Тень предательства, свет прощения

      «Когда небесный свод пойдёт незримой трещиной,       И память мёртвых станет тенью зловещей,       Четвёрка тронется в путь, где реальность крошится,       Туда, где былое с грядущим безжалостно скрестится.       Тот, кто предал и пал, принесёт искупление,       Тот, кто ненавидел, найдёт в нём спасение.       Смерть и Солнце удержат края мироздания,       Пока двое врагов не исполнят признание.       Гром и Пламя придут, чтоб замкнуть это звено,       Ибо старое зло в пустоте пробуждено.       Лишь если щит и клинок станут сердцем едины,       Мир не погибнет под пеплом вины».       Над Элизиумом никогда не заходило солнце, но сегодня тени в Садах Блаженных стали подозрительно длинными и острыми, как клинки. Казалось, что ещё немного и солнце опустится за горизонт, хотя, если поднять глаза в небо становилось понятно, что оно как и прежде ничуть не сдвинулось с места, оставаясь в зените. Происходило что-то злое, что-то с чем до этого никто и никогда не сталкивался.       Нико ди Анджело, будучи сыном владыки мертвы, почувствовал это первым. Стоя на веранде домика Аида в Лагере Полукровок, он резко обернулся к лесу. Воздух задрожал, приобретая болезненный фиолетовый оттенок, а из-под земли донесся звук, похожий на стон рвущейся ткани. Реальность истончалась.       — Что-то идет не так, — прошептал Нико. Его пальцы непроизвольно сжали рукоять меча из стигийской стали, он чувствовал все изменения, что происходили с миром теней, и эти изменения ему совсем не нравились. Холодок пробежал по спине вдоль позвоночника, чувство приближающегося Хаоса только усиливалось. Уилл Солас, стоявший рядом, коснулся плеча своего мальчика-смерти. Его ладонь была теплой, почти горячей, но даже этот свет не мог прогнать могильный холод, внезапно окутавший лагерь.       В это же время в тронном зале Олимпа боги спорили так громко, что гром сотрясал небо над всем Манхэттеном. От олимпийцев тоже не укрылся факт того, что первозданный Хаос пытается вырваться наружу. Разлом, возникший на стыке мира живых и мертвых, начал поглощать память мира. Древние сущности, стертые из истории, теперь просачивались сквозь трещины в пространстве, нарушая естественный порядок вещей.       — Нам нужен тот, кто знает изнанку предательства и цену искупления, — голос Гермеса дрожал, чего раньше никогда не случалось. — Тот, чья душа связана с этим разломом нитями Кроноса.       — Ты предлагаешь выпустить того, кто едва не сжег наш дом? — прорычал Арес, хватаясь за меч.       — Хочу напомнить, что ты тоже подвергся влиянию Кроноса и предал нас, — как бы между прочим вмешался в беседу между своими родственниками Аид, что до этого всячески старался держаться в стороне от любых семейных разборок.       — Я предлагаю дать шанс тому, кто заплатил высшую цену, — начал Посейдон, продолжая мысль, которую пытался высказать Гермес, но был нагло прерван вспыльчивым богом войны. — Перси не справится один. Ему нужен щит, который уже однажды был разбит, а после восстановлен.       В глубокой тишине Элизиума, под сенью золотых тополей, Лука Кастеллан открыл глаза. Он не чувствовал боли от смертельной раны — той самой, что он нанес себе сам на Олимпе. Он чувствовал лишь бесконечную пустоту и слышал тихий шепот, зовущий его по имени. Перед ним появился призрачный образ Хирона.       — Лука, — печально произнес кентавр. — Твой покой окончен. Миру снова нужен герой, которого он проклял. Лука горько усмехнулся, поднимаясь на ноги. Его призрачная форма мерцала, отражая неспокойное небо.       — Если мир зовет меня, значит, Перси Джексон снова ввязался в историю, — ответил он, и в его голосе прозвучала забытая сталь. — Из которой не может выбраться сам.       В этот момент в Лагере Полукровок Перси проснулся от порыва ледяного ветра, ворвавшегося в хижину Посейдона. На его тумбочке стояла старая фотография, и лицо Луки на ней на мгновение вспыхнуло золотым светом. Как бы Перси не злился на Кастеллана, но от фотографии избавиться не мог, да и не хотел, ведь оттуда на него смотрел прежний Лука, который обучал ещё совсем ничего не понимающего Перси фехтованию. На фото был тот Лука, который был готов отдать жизнь ради спасения друзей.       Пророчество пришло в движение. Ткань мира начала рваться, и только те, кто познал путь от ненависти до любви, могли удержать её от окончательного краха.