ворвался холодный воздух, разбавляя застоявшийся запах пыли и старых воспоминаний. Не колеблясь ни секунды, он швырнул одежду вниз, в грязный школьный двор. Он смотрел, как пиджак и брюки, кружась, падают на холодный асфальт, превращаясь в бесформенную темную кучу. — Больше их нет, — выдохнул он, и этот шепот едва не унес ветер. Джисон застыл, пораженный этой внезапной метаморфозой. В резких движениях Феликса, в его ледяном взгляде, прикованном к грязной одежде внизу, и в этой пугающей решимости проступало что-то чужое. Ликс больше не напоминал того мягкого, вечно извиняющегося парня, которого хотелось спрятать от всего мира. Сейчас он отдаленно, но отчетливо напоминал Хёнджина — ту же опасную искру в глазах, ту же готовность сжечь за собой мосты, не оборачиваясь. — Ликс, — голос Джисона прозвучал тише, почти заговорщически. — Сегодня гонка. И Хёнджин... он может быть там. Он никогда их не пропускал, даже если в жизни была полная пизда. Глаза Феликса мгновенно засияли. Слова о гонке и о том, что Хёнджин может быть там, в одно мгновение вернули его к жизни, смывая налёт ледяного безразличия. К нему вернулся его прежний характер — пылкий, искренний и отчаянный. Он резко обернулся, подбежал к Джисону и мертвой хваткой вцепился в его плечи, заглядывая в глаза с безумной надеждой. — Джи, ты уверен? Пожалуйста, скажи, что ты уверен! — голос Феликса дрожал, срываясь на умоляющий шёпот. — Он не мог просто исчезнуть, он должен быть там. Скажи, что это правда! — Ликс, на сто процентов я не знаю, — выдохнул Джисон, пытаясь унять дрожь друга. — Но чуваки с трассы говорят, что видели его машину неподалёку, да и его самого тоже. Так что, может, он будет там, а может и нет. Для Феликса этого «может быть» было более чем достаточно. Эти слова подействовали на него как глоток кислорода после долгого удушья. Его лицо на мгновение дрогнуло, а в глазах, ещё минуту назад пустых, заблестели слёзы облегчения. Он впервые за всю эту адскую неделю крепко, до хруста в рёбрах, обнял Джисона, пряча лицо у него на плече. В этом жесте было всё: и благодарность за спасение в коридоре, и признательность за ту крохотную зацепку, которая давала ему право снова дышать. Феликс цеплялся за друга, словно тот был единственным якорем в его шторме. — Спасибо большое... — выдохнул он, голос все еще дрожал, но теперь от нетерпения. — А во сколько они начнутся? Сколько у нас времени? Джисон быстро выудил телефон, подсвечивая экран в каморки. — Сбор на заброшенном шоссе обычно в одиннадцать, — ответил он, хмурясь. — Первый заезд в полночь. Но Хёнджин всегда прилетает заранее, чтобы проверить трассу. От осознания того, что впереди целый бесконечный день ожидания, Феликсу стало физически плохо. Секунды растягивались в часы, а неизвестность душила. Он медленно отстранился от Джисона и тяжело опустился в кресло-мешок, чувствуя, как силы окончательно покидают его. В этот момент в тишине каморки резко и требовательно завибрировал телефон. Феликс вздрогнул. Пришло сообщение от неизвестного номера. Он лихорадочно открыл чат, и в следующую секунду его буквально передернуло от ледяного ужаса. На экране светилось фото. Тот самый момент за ангаром, который должен был принадлежать только им двоим. На снимке Хёнджин и Феликс целовались — отчаянно, искренне, не подозревая, что за ними наблюдают из темноты. Миг их высшего доверия теперь превратился в грязную улику в чьих-то руках. — Это что за... — голос Феликса оборвался на полуслове, превратившись в хриплый, надломленный выдох. Он резко откинул телефон в сторону, словно тот был раскаленным углем. Гаджет с глухим стуком упал на кресло-мешок, но перед глазами всё равно стоял этот проклятый снимок. Ликс отказывался верить в увиденное. Даже под действием алкоголя в тот вечер он был