Гильотина

Подходя к вопросу любви со всей прагматичностью, Дазай почти был готов признать концепцию «мифа о романтической любви» как единственно верную. Мол, всё это навязано людям с детства ради какой-никакой мотивации продолжать род человеческий и терпеть персону, с которой создали новую ячейку общества. Что там насчёт однополых браков? Так всё просто — социализировались то они на тех же сказках о принцах на белых лошадках, мелодрамах и душераздирающих песнях. Им тоже хотелось верить, что любовь существует, а дальше в дело вступает самовнушение. Таким образом и получалось, что Осаму, не получивший этот аспект общемирового опыта в связи с крайне паршивым детством, в котором тёплым чувствам места не было, думал, будто бы любви не существует. Или же конкретно он попросту не был способен её ощущать. Неполноценный человек во всей его красе. И как бы ни хотелось того признавать подростку в черном облачении, нажимающему на спусковой крючок раз за разом, опустошающему пистолетную обойму в давно почившего солдата, Дазай любил людей. Но не в романтическом значении. Он испытывал привязанность к членам агентства, дорожил дружбой, наблюдал за робко держащимися за руки подростками на станциях метро, гладил котов на пристани и улыбался маленьким детям. Однако так ни разу за свои 22 года не испытал то щемящее чувство в груди, о котором трепались романы в мягких обложках. Всё было не то и не так. Никто не мог полностью его понять, никому нельзя было раскрыться до мельчайшей детали. Ближе всех в своё время подобрались Чуя и Одасаку, но они навсегда останутся в графе «друзья», пусть и выделены жирным шрифтом. С одними было скучно, другие забавляли, но не вызывали никакого желания даже за руки взяться, что уж там про остальное. Секс, кстати, переоценён. Ага, приятно, но, опять же, без «тех самых глубоких чувств» дельце это скука смертная. В общем, бульварщина всё врёт, кино снимают душевнобольные, стихи пишутся в нетрезвом виде, а певцы чередуют в себе каждое из этих качеств по кругу. В конечном счёте нет никакой романтики. Так думал Дазай почти всю свою осознанную жизнь. А потом появился он. Точнее будет сказать, сначала появилась кровавая дорожка, по которой, вынюхивая и облизываясь в предвкушении, его нашёл Осаму. Или всё же он привёл Дазая по своей воле. Уже и не разберёшь. Просто однажды вечером в дверь общежития постучали, а вместо незваного гостя шатен обнаружил красивую коробку, обернутую кружевной лентой с подоткнутой под неё запиской. Приглашение на встречу с прилагающимся белоснежным костюмом для упрощения соблюдения дресс-кода. — Да-а-а-азай Осаму. — молодой человек в меховой шапке растягивал его фамилию с такой сладостью, будто он кот, лакающий парное молоко. — Очень приятно наконец познакомиться лично. — Хотелось бы сказать в ответ то же самое. — Дазай чуть свёл брови к переносице и вкрадчиво разглядывал появившегося из ниоткуда собеседника. Тот был высок, красив, а главное статен настолько, будто он наследный принц какой-нибудь Франции. Семнадцатый век, скажем. Невольно чувствуешь себя рыцарем, склонившим голову во славу его высочества под внимательным взглядом лиловых глаз. Черные пряди мягко огибали точеный овал лица, тонкие потрескавшиеся губы изогнуты в кривой усмешке, а голова чуть склонена к плечу. Осаму тоже изучают. Чувство, надо сказать, не из приятных. Словно лежишь на операционном столе и наблюдаешь за тем, как хирург потрошит твоё тело. Дазай не испытывал такого премерзкого чувства со времён ухода из Мафии. Далеко не каждый человек может одними глазами препарировать душу, но он и не был человеком. Демон. Достоевский. — Хм. — Фёдор остановил взор на чужих кудрях и принялся копошиться в карманах белоснежного тулупа. — Тебе стоит немного освежить прическу. Небрежно. — Могу сказать то же самое про твои манеры. — легко парировал детектив. — В таком случае промолчи. Достоевский сделал шаг вперёд, затем ещё один, медленно, но верно сокращая расстояние между ними. Осаму невольно напрягся, готовясь к нападению. К его сожалению, действий демона он не мог предвидеть с той же уверенностью, с коей созерцал жалкие попытки ему навредить от преступников или полиции. Дазай зря ждал подвоха, ведь Достоевский умел удивлять. Невесомым жестом Фёдор заправил выбивающуюся кучерявую прядь за ухо и закрепил конструкцию маленькой заколкой. — Так-то лучше. — Достоевский кончиком пальца провёл тонкую дорожку по лицу Осаму, очерчивая острые скулы. Дазай шумно вдохнул. Чересчур громко и неожиданно в первую очередь для себя. С этого момента всё, о чём он мог думать — «У него ледяные руки и чертовски красивые глаза». Потом была кровь. Не так много, сколько мог бы потерять очарованный трепетным жестом Дазай, но вполне достаточно, чтобы багровое пятно напрочь испортило новый пиджак. Этой подлости вполне могло бы хватить, чтобы родилась ненависть. Бога ради, достаточно было бы и гораздо меньшей патетики. «Бы». Для нормального человека всё именно так, в неполноценном же в тот самый момент, когда холодное лезвие вошло в его тело по самую резную рукоять, на свет появилось совершенно другое чувство. Как же долго он его не видел. Давний, но такой желанный гость. Интерес.

