Простуда

Петербург накрыло сыростью. Не дождём, не снегом — той особенной, промозглой мглой, которая проникает сквозь стены, сквозь одежду, сквозь кожу. В каморке Раскольникова не топили третьи сутки — он и не заметил. Он вообще перестал замечать что-либо, кроме одного: стука в висках, повторяющего ритм шагов по лестнице. Когда Разумихин ворвался к нему без стука (он всегда врывался без стука, потому что стучать — значит признавать, что между ними могут быть границы), Раскольников сидел на кровати, уставившись в стену. Лицо серое, губы обветренные, глаза, смотрящие в никуда. — Родя! Разумихин скинул шинель, подлетел к другу, тронул его лоб — и отдёрнул руку, будто обжёгся. — Ты горишь, идиот! Сколько ты так сидишь? Ответа не последовало. — Ложись. Сейчас же. Разумихин был из тех людей, которые в критический момент перестают быть просто добрыми приятелями и превращаются в стихийное бедствие. Он сгрёб Раскольникова в охапку — тот был лёгким, страшно лёгким, как выгоревшая бумага — и уложил на кровать. Накрыл всем, что нашёл: шинелью, старым одеялом, собственным пиджаком. — Лежи. Я сейчас. Он выбежал вон. Раскольников закрыл глаза. В голове все окончательно смешалось, мысли перепутались и тогда он провалился в горячечный сон.. ... Очнулся Родион от того, что кто-то тряс его за плечо. — Пей. Разумихин стоял на коленях рядом с кроватью. В руках — кружка, от которой валил пар. Лицо красное, взмокшее, будто он не чай заваривал, а кирпичи таскал. — Где ты взял... — У аптекаря. Пей, не разговаривай. Раскольников послушно сделал глоток. Травяной отвар — мятный, горьковатый, с чем-то ещё, отчего по телу разлилось непривычное тепло. Он сделал ещё глоток. И ещё. — Дурак ты, — вдруг сказал Разумихин, не глядя на него. — Мог бы дать знать. Я же рядом. Я же... Он не договорил. Отобрал пустую кружку, поставил на пол. Потом достал из кармана мокрое полотенце — где взял, Бог весть — и положил Раскольникову на лоб. — Спи. Я тут посижу. — Зачем? — голос Родиона был хриплым, чужим. Разумихин пожал плечами. Так просто, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — А куда я пойду? ... Ночь тянулась бесконечно. Раскольников метался в жару и бормотал что-то невнятное. Разумихин сидел на табурете, подперев голову кулаком, и слушал. Не вслушивался в слова — в голос. Ловил момент, когда тот начинал срываться на крик, и тогда наклонялся, менял полотенце, поправлял одеяло. Иногда просто клал тяжёлую ладонь на плечо — и горячечный бред стихал, сменяясь тяжёлым, больным сном. Под утро Раскольников открыл глаза. В комнате было почти темно, только свеча на столе догорала, отбрасывая пляшущие тени. Разумихин сидел в той же позе, но голова его упала на грудь — он задремал, не в силах бороться с усталостью. И Раскольников вдруг увидел его другим. Как человека, который просто сидел всю ночь рядом. Которому ничего не надо было взамен. Который не допрашивал, не лез в душу — просто был. — Дима... — прошептал Раскольников. Разумихин дёрнулся, открыл глаза, мгновенно проснулся, будто и не спал. — Что? Воды? — Нет. Я... Раскольников замолчал. Слова застревали в горле. Он не умел говорить такого. Никогда не умел. Разумихин смотрел на него — серьёзно, без обычной своей улыбки. Потом вдруг наклонился и коротко сжал его плечо. — Молчи. Я знаю. Затем он встал, потянулся и пошёл к двери. — Пойду воды согрею. Ты потом умоешься. И, Родя... Он обернулся на пороге. В полумраке лица было не разглядеть, только голос — глуховатый, усталый, но твёрдый. — Ты дыши. Просто дыши. А остальное — потом. Дверь закрылась. Раскольников остался один. Он перевёл взгляд на догорающую свечу, на её неровный, живой огонь. И вдруг поймал себя на том, что дышит. Ровно, глубоко. Просто дышит.