уверен, что они одни: он помнил тишину, запах старого металла и сбивчивое дыхание Хёнджина. Он был готов поклясться, что их никто не видел. Но он ошибся. Кто-то всё это время стоял в тени, затаив дыхание, и хладнокровно фиксировал их близость на камеру. Липкий, тошнотворный страх медленно пополз по венам. Если это фото попадет к Дохёну или разлетится по школьным чатам, жизнь Хёнджина будет окончательно растоптана. И виноват в этом будет он, Феликс, который на мгновение позволил себе забыть об осторожности. Не выдержав этой невыносимой психологической нагрузки, Феликс резко вскочил. Стены каморки внезапно начали давить, лишая последнего кислорода. Он быстро подхватил телефон и, бросив короткое «мне нужно срочно выйти», вылетел в коридор, не дожидаясь ответа Джисона. Ему было плевать на одноклассников, которые его заметили, или на мимо проходящих учителей — всё, кроме Хёнджина и этой чёртовой фотографии, перестало существовать. В руке снова отозвалась вибрация. Феликс остановился посреди коридора и дрожащими пальцами разблокировал экран. От незнакомца последовало новое фото — совсем недавнее. На снимке они с Хёнджином были запечатлены у стены особняка в момент предельной близости. Кадр был пугающе чётким, фиксирующим каждое движение. Следом всплыла подпись: «Ликси, ты слишком неосторожный. Как думаешь, как на это отреагирует вся школа?». Феликса не на шутку начало трясти. Прислонившись к холодной стене, он медленно сполз вниз, чувствуя, как пол уходит из-под ног. В голове пульсировал только один вопрос: кто мог подобраться так близко к особняку? Дрожащими руками, почти не чувствуя пальцев, он начал набирать ответ незнакомцу: «Откуда у тебя эти фотки? Что ты хочешь от меня?». Ответ пришёл мгновенно, словно собеседник только и ждал этого вопроса. Экран мигнул, высвечивая новое сообщение: «О, Ликси, я хочу немногого. Просто хочу увидеть, как лицо "идеального наследника" Хвана превратится в месиво, когда он узнает, кто именно слил эти кадры. Приходи сегодня на гонку. Один. Если увижу рядом Джисона или ещё кого-то — кнопка "отправить всем" будет нажата раньше, чем ты успеешь моргнуть». Феликс зажмурился, пытаясь сдержать подступающую тошноту. Его заманивали в ловушку, используя самое дорогое, что у него было, — репутацию и будущее Хёнджина. И выбора у него не было. Весь день прошёл как в густом, вязком тумане. Феликс не слышал учителей, не замечал сочувственных взглядов Лины и натянутого молчания Джисона. В голове пульсировала только одна мысль: встреча неизбежна. Страх перед неизвестным шантажистом сковывал внутренности, но осознание того, что на кону стоит жизнь Хёнджина, заставляло его двигаться дальше. Когда солнце начало садиться, этот туман сменился ледяным спокойствием обречённого. Он знал, что идёт в капкан, но ради Хёнджина он был готов подставить под удар себя. Главное — чтобы эти снимки никогда не покинули экран этого телефона. Ближе к десяти вечера Феликс вызвал такси. Он отправил Джисону короткое сообщение, соврав, что приедет сам чуть раньше , чтобы родители ничего не заподозрили и не подняли шум раньше времени. Джисон, хоть и засыпал его встревоженными вопросами, в итоге отступил, поверив в эту легенду. Машина медленно пробиралась через городские окраины к промзоне. Феликс смотрел в окно на мелькающие огни фонарей, и его подташнивало от страха. В кармане жег бедро телефон — аноним молчал, и эта тишина пугала больше, чем новые угрозы. Ликс чувствовал себя так, будто идет на собственную казнь, но мысль о том, что где-то там, среди сотен гонщиков, сейчас находится Хёнджин, давала ему силы не повернуть назад. Такси остановилось значительно дальше от самого места гонки, чем Феликс ожидал. Водитель, опасаясь проблем с полицией, наотрез отказался ехать вглубь промзоны.  