***

— Какая встреча, Фёдор. — Осаму приветливо помахал рукой приближающемуся парню. — Думаешь мне идёт? На Дазае шапка ушанка. Надо сказать, в ней чертовски жарко в японских-то температурных условиях. Одному Богу известно, как русская интервенция в ней ходит, не выпуская при этом пар из ноздрей на манер чайника. Но каждая наметившаяся капелька пота на затылке стоит выражения лица Достоевского. Однобокая улыбка с легким прищуром, нежность с примесью усмешки. Шедевр, коей стоило бы запечатлеть в мраморе и выставлять в самом роскошном музее мира. Королевская снисходительность. Великолепно. — Нет. — Фёдор расплылся в улыбке пуще прежнего. — Тебе ведь в ней жарко. Снимай, простудишься ненароком от сквозняка. Кто ж тогда со мной сыграет. И снова Демон подкрался слишком близко, нагло пользуясь оказываемым гипнотическим эффектом. У Дазая трещат нервы, гудит нацепленная маска беспечного шута на званном ужине. Он не может вынырнуть из омута фиалковых глаз, утонул в них по самый подбородок. Это не способность, исповедь работала безотказно, но тогда что же? В горле собирается ком, а дыхание вновь предательски сбивается. Смех, да и только. Осаму может контролировать сильнейших эсперов, целые организации, частоту собственных сердечных сокращений, при большом желании мог бы захватить власть в небольшой стране. И не справляется с легкими, стоит тонким узловатым пальцам потянуться к его лицу. Детектив поджимает губы и изо всех сил старается не отводить взгляд. Достоевский плавно стягивает шапку с кучерявых волос и водружает на её законное место. Не перестает лукаво улыбаться, когда повторяет тот самый жест. Висок Дазая обдает холодом, исходящим от чужих пальцев. Шатен знает, что не стоит отвлекаться, он прекрасно видел бликующий снайперский прицел в окнах дома напротив, понимал необходимость принять пулю. Но… Ладонь всё никак не собирается отстраняться, напротив, льнёт к коже всё сильнее, согреваясь от полыхающего жаром Осаму. Двум гениям не требуется никаких слов, всё понятно интуитивно. Две пары мерцающих глаз — коньячные и винные темнеют, повышая градус тел. Дазай вздергивает подбородок, вглядывается в кайму радужки. Теперь-то и на его губах играет подлая ухмылка. Достоевский больше не улыбается. Любуется, поглощает представшую картину до мельчайших деталей. Ведёт по тонкой шее ладонью, сжимает чуть сильнее, когда кожи касается шершавая поверхность бинтов. Задевает пальцем дернувшийся кадык. Очаровательно. Прикрывает глаза, чувствуя на собственном подбородке чужую ладонь. Позволяет приподнять его повыше, сглатывает скопившуюся слюну. Фёдор чуть выгибается в пояснице, прислоняясь ближе, останавливается в миллиметрах от приоткрытых губ. Чувствует разгоряченное дыхание. Первое касание, невесомое, на грани с миражом, которому вот-вот суждено рассеяться. Нежное и совершенно невинное. Губы Достоевского сухие, покрытые мелкими трещинками. Горячие, будто бы под ледяной оболочкой разверзается пышущий пламенем ад. Дазай не может удержаться, с нажимом прикусывает, оттягивает на себя, чтобы в ту же секунду слизать образовавшуюся капельку крови. Металлический вкус дурманит голову, заставляет желать большего. Фёдор шипит, царапает короткими ногтями горло. Осаму по-свойски укладывает свободную ладонь на тонкую талию, притягивает ближе, рывком прижимая Демона к груди, параллельно проталкивая язык дальше. Провокация удалась на славу. Достоевский хрипло стонет в самые губы. — Пора. — голос надламывается на полуслове, между Фёдором и Осаму тянется тонкая бликующая ниточка слюны. — Пожалуй. Осаму с сожалением отстраняется и вздыхает. Если бы всё могло быть по-другому, без перерывов и лирических отступлений, встреться они где-нибудь во Франции или Швеции, но… Впрочем, без Йокогамы и всех тех интриг, в которые они оба впутались по самое не хочу, было бы не так увлекательно. Дазай созерцает, как колышется черный плащ скрывающегося в переулках Демона, и стискивает челюсти. Пуля проходит навылет.

