и я вернусь

— Тебе стоило бы проветриться. Уруха бросил быстрый взгляд в сторону, на Нацуки. Тот стоял в дверях, облокотившись на дверной косяк. Скрестил руки; опять строил из себя равнодушного засранца, но Уруха знал, что если он говорил такое, то волновался. Порой его было слишком легко раскусить; Урухе было почти стыдно за то, что он настолько легко видел весь напускной лоск, который так тщательно выстраивал вокруг себя старый друг. Он неопределенно пожал плечами, а потом отвернулся. — Не вижу смысла. — Сидеть и гнить в этой комнате в одиночестве — тоже не выход. Уруха мог бы честно сказать ему — Нацуки, я все понимаю, ты на самом деле душка, но отвали. Я хочу побыть наедине с собой. Но это было бы грубо, и Урухе не нравилось хамить в лицо настолько откровенно, хотя он мог огрызнуться. Но от Нацуки сложно было добиться хотя бы малейшей симпатии, и то, что он говорил все это сейчас… Значит, беспокоился настолько сильно. Потому он решил сдержаться и вместо этого намеренно излишне радостным тоном огласил: — Я рад, что ты так за меня беспокоишься! Ты такой чудесный друг! Нацуки работал как часы — конечно же он взбесился, покраснел от злости (а может, от смущения), а потом стрелой умчался из комнаты, проклиная всех по пути, и Уруху это, признаться, слегка позабавило, но он не стал особо много внимания уделять столь милому инциденту, хотя, честно, хотелось… Мысли его вернулись вновь к человеку перед собой — и, хотя Нацуки сказал, что он был в комнате один, это было не совсем правдой, ведь это была больничная палата, и перед Урухой спал человек, который был ему довольно сильно дорог. Человек, который должен был быть мертв. Уруха мрачно посмотрел ему в лицо — бледное, с множеством алых линий. Порезы, оставленные тем мальчиком с волосами цвета персика. Юноша хорошо постарался; убил всех, но этот человек протянул дольше других, и его смогли откачать. Чудо, не иначе. Уруха уже не верил в такое, война отучила его надеяться на судьбу и полагаться лишь на себя, но порой случалось такое, и он задумывался — может, существовали все же боги, ведь кто-то услышал его молитву и исполнил ее, иначе Уруха, веривший в логику (забавно было говорить это, когда их, людей искусства, считали ближе к духовному, чем к логичному), не мог понять, почему Фусими не умер. Может, он был слишком упертым… Нацуки знал, что Уруха будет сидеть тут до тех пор, пока Фусими не очнется, потому сказал ему — иди проветрись. Вредно лишь горевать. Но Урухе казалось, что как только он встанет, то Фусими растворится в тумане, словно видение по утру. Исчезнет, и Уруха снова окажется один, хотя последние три года, помимо горя от потери драгоценных друзей, принесли ему новых. Потерять еще и их… его сердце такое не выдержит. Ну, так он лишь говорил, конечно. Эта мысль далась Урухе невесело. Конечно же придется двигаться дальше. Ради будущего, и других. Ради хотя бы самого себя. Но это было глупо, он знал. Фусими никуда не исчезнет. Он даже не умрет — врачи были уверены, он этого уже испугался и спрашивал. Фусими останется тут. Живой… Его драгоценный друг сердца… Пальцы Урухи коснулись руки Фусими. Тепла в ней было совсем немного, но оно было, где-то там, скрывалось. Фусими просто ждал момента, когда сможет раскрыть глаза, проморгаться сонно, а потом взглянуть на него, чтобы криво улыбнуться и произнести какую-нибудь глупость, вроде той, какую он говорил обычно. Уруха знал это, и ему не нужно было быть провидцем, чтобы понять, что так все и будет. Но когда?.. Когда же это случится? На сердце было неспокойно, но он не мог поторопить события, потому что, к сожалению, даже владевший невероятно мощным клинком Сога Акемура не мог повелевать временем, чтобы повернуть его вспять или ускорить. И потому Уруха продолжал ждать. Он наблюдал за тем, как поднималась грудь Фусими. Как на его лице разгладились все морщинки, как выступили скулы. Будто бы постарел и помолодел одновременно… Светлые волосы разметались по подушке, и сейчас, вблизи, Уруха бледную россыпь веснушек у него на лице; он замечал их раньше, но никогда не смотрел слишком внимательно, а сейчас отчего-то зацепился взглядом. Невольно он все же протянул руку вперед, коснулся… Кожа у Фусими была гладкой, но вот порезы скоро обернутся бугристыми мелкими шрамами. Тот юноша хорошо постарался. Испортил такое красивое лицо. Как ни крути, но Уруха все же ценил прекрасное, и оттого кровь его вскипала, когда он смотрел на содеянное. Но Фусими был жив, и это было самым важным. Поднявшись на ноги, Уруха завис сверху, продолжая рассматривать… Светлевшие к кончикам ресницы. Мелкий шрам на брови, совсем старый. Два прокола в ухе. Черные корни волос; может, он не умер, потому что не хотел погибнуть с отросшими волосами. Глупость, а Фусими бы наверняка сказал — черт, как я могу сдохнуть, когда не доделал все до конца? Умирать надо красивым. И последняя деталь — сухие тонкие губы. На вкус… нет, не было вкуса. А раньше — сладкие. Когда Уруха мягко отстранился, он не вздрогнул, стоило двум светлым глазам уставиться на него в сомнении. Лишь улыбнулся, когда Фусими на выдохе прохрипел: — Я думал, это принцесса целует лягушку, чтобы расколдовать от сна, а не наоборот. — Ты был в сто раз прекрасней, когда лежал тут красивым полутрупом. Опять открыл свой глупый рот? — Эй, у этого полутрупа еще есть чувства. — Ах, мне стоит позвать сестру. Тут пациент случайно умер. Говорят, недостаток чувства юмора в крови. Но Уруха улыбнулся шире, а потом взял Фусими за руку, чувствуя, как его пальцы потеплели. Тот же стиснул его ладонь, немо говоря — не убегай никуда. Хотя бы сейчас. Больше нет нужды. Уруха подчинился.