Дальше нужно было идти пешком. Ночная прохлада сразу пробрала до костей. Феликс шел по разбитому асфальту, ориентируясь на далекое зарево прожекторов и гул, который становился всё громче. Каждый звук — хруст гравия под подошвой или далекий лай собак — заставлял его вздрагивать и судорожно сжимать телефон в кармане. Внезапно экран вспыхнул. «Я вижу тебя, Ликси. Иди к старым складам слева от стартовой линии. Там потише. Не вздумай оборачиваться или звать кого-то. Хёнджин уже прогревает мотор, не порти ему последний заезд в жизни». Феликс замер. Его действительно видели. Он огляделся по сторонам, но вокруг были только тени ржавых контейнеров и скелеты заброшенных кранов. Горло сдавило спазмом. Повернув налево, он направился к складам, чувствуя, как с каждым шагом затягивается петля на его шее. Зайдя внутрь склада, Феликс начал затравленно оглядываться, пока не заметил в глубине человеческий силуэт. Свет от экрана телефона в руках незнакомца был единственным ориентиром в этой густой темноте. Феликс присмотрелся — это была хрупкая женская фигура. Как только его глаза привыкли к полумраку, мир вокруг окончательно рухнул. Это была Лина. Та самая Лина, которая всю неделю была его единственным якорем. Которая приносила ему еду, когда он не мог встать с кровати, и единственная, кому он доверял свои страхи. Она стояла там, подсвеченная снизу холодным сиянием смартфона, и её лицо, обычно доброе и участливое, теперь казалось чужим, застывшим в маске холодного триумфа. — Лина?.. — сорвалось с губ Феликса едва слышным, надломленным шепотом. Осознание того, что его предала та, кто знала о его боли больше всех, ударило сильнее, чем любая угроза Дохёна. Весь этот «заботливый» спектакль последней недели был лишь подготовкой к этому моменту — моменту его окончательного уничтожения. — Я тоже рада тебя видеть, Ликси, — почти пропела она, и в этом ласковом обращении теперь сквозил чистый яд. — Схватить его! Феликс не успел даже вскрикнуть, как из темноты вынырнули две тени. Резкий, сокрушительный удар в живот выбил из легких остатки воздуха, заставляя его беспомощно согнуться пополам. В глазах мгновенно потемнело от острой вспышки боли. Чьи-то грубые, сильные руки намертво перехватили его локти, лишая малейшей возможности отбиться. К лицу рывком прижали влажную тряпку, пропитанную чем-то едким и приторно-сладким. Феликс попытался вырваться, задержать дыхание, но тело предательски обмякло, переставая слушаться. Последнее, что запечатлела его угасающая память — это холодный, торжествующий смех Лины, эхом отразившийся от бетонных сводов склада, и ощущение того, как его, словно тряпичную куклу, волокут куда-то вглубь темноты. А снаружи, всего в нескольких сотнях метров, продолжали реветь моторы, и Хёнджин даже не подозревал, что прямо сейчас его мир окончательно разрывают на куски. 22:45 Джисон приехал на промзону одним из первых, чтобы лично убедиться, что с Феликсом всё в порядке. Выскочив из своего белоснежного BMW X6, он начал лихорадочно оглядываться по сторонам. Толпа гонщиков и фанатов уже потихоньку собиралась: в свете прожекторов блестели кузова тюнингованных Nissan и Mazda, повсюду слышался гул голосов и предвкушение адреналина. Джисон отчаянно надеялся увидеть в этой толпе светлую макушку Ликса, но, как он ни всматривался, друга нигде не было. Он раз за разом набирал его номер, писал в мессенджеры, но экран телефона выдавал лишь безответное «не доставлено». Паника, до этого просто зудевшая под кожей, начала накрывать его с головой. Единственным знакомым лицом в этом хаосе оказался Хёнджин. Он стоял на стартовой линии возле своего матово-черного Porsche, опершись рукой о капот. Хван выглядел пугающе спокойным, но Джисон знал: это затишье перед бурей. Подойдя ближе, Джи заметил, что Хёнджин