***

Интригующее начало, не правда ли? Неплохое такое показательное выступление. Было очень легко быть друг для друга особенными незнакомцами. Никаких обязательств и совместных планов, оправданий перед коллегами и тоскливого, навязчивого чувства предательства собственных идеалов. Всё немного усложнилось, запутываясь в колючий проволочный клубок, когда Осаму и Фёдор познакомились по-настоящему. Без пафоса скрещенных клинков острых умов, высекающих смертоносные искры. Банальное и практически человеческое «Какой чай ты любишь?» разбило все условности предполагаемой вражды. Заставило думать вдвое усерднее. Не так уж просто по-прежнему беспечно зевать на собрании Агентства, зная, что преступник, на поимку которого брошены все силы правоохранителей, сейчас отсыпается в твоей кровати. Не так уж просто отсыпаться в общежитии Агентства, зная, что твой партнёр выслушивает намётки стратегии по твоей поимке. Впрочем, эти молодые люди и не искали легких путей. Хотя, что уж тут греха таить, укрываться в самом неожиданном месте — классический приём. И очень забавный. Вообще вся ситуация комична до предела, но только если размышлять о ней постфактум. Прошлым вечером было не до смеха, хотя шутка была вполне себе неплохой. «— Агентство тебя поимело, Достоевский.» Фёдор давится стоном и выразительно смотрит из-под полуприкрытых век на нависшего над ним Осаму. Уверяю, это последнее, что ожидаешь услышать в таком положении дел. Я имею ввиду, когда член твоего партнера упирается тебе в задницу, а на животе тонким липким слоем собственная сперма. С одной стороны — «Вау, Дазай способен шутить даже с затопленными возбуждением глазами». С другой — «Мой гениальный парень просто, блять, идиот». За последние пару месяцев флёр загадочности дешевой мелодрамы растворился, будто и не было его никогда. Звон стали сменился мягким пледом на худых плечах, а надменный взгляд нежным касанием узловатых пальцев, помогающих с накладыванием бинтов. К сожалению всё, что Достоевский заварил, не могло исчезнуть с той же легкостью. План продолжил бы работать сам по себе, даже если бы Фёдор отрёкся от него самостоятельно. Ну и физиономия его из международного розыска тоже по мановению руки не исчезнет. Исчезнуть могли бы Дазай и Достоевский, наплевать на судьбу мира и покинуть Йокогаму по поддельным документам, которых у обоих водилось в избытке. Однако, было одно жирное «но», ставящее крест на всей затее. Звали это «но» Эдогава Рампо, который бы им спокойной жизни не дал даже на другом континенте. Также были «но» чуть менее значимые, тем не менее также мешающие дезертирству: Мори, Фукудзава, Сакагучи… Возможно, Достоевский немного переборщил с количеством и качеством своих врагов. Бога ради, кто же знал, что выйдет вот так. Что Дазай окажется невообразимо красив, обворожительно остроумен и таким… Дазаем Осаму. С его мягкими кудрями, острой улыбкой и внимательными глазами. Что детектив окажется его моментальной казнью за все грехи. Что шатен выведет его на деревянный помост, нежно усадит на колени перед вычурной конструкцией, поцелует в макушку и уложит щекой на шершавую подставку. А потом нажмёт на спусковой рычаг, и тяжелое лезвие упадёт на шею Достоевского с высоты трёх метров, отсекая голову. — Заканчиваем во Франции. — Осаму крутит в руках гладкую шахматную фигурку и задумчиво трёт подбородок. — Нет. Никаких лягушачьих лапок. — Достоевский кривится, глядя на собеседника поверх фарфоровой чашки. Чай жжет горло, зато отлично согревает внутренности. — Орден? — Они мне должны, договоримся. — Осаму приземляет наконец приземляет ферзя на доску. — Ничья.

