Пункт назначения: деревня

Солнце еще не взошло, а Сео уже проснулся. Не от будильника — от стука. Короткого, резкого, словно кто-то бил в дверь не кулаком, а костяшками, в панике. Спросонья Сео лишь хмыкнул. Кого там носит в такую рань? Малость раздраженный, он поплелся к двери, на ходу почесывая лохматую голову. Открыл. И мир вокруг стал чужим. На пороге стоял Йон. Йон, с которым они грызлись с самого его приезда в эту забытую богами деревню. Йон — городской, чистенький, вечно смотревший на Сео свысока. Сейчас он выглядел иначе. Смертельно бледный, с дикими, бегающими глазами. — Чего случилось...? — голова Сео сама собой склонилась набок, но уже через секунду он весь подобрался. Он увидел это. Испуг. Настоящий, животный ужас в глазах врага. — Лина пропала, Сео! — голос Йона сорвался на хриплый шепот, — П-помоги мне, умоляю...! Сео словно током ударило. Внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то в пятки. Глаза расширились, зрачки стали огромными, черными дырами на бледном лице. Лина. Та самая маленькая девчушка с площадки, что сидела одна-одинешенька, пока брат её, этот самый Йон, где-то болтался. Та, что подарила ему тогда свою единственную карамельку. Он знал её. Он её чувствовал. Не говоря ни слова, Сео, всё ещё в пижамных штанах, рухнул на корточки и начал судорожно натягивать кроссовки. Пальцы не слушались, шнурки путались. Вылетели на улицу. Утренний воздух, обычно сладкий, сейчас казался спертым, давящим на уши. — Сео... — Йон схватил его за руку, дыхание сбивалось, — Она говорила про друга! Чин Чан! Ты знаешь его..!? Сео замер. Остановилось всё: сердце, воздух в легких, даже время, кажется, заскрежетало и встало колом. Медленно, очень медленно он повернулся к Йону. Глаза потухли, а голос стал тихим-тихим, шелестящим, как сухая трава. — Этот... — он сглотнул, ком в горле мешал дышать, — Этому парню девятнадцать. Он всех здесь гнобит. Бьёт просто так, ради смеха. Я слышал... — Сео зажмурился на секунду, — Я слышал, он на детей охотится. Но доказательств нет. Никто не говорит. Боятся. Йона качнуло. Он побелел ещё сильнее, глаза стали стеклянными, мутными, словно у куклы. Губы задрожали. — Чего...? А Сео уже не слышал. Внутри него что-то щелкнуло, оборвалось, и вместо крови по венам побежал ледяной кипяток. Он рванул. Ноги несли его сами, на автомате, по знакомой тропе, ведущей к старой, покосившейся заброшке за околицей. Месту, куда даже взрослые боялись соваться. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло. Минута бега показалась вечностью. Подлетев к заколоченному окну, Сео заглянул внутрь, в полумрак. И увидел. То, что выжгло у него в мозгу кровавое тавро. Лина. Маленькая, хрупкая, в светлом платьице, лежала на грязном, холодном полу. Платье её было безжалостно задранно. А над ней, сопя и пыхтя, возился огромный, тёмный силуэт. Чин Чан. Он уже тянул свои лапищи к семилетней девочке. Время сжалось в тугой комок. Сео не слышал собственного крика, когда с разбегу сиганул в окно, раздирая руки о щепки. В глазах полыхнуло алым. Дальше была лишь ярость. Чистая, первобытная, животная ярость. Первый удар — ногой с вертушки — пришёлся в лицо педофилу. Чин Чан с противным визгом отлетел к стене. Лина закричала, и этот крик полоснул Сео ножом. Он отшвырнул её в сторону? Нет, просто она сама отползла в ужасе. Руки Сео нащупали что-то тяжёлое, холодное — камень. Краем глаза он увидел, что Чин Чан, харкая кровью, пытается подняться. Упырь. Сео прыгнул на него сверху, всем весом. Камень в руках казался пушинкой. Удар. В мерзкое, перекошенное лицо. Ещё один. И ещё. Хруст. Кровь брызнула тёплыми брызгами на лицо. Ещё удар. Пока руки не перестали дрожать. Пока тело под ним не обмякло и не затихло, превратившись в кровавое месиво. --- Йон влетел в заброшку следом, через то же разбитое окно, порезав ладонь о стекло. Он замер, не чувствуя боли. Картина, открывшаяся ему, была страшнее любого хоррора. На полу, раскинув руки, лежал Чин Чан. Тот самый здоровенный, наглый брюнет, от одного вида которого стыла кровь. Он не двигался. Лицо его превратилось в кровавую кашу. Рука вывернута под неестественным углом. Рядом валялся булыжник, сплошь покрытый багровым. А посреди этого ада, в луже крови, на руках у Сео, забилась Лина. Живая. Сео, сам с ног до головы в красном, тяжело дыша, прижимал её к груди и что-то шептал. Йон бросился к ним, выхватил сестру из рук спасителя, прижал к себе, чувствуя, как её худенькое тельце бьет крупная дрожь. — Л-лина... — голос его срывался, по щекам потекли слезы, — Солнышко... Ты цела? Ты цела, родная? — он гладил её холодные, бледные щеки, целовал в макушку. Лина лишь сильнее вжалась в брата, зажмурившись и боясь открыть глаза. Боясь снова увидеть то тело, что неподвижно лежало в углу. Сео стоял рядом. Его грудь ходила ходуном, сердце готово было выпрыгнуть. Руки всё ещё сжимались в кулаки, на костяшках — чужая кровь и содранная кожа. --- Дом Сео встретил их гробовой тишиной. Сколько времени прошло, Йон не помнил. Они с Линой, уже умытые, закутанные в пледы, сидели на продавленном диване Сео. В руках — остывший чай. Лина мелко вздрагивала, но уже не плакала. Йон смотрел в одну точку. Сео вышел из ванной. На нём была чистая футболка, но лицо всё ещё было бледным, а под глазами залегли черные тени. Он сел рядом с Линой и осторожно, словно боясь разбудить, погладил её по голове. Лина прижалась к его тёплой ладони щекой. Подняла на него свои огромные, ещё влажные глаза, шмыгнула носом. — Дядя Сео, — прошептала она еле слышно, — спасибо большое... Губы Сео тронула слабая, усталая улыбка. Он лишь выдохнул, отводя взгляд. Там, внутри, всё ещё бушевала буря. Йон перевел взгляд на них. На сестру, что в безопасности. На парня, которого считал врагом. Он осторожно подвинулся ближе, сжал губы, подбирая слова, и тихо, срывающимся голосом прошептал: — С-спасибо тебе, Сео... Я не думал, что такое... что такое вообще может случиться... Он сглотнул. Горло пересохло. Он не знал, как благодарить за такое. Руки снова противно задрожали. Сео молча протянул руку и накрыл его дрожащие пальцы своей, ещё хранящей холод камня. — Я сам не в восторге, Йон, — сказал он хрипло, глядя куда-то сквозь стену, — Просто забудь об этом. Всё. У Чин Чана никого нет. Никто не хватится. Таких, как он, не ищут. Он замолчал. В комнате повисла тяжёлая, но теперь уже не страшная, а какая-то усталая тишина. Йон посмотрел на их руки, потом поднял глаза на Сео. В них больше не было вражды. Только благодарность и что-то новое, только родившееся понимание. Он осторожно, одними уголками губ, улыбнулся в ответ.