один. Феликса не было ни в машине, ни рядом с ней. Джисон почти перешел на бег, сокращая дистанцию под рев прогревающихся рядом Nissan и BMW. — Хван, ебать тебя в рот! — выкрикнул Джисон, задыхаясь от быстрого бега и подступающей паники. — Ты Ликса не видел? Хёнджина аж передернуло. Он знал, что Джисон припрется на гонку, но сам факт того, что Феликс тоже мог быть здесь, ударил по нему наотмашь. Хван резко развернулся, и его напускное спокойствие осыпалось прахом, когда он увидел, насколько Джисон перепуган. Лицо друга было бледным, а в глазах читался такой дикий ужас, что у Хёнджина внутри всё похолодело. — В смысле «не видел»? — Хёнджин сорвался на крик, перекрывая рёв соседнего Nissan. — Он должен был быть дома! Предки сейчас за ним следят так, что просто пизда! Какого хуя он вообще тут забыл?! Хёнджин смотрел на него с нескрываемой яростью. Он прекрасно понимал: именно Джисон разболтал про гонку, именно Джисон со своим длинным языком заставил Феликса сорваться с места. Хван до боли сжал кулаки, едва удерживаясь от того, чтобы не впечатать его в капот машины  — Чё ты на меня так смотришь, долбоёб?! — взорвался Джисон, не выдержав этого давящего взгляда. — Он тебя, блять, целую неделю искал! У него уже кукуха начала ехать от этого дома и твоих предков! Джисон ткнул пальцем в сторону Porsche Хёнджина, его голос срывался от обиды и страха за друга. — А ещё эта Лина... Она вернулась не отлипала от него не на минуту лучшие друзьяшки блять а мне обидно я ради него горы был готов снести а он  Хёнджин застыл, слушая этот бред, и единственное, что прошибло его до костей — Лина вернулась. Та самая Лина, из-за которой год назад погиб человек. Хван знал: если она нацелилась на кого-то, она не просто уничтожит, она убьёт. В ту же секунду телефон в его руках завибрировал. Пришло видеосообщение. Не раздумывая, Хёнджин запустил его. — Эй, Хван, приветик! — голос Лины на записи звучал издевательски ласково. — Смотри, кто тут у меня в гостях. Он сейчас спит, но когда проснётся, будет весело... Мои мальчики уже устали ждать. Сколько там прошло после смерти Минхо? Ровно год. Минхо был крутым, отбивался, был сильным... пока я не закачала в него наркоту. Интересно, а что будет с Ликси? У тебя пять минут, Хёнджини. Жду на складе, на втором этаже. Поспеши, или твой мальчик умрёт. А, кстати, передай Джи привет. Он же не забыл того, кого так любил? И приезжай один, или будет хуже. Голос Лины, сочащийся ядом, еще звенел в ушах, а перед глазами все стоял образ связанного Феликса. В этот момент Хёнджину стало по-настоящему страшно — не за себя, не за компанию отца или репутацию. Этот первобытный ужас за жизнь Ликса был сильнее мысли о собственной смерти. Хёнджин не стал тратить ни секунды на лишние слова. Он рывком распахнул дверь своего Porsche, запрыгивая на водительское сиденье. Мотор взревел, выбрасывая в воздух облако едкого дыма. Уже включая передачу, он высунулся в окно и крикнул застывшему Джисону: — Джи! Если гонка начнется раньше, ты выйдешь на старт вместо меня! Участвуй, если я не успею, понял?! Джисон успел только коротко кивнуть, как Porsche с оглушительным рёвом рванул с места, оставляя на асфальте жирные чёрные полосы от шин. Хван не просто ехал — он летел, игнорируя ограждения и испуганно отскакивающих в стороны фанатов. В его голове тикало время: пять минут до того, как Лина сделает с Феликсом то же самое, что и с Минхо. 