***

Погода на зашедшемся трещинами парапете Мерсо под стать Дазаю. Никакая. Здесь нет ветра, дождя, снега, дня и ночи. Здешнее правительство постаралось на славу, создав полную изоляцию особо опасных преступников от мира. Осаму бы и не догадался о времени суток, года или стране нахождения, если бы не послания от Сакагучи. Что ж, Фёдор прав, Франция теперь не по душе и Дазаю. Чуя смешно кривится рядом в попытке содрать с себя намертво приклеенные клыки. Осаму механически предлагает ему оставить как есть, чтобы не тратиться на антистеплер. Сам Дазай нервно теребит посеревшую ткань тюремной робы. Контроль сердца — сложный трюк, требующий безусловной концентрации. Сцепленные зубы скоро начнут дробиться друг о друга. Удар-пауза-удар. Скажем, 85 ударов в минуту. Сойдёт. Осаму пилит глазами завертевшиеся лопасти вертолёта и провожает взглядом Демона. Через долю секунды Мерсо дребезжит и крошится, осыпаясь камнями под ноги. Дазай знает, что всё не по-настоящему, но легче от этого не становится. Лицо подменяется восковой маской, норовящей сползти со лба. Время пошло на секунды. Слишком рискованно. Гоголь возникает слишком рано. Осаму не успевает унять предательскую дрожь в ладонях, когда подцепляет ледяную конечность, отделенную от тела. Такие знакомые пальцы с поддернутыми заусенцами. Белое полотно с проступающими сине-зелеными венами и остатками белоснежной робы, окроплённой кровью. Дазай повидал много мерзкого, большинство вершил собственными руками. Но это было чересчур. Детектив поскорее всучил Николаю руку и тяжелыми шагами поплёлся к Сигме. Наклонился как можно ближе, пряча глаза за свисающей чёлкой. Невесомо водит пальцами, не касаясь кожи. Нельзя обнулять, рано. Чуя что-то бормочет, Осаму остается только колко подшучивать над бывшим напарником. Фёдор должен уйти из аэропорта как можно быстрее. Пусть Соединённое Королевство отделено бушующими порогами Ла-Манша, Дазай ощущает движение тяжелых стрелок Биг-Бена кожей. Тик-так-тик-так. Время вязнет, сгущается, переливается на свету оставшихся в целости прожекторов Мерсо. Скоро его можно будет мазать на хлеб и есть, не давясь. Дазай замирает и считает секунды перерывов, а затем облегченно выдыхает, царапаясь о непонимающий взгляд Накахары и сбившееся дыхание Сигмы. Достоевский успешно добрался до аэропорта. У них получилось. Дело за малым.

***

Вспышки голубых лент ослепляют отвыкшие от яркого света глаза. Дазай шипит и щурится. Обычно процесс проходит гораздо более безболезненно для него, однако на этот раз лёд исповеди задребезжал в сосудах и продолжил расползаться под эпидермисом колким морозным одеялом. — Достоевский… Мёртв? — Сигма осоловело крутит головой, не зная, как реагировать на столь специфичную компанию. — Он ведь… — Бессмертен, да не совсем. Кощей, утка, яйцо, иголка и всё в таком духе. — Что произошло? Так в двух словах и не уложишься. Особенно когда предельно торопишься покинуть окрестности чёртовой тюрьмы до того, как спецслужбы Франции наконец очухаются и прибудут восстанавливать порядок. Дазай поджал губы и картинно вздохнув простонал: — Совершил двойное самоубийство. Без меня, представляешь? Демон разбил мне сердце. — Наслаждаясь молчаливыми переглядами Чуи и Сигмы, по лицам которых по буквам бежала строчка «Ну всё, точно ебанулся», Осаму решил добить коронный трюк. — Господа, не желаете ли повторить тот же фокус со мной?