22:55 Феликс лежал неподвижно, провалившись в вязкую, липкую темноту. Сознание возвращалось медленно, кусками, принося с собой лишь тошноту и звон в ушах. Он не мог пошевелить даже пальцем, пока резкий, ледяной каскад воды не обрушился на него, вырывая из забытья. Ликс вскрикнул, захлебываясь и судорожно хватая ртом воздух. Холод прошил тело насквозь. Открыв глаза, он увидел перед собой грязный бетонный пол и тяжелые армейские ботинки одного из помощников Лины. Тот стоял над ним с пустым ведром, равнодушно наблюдая за его мучениями. — Проснулся, спящая красавица? — раздался сверху издевательский голос Лины. Лина сидела на старом деревянном ящике чуть поодаль, вертя в пальцах шприц с мутной, зловещей жидкостью. В тусклом, мигающем свете одинокой лампы её лицо казалось бледной маской запредельного безумия. — Твой принц несется сюда в надежде, что успеет тебя спасти, — прошипела она, и в её голосе послышалось фальшивое сочувствие. — Но, увы... Минхо думал точно так же. Он был куда сильнее тебя и намного увереннее. Мне так жаль, Ликси, что твой Хёнджини не увидит тебя в здравом уме. Она поднялась, и её тень хищно растянулась по облезлым стенам склада. Лина кивнула своим подручным — двум массивным фигурам, застывшим за спиной Феликса. — Парни, закиньте ему в рот таблетку, — скомандовала она, и её глаза лихорадочно блеснули. — А потом посмотрим, на что он будет способен. Один из амбалов грубо схватил Феликса за волосы, дергая голову назад так, что шея Ликса опасно выгнулась. Второй с силой сдавил ему челюсти, заставляя разомкнуть зубы. Феликс отчаянно замычал, пытаясь вырваться, его зрачки расширились от первобытного ужаса, когда он увидел в пальцах верзилы ярко-красную капсулу. — Глотай, куколка, — оскалился наёмник, заталкивая таблетку глубоко в горло и намертво зажимая Феликсу рот ладонью. Ликс судорожно сглотнул, чувствуя, как препарат начинает мгновенно растворяться, лишая его тело воли. — А пусть он нам отсосет? — подал голос первый амбал, не выпуская волос Феликса. Его взгляд стал сальным и мерзким. — Горло у принцессы хорошее, узкое... Нам будет прям в кайф, пока он окончательно не поплыл. Глаза Лины хищно заблестели в тусклом свете лампы. С Минхо она такого провернуть не могла — тот боролся до последнего вздоха, даже под действием первой дозы он умудрялся скалиться и пытаться перегрызть глотки её псам. Но с Феликсом всё было иначе. Он уже обмяк, его сопротивление таяло на глазах, превращая его в живую, податливую куклу. И от этой абсолютной беспомощности жертвы Лине становилось в несколько раз интереснее. Она буквально упивалась его унижением. — Делайте что хотите, — выдохнула она, облизывая пересохшие губы и вскидывая телефон. — Только не портите личико раньше времени. Один из амбалов, грубо ухмыляясь, начал быстро стягивать с себя штаны вместе с нижним бельем, оголяя возбужденный член прямо перед лицом Феликса. Запах немытого тела и первобытная, грубая сила нападавшего вызвали у Ликса новый приступ тошноты, но препарат уже сковал его мышцы — он мог только смотреть остекленевшими глазами, как новый  персональный ад становится реальностью. — Пожалуйста... не надо... — это всё, что смог выдавить из себя Феликс. Его голос был едва слышным шелестом, полным невыносимой боли. Лина многозначительно засмеялась. Медленно отложив телефон в сторону, она бесцеремонно отодвинула амбала и присела на корточки прямо перед лицом Феликса. В её взгляде больше не осталось ни капли жалости или того наигранного дружелюбия, которым она прикрывалась всю неделю. Теперь на её лице застыла сумасшедшая, торжествующая улыбка, от которой веяло могильным холодом. — Ликси, ну что «не надо»? — пропела она, и в её голосе послышалась фальшивая, издевательская обида. Она протянула руку и почти ласково провела ледяными пальцами по его мокрой от слёз щеке. — Ты не хочешь сделать приятно моим мальчикам? Это так эгоистично с твоей стороны... Я-то думала, мы лучшие друзья. А друзья должны делиться всем, разве нет? — Лина, пожалуйста... — прошептал Феликс, и его голос сорвался, превращаясь в хриплый всхлип. — Ни я, ни Хёнджин... мы тебе ничего не сделали. Почему? За что ты так с нами? Лина на мгновение замерла, её пальцы остановились у самого уголка его губ. Сумасшедшая улыбка медленно сползла с её лица, сменившись выражением ледяного, искреннего гнева, от которого воздух в ангаре, казалось, стал еще холоднее. — Ликс, ты отнял у меня мою любовь точно так же, как и Джисон год назад. Ты же ничего не знаешь про Минхо, да? Он был таким хорошим... Я его любила, а он любил Джи. За что и поплатился в Пусане. Но вот только в этот раз я не хочу убивать свою любовь. В следующую секунду дверь с грохотом распахнулась, ударившись о бетонную стену. На пороге стоял Хёнджин. В его глазах горел первобытный, ослепляющий огонь, способный испепелить всё на своём пути. Он замер на долю секунды, и этого времени хватило, чтобы его взгляд зафиксировал весь ужас происходящего: Лину, стоящую над Феликсом, и потного амбала, который грубо вжимался в лицо его дрожащего, полуобморочного мальчика. — Лина, отпусти его... — голос Хёнджина прозвучал пугающе тихо, вибрируя от едва сдерживаемого, безумного бешенства. — Отпусти его сейчас же, или клянусь, будет хуже. Намного хуже всего, что ты можешь себе вообразить. Лина медленно повернула голову к дверям, и на её губах снова расцвела та самая зловещая улыбка, от которой кровь стыла в жилах. Она даже не вздрогнула от яростного рыка Хёнджина, напротив — его бешенство подпитывало её безумие. Она по-хозяйски положила ладонь на макушку Феликса, запуская пальцы в его спутанные светлые волосы и заставляя его голову запрокинуться ещё сильнее, прямо навстречу стоящему перед ним амбалу. Хёнджин больше не повторял. Воздух в ангаре словно выкачали насосом, оставив только вакуум и запах жженой резины от его Porsche. В ту секунду, когда он увидел, как пальцы Лины зарываются в светлые волосы Феликса, заставляя того давиться чужой плотью, в Хёнджине умер человек. Родился зверь. Он сорвался с места не как атлет, а как пущенный в упор снаряд. Расстояние до помоста он преодолел в два хищных, неестественно длинных прыжка. Амбал, чьи штаны всё еще путались в коленях, даже не успел осознать смерть, когда кулак Хёнджина с хрустом, похожим на выстрел, впечатался ему в челюсть. Голова наемника мотнулась с такой силой, что шейные позвонки отозвались сухим треском. Громила отлетел назад, сметая собой груду деревянных ящиков, но Хёнджин уже был сверху. Он вмял колено в грудь упавшего, вышибая из него остатки легких, и начал методично, с пугающей, механической точностью превращать лицо мужчины в багровую кашу. Каждый удар сопровождался влажным чавканьем разбитой плоти и утробным, звериным рыком Хвана. Второй наемник, оправившись от парализующего шока, выхватил из-за пояса нож. Он бросился на Хёнджина сбоку, целясь под ребра, но Хван, ведомый чистым инстинктом, резко развернулся. Он перехватил вооруженную руку в воздухе и с такой яростью вывернул её, что по складу разнесся отчетливый, тошнотворный треск ломающегося предплечья. Наемник взвыл, роняя нож, но Хёнджин, не выпуская его, нанес сокрушительный удар лбом в переносицу, буквально вбивая кость внутрь. Лина стояла в паре метров, прижав телефон к груди. В её глазах плескался безумный, почти оргазмический восторг — она видела, как её «идеальный принц» превращается в кровавого палача. — О да, Джинни! Убей их! Сделай это для своего Ликси! — взвизгнула она, пятясь к краю помоста. Феликс в это время бессильно повалился на бок. Его плечи сотрясались от крупной, неконтролируемой дрожи. Он был в сознании, но шок и передозировка ужаса парализовали его. Он смотрел на Хёнджина — окровавленного, с безумным взглядом, — и из его горла вырывался только рваный, клокочущий хрип. Он пытался вытереть рот рукавом, но руки не слушались. Джисона рядом не было, и эта тишина вокруг их кровавой бойни казалась вечной.