***

Технически, во всём виноват первый человек, решивший выцарапать свою угабугу куском щебня в пещере. Не научись общество письменности, безусловно социум огрёб бы массу проблем. Однако Дазай Осаму избавился бы от необходимости писать отчёты, а Куникида их проверить. Ну, и Книги бы тоже не было, раз уж на то пошло. В общем, ничегошеньки бы не мешало Дазаю заняться любимым делом, а именно всячески отлынивать от работы. А ведь где-то прохлаждается эспер, способный отматывать время вспять. Бездельник, хоть бы помог чем. — Дазай. — Доппо, говорящий что-то о необходимости восстановить репутацию, громко хлопнул по хлипкой столешнице. — Ты меня вообще слушаешь? — Нет. Осаму ловко увернулся от летящей в него линейки, сгрёб ворох бумаг и сунул их на соседний стол. С макулатурой на сегодня покончено. Право слово, нельзя же его заставлять работать на благо более несуществующей организации. К тому же, говоря о имидже и репутации, беглому осужденному за особо тяжкие стоило бы держаться подальше от агентства. Вернее, от людей, ранее в нём состоявших. Фукудзава-доно, скрепя сердце, был согласен. Дазай был полноправным членом их маленькой семьи, однако, пока всё не уляжется, ему бы стоило схорониться подальше от Йокогамы на неопределенный срок. Сведенья, которые мог предоставить лишь Осаму, изложены, стало быть, пора отправляться в путь. Писанина заняла чуть больше времени, чем шатен планировал. Просто в последний момент он всё же решил изложить действительно те события, что произошли в Мерсо, вместо своих обыкновенных бессмысленных каракулей, которые сдавал с довольным видом Куникиде предыдущие два года. Всё же на этот раз был шанс, что отчёты когда-нибудь таки пригодятся.

***

Перелет гражданской авиацией измотал до предела. Подумать только — двадцать часов парить над землей. Дазай, вообще-то, был согласен только на два. Увы, люди ещё не сообразили, как бы ускорить рейс Йокогама-Лондон до комфортного времени в самолёте. Ноги, скрюченные в неудобной позе, затекли. На пересадке в Франкфурте Дазай едва не покатился кубарем с трапа. Вот была бы потеха — пережил годы в мафии, бесчисленное множество серьёзных и не очень попыток распрощаться с жизнью, апокалипсис, и свернул шею, не справившись со ступеньками. Англия встретила мерзкой моросью, стремящимся снять с лица скальп ветром и под стать погоде угрюмой дамой. Симпатичная блондинка скучающим взглядом сканировала толпу стремящихся на выход прибывших, пока не наткнулась на искомую кучерявую макушку. — Боже, храни Королеву. — воскликнул Дазай, заставив девушку брезгливо скривиться. — Окажите милость, госпожа Кристи, ответьте: Неужели Ордену настолько нечего делать, что его глава повадилась встречать простых туристов? — Скромность тебе не к лицу. Я здесь, чтобы поручиться: ни одно твоё действие не останется в тайне до тех пор, пока твои ботинки разносят грязь по Англии. — Обижайте, японцы очень чистоплотны и всегда моют обувь. — Осаму театрально принялся крутиться, показывая подошвы. — Почти стерильно. Как поживает Её Величество? — Умерла. — Агата холодно поджала губы. — Надо же, как мы с ней похожи. Что ж, инсценировка собственной смерти была для Дазая не в новинку. Круиз по Европе — тоже. Однако, впервые всё представление было спонсировано не его безбожно обширными офшорными счетами. В следствии чего, разумеется, исчезновение гения Йокогамы было менее конфиденциально, но везде же должны быть недостатки, неправда ли? Дазай Осаму был убит рукой Достоевского в международной тюрьме для эсперов. Дабы отдать дань некому извращенному символизму, Дазай попросил написать в заказном отчёте о вскрытии, будто бы смерть наступила в следствии отсечения головы. Анго пытался спорить, но не смог долго держать оборону здравого смысла от на редкость болтливого Осаму. Пожалуй, за тот монолог Сакагучи услышал от бывшего друга больше слов, чем за предыдущие четыре года.

«На эшафот, палач, на эшафот!

Пусть мне оближет шею гильотина.

Я празднично раскрашу алым рот:

Последний вздох – парадная картина...»

Уютная квартирка в самом сердце Британской Империи стоила каждого потраченного пенни. С водопроводом, конечно, беда бедой, но что уж поделать, придется привыкать. Главное — был чудесный небольшой балкон с резной оградкой, большие окна и приличное отопление. Хотя, будь то даже халупа в гетто, по истине жилище красят его обитатели. — Слишком много пафоса революции в твоей бутафорской казни. — Слишком много яда на устах у мёртвого. Это же так романтично: ты и я на плахе, умерщвленные, но не забытые. — Мерзость. — парень скривился, пережевывая омлет. С ходу и не поймешь, это он о казнях или о завтраке. — Передай соль. Ха. О завтраке. Было бы глупо полагать, будто бы Демон Достоевский побрезгует кровавыми подробностями. А вот стряпней Дазая — вполне схоже с истиной. Отвращение к кулинарными, прости Господи, талантам Осаму близко к инстинкту самосохранения. Пока Фёдор пытался всеми силами спасти напрочь испорченные продукты, Дазай думал, что всё же было отличной идеей держать отношения в секрете. Кроме всех прочих причин, Осаму было куда проще не пытаться отыгрывать роль скорбящей вдовы, зная, что супруг прохлаждается в осином гнезде, слегка вороша Орден часовой башни. И такое скорое дезертирство Дазая не навлекло на себя подозрений. При другом раскладе кто-то мог бы заподозрить, что Осаму вовсе не пытается избавить агентство от проблем (хотя и это, безусловно, тоже), а стремится в объятия возлюбленного. Разыграть всё было непростой задачей. Чем дольше Достоевский и Дазай о ней размышляли, тем стремительнее скатывались в полемику относительно необходимых жертв. В один момент им даже показалось, будто бы действительно единственный возможный вариант — отдаться воле Господа. Но как бы не так. Главное правило достоверности смерти — чем больше надежных свидетелей, тем лучше. Мерсо в качестве сцены отпало по этой причине моментально. Одних Дазая с Чуей мало. Вот аэропорт — совершенно другое дело. Где ж ещё Фёдор сможет так демонстративно испустить дух? Дальше доработка и ещё раз доработка. Гении ломали головы связанными смирительными ремнями по пути в тюрьму, катаясь по скругленному полу мерцающих левитирующих шаров-камер, разыгрывая спектакль с Гоголевским состязанием. И наконец пришли к презентабельному финалу трагикомедии. За закрытыми кулисами, скрытыми от посторонних глаз, Дазаю и Достоевскому было уютно как никогда раньше. Жизнь за пределами интриг сказывалась на здоровье самым что ни на есть благоприятным образом. Если не замечать бездарно упавший на хвост Орден, можно сдуру решить, будто бы гуляющие по парку Сент-Джеймс молодые люди — обыкновенная парочка, вышедшая на променад после восхитительного обеда в Ритце. — Знаешь, я зря ругал Акутагаву за его способности в разведке. — Осаму лениво щурился, глядя на закатное солнце. — Тот мужчина в котелке бьёт все антирекорды слежки. — Будто ты против. — Фёдор удобно склонил голову на плечо Осаму и поерзал, принимая наиболее удачную позу. — Отнюдь. Кстати, не могу отдать должное твоим соотечественникам. Ни за что бы не догадался, что эта дамочка из ваших. — Она и не из наших. От неё за километр драниками разит. В общем, Земля вновь закрутилась в прежнем темпе. Утки, плавающие в пруду парка Сент-Джеймс, являющиеся экспертами в области политической напряженности, основываясь на хлебных крошках международных агентов, могут с уверенностью заявить: «Кря-кря-кря» Это же утки, чего вы ещё от них ожидали. Хотя Дазай уверенно заявляет, будто бы те хвалили их с Достоевским за прекрасный план побега от суеты. Фёдор же считает, что его супруг идиот, раз берется за дешифровку птичьих кряхтений.